История вопроса

Сеймур Мартин Липсет родился в 1922 г. и сейчас, в воз­расте 83 лет, является наиболее влиятельным политическим социологом в США, если не во всем мире*. Он обладал осо­бой склонностью к формулированию общих перспектив по­литического поведения в рамках сравнительного анализа и часто соотносил свои выводы с «классикой» теории, раз­рабатывая тезисы Алексиса де Токвиля, Макса Вебера, Ро­берта Михельса, Толкотта Парсонса, а порой и Карла Марк­са. Также он комбинировал макроперспективу с важными направлениями исторической эволюции, например в своих книгах о Северной Америке «Первая новая нация» («The First New Nation», 1973), «Континентальный раздел: цен­ности и институты США и Канады» («Continental Divide: The Values and Institutions of the United States and Canada», 1990) и «Американская исключительность: обоюдоострый меч» («American Exceptionalism: A Double-Edged Sword», 1996). Во многих случаях Липсет привлекал к себе вни­мание удивительными наблюдениями, которые либо под­тверждают, либо (чаще) оспаривают ранние теории других

Л ипсет скончался 31 декабря 2006 г. — Прим. пер.

исследователей благодаря применению совершенно нового подхода, исходящего из анализа весьма значительных объе­мом данных. Это верно, например, в отношении книги «По­литический человек» («Political Man», 1959), которая кри­тикует мнение о превалировании демократических устано-вок в среде рабочего класса и объясняет рождение фашизма и терминах «центризма-экстремизма». В этой работе Липсет представил данные, которые раскрывают взаимосвязь меж-ду экономическим процветанием и стабильностью/ростом демократии. Многие неомарксисты расценили это как про-вокацию, т. к. предпочитали видеть возникновение демокра-тии там, где идеалы сильны, власть находится в руках рабо­чего класса, а капитализм пребывает в состоянии упадка.

В последние годы Липсет сосредоточился на переосмыс-лении собственных базовых теоретических предположений, но в последнюю очередь — путем анализа общего упад­ка социалистических партий в демократических странах, краха демократий в бедных странах и поражения совет­ского коммунизма и других диктаторских режимов после 1974-1989 годов.

Стейн Роккан (1922-1979) родился в местечке Воган (Лофотенские острова, Норвегия) и вырос в Нарвике (Нор­вегия). Во время Второй мировой войны учился в универси­тете Осло, где добился блестящих успехов в изучении нор­вежской и французской филологии (оценка — 1,4). В 1948 г. Роккан получил степень магистра философии, защитив дис­сертацию под названием «Обращение к истокам. Введение в изучение социальной и политической философии Дэвида Юма» («The Appeal to Nature. Prolegomena to a Study in the Social and Political Philosophy of David Hume»). В качестве ассистента философа Арнэ Нэсса он работал над проектом ЮНЕСКО по изучению демократии, одним из результа­тов которого стало издание книги «Демократия в усло­виях мировой напряженности. Симпозиум ЮНЕСКО» (« Democracy in a World of Tensions. A Symposium prepared by UNESCO», 1951). Побывав на стажировках в Париже и Лон­доне, он прожил год в США, где стажировался в нескольких университетах. Затем работал в Институте социальных ис­следований, а позднее — в Институте им. Кристиана Ми-

58

59

кельсена (оба — в Бергене). Написав статью о взаимосвязях между философией и бихевиористскими исследованиями «Взгляды, возникшие под воздействием бихевиористской теории в истории политической мысли» («Views Inspired by Behaviour Theory in the History of Political Thought», 1952), Роккан оставил философию и переключился на ис­следования в области политической социологии и макро­истории, где постепенно обрел солидную международную репутацию. Роккан и Липсет внесли значительный вклад в развитие науки не только как ученые, но и как менеджеры, т. к. возглавляли международные организации в области со­циологии (Международная социологическая ассоциация) и политологии (Международная ассоциация политических наук).

В 1950-е гг. внимание международной политической науки и социологии было сосредоточено прежде всего на возникновении многочисленных государств на терри­тории бывших колоний; также привлекало внимание фор­мирование государств и наций внутри «старых» демокра­тий. Во время работы в ЮНЕСКО и в частых поездках по разным странам Роккан установил контакты со многи­ми исследователями и вскоре стал авторитетным участ­ником нескольких влиятельных исследовательских групп. Это сообщество было для него источником многих важных идей. Роккан стал инициатором проведения нескольких специализированных симпозиумов, в процессе которых он постепенно разработал то, что в итоге стало его «моделью Европы», и концентрировался на последовательном объяс­нении длительных эволюционных тенденций в европей­ской политике. Последние включали в себя образование государств и наций, эволюцию партийной системы через выбор участников, вовлеченных в отдельные исторические «революции», а также зарождение и развитие демократии в различных условиях.

Теория отвердения была обоснована Рокканом в двух важных статьях, в которых исследовались современные ему система представительства интересов и система выборов в Норвегии: «Количественная демократия и корпоратив­ный плюрализм» («Numerical Democracy and Corporative

Pluralism», 1966) и «География, религия и социальный класс» («Geography, Religion and Social Class», 1967). Обе статьи были посвящены структурным конфликтам между регионами и социальными классами и тому, каким образом эти конфликты отражаются на поддержке политических партий и изменениях в системе управления в Норвегии. Тенденции, возникшие в результате этой эволюции, на­ряду с необычайной стабильностью, характеризовавшей, как обнаружил Роккан, норвежскую политику начиная с 1920 г. (безотносительно к бурному росту Партии труда в Норвегии в 1920-х и 1930-х гг. с соответствующей поте­рей позиций Либеральной партией), образовали элементы того, что он рассматривал как норвежский фон для «пер­спективы отвердения». Несмотря на многочисленные по­трясения, вызванные коммунистической радикализацией рабочего движения, образование небольших центристских партий и подъем крайне правых, существующие институты были в достаточной мере консолидированы для того, чтобы сопротивляться глубокой трансформации и изменениям. Даже после перехода от сельскохозяйственного к высоко­развитому промышленному обществу и далее к такому типу общества, которое характеризуется развитием сферы обслу­живания, традиционные институциональные альтернативы существовали вплоть до появления новых политических проблем («политика проблем»).

Период, когда была выдвинута теория отвердения, был отмечен прочным политическим консенсусом («дискуссия о конце идеологии»), и с 1945 г. вплоть до конца 1960-х гг. норвежская политика характеризовалась парламентской стабильностью и отсутствием расхождений по вопросу об альтернативных ценностях. Казалось, что такая ситуация сохранится и в будущем. В то же время тезис был тесно увя­зан с представлением о том, что широкое распространение национальных демократических государств в Европе после Первой мировой войны приведет к отвердению комплекса тесно взаимосвязанных между собой институтов: отверде­нию электоральных и парламентских систем, государствен­ных границ, государственных конституций и т.д. В силу этого отвердение партийных систем связывалось с «засты-

61

60

ванием» ряда параллельных, взаимозависимых политиче­ских обстоятельств.

Теория отвердения была сформулирована в том же духе, что и другие «классические» теории Роккана: теория «ко­личественной демократии — корпоративного плюрализма», тезис «центра-периферии» и тезис об «индексе поляриза­ции». Они были представлены скорее как объекты для по­следующего исследования, а не как выводы по результатам длительных дискуссий о других проблемах и данных. Этот подход был характерен и для исследовательского стиля Роккана: он постоянно менял свои модели в новых статьях и применял свои самые важные догадки к множеству раз­личных контекстов. Он не написал ни одной монографии в традиционном смысле этого слова, или главы, или статьи больше 40 страниц.

Формализация — точное определение

Тезис об отвердении требует ряда точных формулиро­вок и позволяет нам сделать серию плодотворных выводов. В этом заключается как его сила, так и слабость. Я покажу это посредством формализации трех «моделей» отверде­ния.

а) Стабильность связи между социальными расколами и партийными предпочтениями индивидов. Одни и те же социальные классы голосуют за одни и те же партии. Это связано с идеей, что «отвердевшие» социальные расколы приводят к формированию стабильных партийных альтер­натив («теория зеркала»). Партийные силы медленно под­страиваются под изменения социального/профессиональ­ного состава населения/класса. Такова упрощенная версия «теории зеркала».

На рис. 2.1 этот вывод иллюстрируется данными двух из­бирательных кампаний (одна проходила в 1920 г. — «точке отвердения» — другая в 1960-х гг.) с участием трех партий (Р_р| S_p и Т_р). Социальная структура представлена тремя традиционными секторами производства: первичный — P_s, вторичный — S_s и третичный — Т.. Период 1920-1960 гг. де­монстрирует значительное сокращение сектора Р, в то вре-

62

Рис. 2.1. «Теория зеркала» — партии напрямую отражают социальную структуру

мя как сектор S_s остается практически неизменным, а сектор Г переживает бурный рост. Теория отвердения прогнози­рует, что те же партии будут представлять те же социаль­ные расколы (вышеупомянутое «зеркало»/«отражение»). Описываемая модель подтверждает данное предположение, поскольку партии представляют сложившиеся социальные расколы, хотя и в изменившихся пропорциях: партия Р демонстрирует некоторую «избыточность» по отношению к представляемому сектору, репрезентация партии S_p про­порциональна, в то время как партия Т демонстрирует «де­фицит». Для достижения «полной пропорциональности» нужно, чтобы прошло некоторое время, необходимое для преодоления внутренней инерции развития. Новых пар­тий не возникло, а старые не «обменялись местами» в сво­их отношениях с сегментами общества/расколами, которые

они представляют.

б) Стабильность партийных альтернатив/партийной системы. Партии и партийная система 1960-х гг. явля­ются теми же (по организации и программе/идеологии), что и партии 1920-х гг., и поддерживаются теми же ин­ституциональными структурами (демократическими ин­ститутами). Система продолжает оставаться в состоянии равновесия (соревновательного рынка) в основном благо­даря «отходу» партий от их первоначальной социальной

63

Рис. 2.2. «Модель течения» — динамизм партийного самоукрепления

структуры/расколов и наличию в партиях и институтах механизма самоукрепления. Внешние (экзогенные) фак­торы также играют свою роль, заставляя партии частично адаптироваться и частично включать в свои программы новые политические вопросы. Это происходит посред­ством внешних побудительных толчков к объединению и общего распространения новых моделей, производящих одинаковые изменения в различных партиях. Но тезис об отвердении предполагает, что динамика системы оста­ется такой же при условии, что существующая демокра­тическая система не меняется («конечность системных альтернатив»).

На рис. 2.2 я сделал набросок «модели течения», иллюст­рирующий этот процесс. В момент утверждения демокра­тии, вследствие неодинаковых контекстов историческо­го развития, в государствах формируются отличные друг от друга социально-экономические структуры и процессы государство- и нациеобразования. В этом мы видим ли­нии политического и социального конфликтов, которые заявили о себе уже до 1920 г. внутри сложившейся систе­мы партий. После утверждения демократии они институ­ционализировались внутри данной партийной структуры.

64

Эта структура охватывает механизмы самоукрепления, которые поддерживают и адаптируют институциональный каркас партийной системы, в то же время позволяя парти-ям «отрываться от корней» - первоначальных социальных расколов. Время от времени внешние импульсы оказывают давление на систему, но в соответствии с тезисом система остается стабильной при условии сохранения демократии как таковой.

Рис. 23а. Совокупная и индивидуальная неустойчивость с амплитудой вокруг стабильной оси равновесия

Рис. 23б. Неустойчивость без равновесия

65

в) Стабильность партийных систем. Тенденция к равно­новесию в двух-, трех- и многопартийных системах в 1960-е гг. осталась такой же, какой она была в 1920-х гг.,— равнове­сие в парламентских/политических решениях (институ­циональное «замыкание»). Непостоянство сведено к задан­ной амплитуде (долгосрочным изменениям по отношению к среднему значению) благодаря рыночному механизму со­ревновательности. Фракционализация партий происходит в определенных рамках или остается стабильной.

На рис. 2.3 я проиллюстрировал данный вывод посред­ством двух диаграмм. Диаграмма вверху показывает пере­мены в совокупной и индивидуальной неустойчивости от одних выборов к другим, но в пределах фиксированной амплитуды относительно среднего значения изменений, происходящих на выборах в целом. Иллюстрация составле­на таким образом, чтобы продемонстрировать, что уровень индивидуальной неустойчивости (перемены предпочте­ний самих избирателей от одних выборов к другим) выше I уровня совокупной неустойчивости (смена национальной поддержки различных партий от одних выборов к дру­гим, иногда описываемая как «качание»). Рисунок внизу иллюстрирует общую неустойчивость, которая не соотно­сится ни с одним из заданных образцов, т. е. партийная си­стема нестабильна по самой своей природе. Таким образом, теория отвердения допускает различные степени неустой­чивости без утраты своей актуальности, которую она теря­ет в случае, изображенном на нижней диаграмме. Таковы лишь три из множества выводов, которые могут быть сде­ланы в ходе апробации теории. При проведении детально­го, удовлетворяющего требованиям, анализа необходимо указывать, как они взаимосвязаны. Каждый из них описы­вает основные гипотезы, подразумеваемые самой теорией отвердения.

Всеобщность и проверяемость. Критика

После введения в научный оборот теория отвердения являлась, вне всякого сомнения, наиболее часто обсуж­даемой теорией в сфере партийных исследований: «Ин-

66

теллектуальное воздействие этой модели может быть определено как весьма значительное. Она была и остается политико-социологической моделью политических рас­колов, на которую должно ссылаться большинство ра-бот, посвященных соответствующей тематике» [Knutsen 15)88: 156]. Но вопросы о том, насколько широко эту мо­дель можно рассматривать как закон/теорию, а также о ее общем научном статусе были предметом оживленной по-лемики. Является ли рассматриваемая теория не более чем эмпирическим наблюдением, основанным на двух моментах во времени, или же представляет собой общую гипотезу о длительных взаимосвязях? Объектом дис­куссии является не только то, как сами Липсет и Роккан трактовали точное содержание своей работы, но также и то, как следует интерпретировать этот текст незави­симо от их мнения. Например, Уолинец даже использо-вал выражение «метафора Липсета и Роккана» [Wolinetz 1988:296].

Юхан Любек придерживается точки зрения, согласно которой, используя термин «отражать», формулировка подразумевает, что партийные системы представляют со­бой одновременно зависимые (социальные расколы соз­дают партии/партийные системы) и независимые пере­менные (партии допускают существование расколов для того, чтобы «подогнать» общественную осведомленность

о них к соответствующим аспектам своей деятельности) по отношению к социальным расколам: «Липсет и Роккан в действительности не задавались вопросом о том, не пы-

таются ли сами партии использовать долгое время сущест­- вующие в обществе расколы или создавать новые измере­- ния расколов (либо сохранять видимость существования расколов, утративших свою актуальность) для того, что- бы продлить свое существование и поддержать внимание к себе» [Lybeck 1985: 106].

Одним из способов эффективной постановки пробле­мы, которая возникает в ходе дискуссии по поводу тео­рии отвердения, является устранение неясности термина «партийная система». Представления о «партийной ти­пологии» и о партиях «как системе» — две разные вещи.

67

В литературе было разработано несколько партийных классификаций. Современная традиция сравнительного анализа партийных организаций началась с М. Дюверже (1952), который различал в качестве главных типов «кокус-партии», «кадровые партии», «партии элиты» и «массовые партии». Позже к этому списку были добав­лены «всеохватные партии», «картельные партии», «пар­тии — электоральные машины» и т.д. Основными крите­риями для типологии были лидерство, состав, идеология, способы финансирования партии и тип проведения выборной кампании.

Классификация партийных систем (как «систем взаимо­действия, возникающих в результате межпартийной кон­куренции» [Sartori 1976: 44]) возникла на основании раз­нообразных критериев. Первоначально при разграничении учитывалась всего одна характеристика демократического государственного устройства, а именно количественный признак: выделялись двухпартийные и многопартийные системы. На одном конце шкалы также делалось разли­чие между «подлинными» однопартийными режимами, системами, включающими партию-гегемона, и системами с доминирующими партиями [Sartori 1984: 125, 217-238]. Затем количественная классификация была расширена в направлении более детального количественного деле­ния между системами с двумя партиями, двумя с полови­ной партиями, тремя-пятью партиями, многопартийными и сверхмногопартийными системами, которые, в свою оче­редь, разделялись по принципу наличия или отсутствия в них доминирующей партии [Ware 1996: 147-175]. Еще одним направлением развития стала разработка класси­фикации в зависимости от межпартийной конкуренции: центростремительные (по направлению к центру — уме­ренные избиратели) или центробежные (по направлению к идеологическим крайностям — поляризация) [Sartori 1984: 342-351]. Кроме того, были разработаны серии ин­дексов для измерения поляризации и фракционализации партийных систем. Эти индексы можно использовать в ка­честве индикаторов стабильности и сравнительного ха­рактера системы. Роккан (1969) одним из первых устано-

68

мил индекс поляризации (процентную поляризацию) для порнежской партийной системы: (Партия труда + Комму­нисты) + Консерваторы/Все избиратели. Сравним индекс поляризации Сигельмана и Ю [Sigelman, Yough Syng Nam l!)78|

Где x_i — это идеологическая позиция партии i, p_i — ее доля голосов, х — среднее значение идеологической позиции и системе, а п — число партий в электорате.

Соответственно в литературе о партийных системах было разработано много понятий и инструментов изме­рения, которые можно использовать для проверки тео­рии, подобной теории отвердения, даже если изначально они создавались с другой целью. Например, логически возможно представить появление других (новых) партий без изменения «партийной системы» как таковой. Изме­нения в степени фракционализации и центростремитель­ности не обязательно означают то, что «система» измени­лась. Сходным образом Любек утверждает, что «система» может продолжать функционировать так же, как она де­лала это до сих пор, по-прежнему «отражая» разделитель­ные социальные линии, несмотря на рост или сокращение числа партий.

Тесно связана с важным различием между партиями и партийными системами проблема определения понятия «стабильности» (метафорически «отвердения»). Будет чрезмерным упрощением предполагать, что партийная система во всех отношениях остается неизменной на про­тяжении двух фаз, изученных Липсетом и Рокканом. Здесь возможны многочисленные интерпретации стабильно­сти/равновесия: что партии могут принимать на себя «ту же функцию» внутри политической системы или что перераспределение избирателей остается таким же в отно­шении партий.

Не следует настаивать на семантической, лингвисти­ческой интерпретации оригинальной цитаты. Скорее мы

69

должны сосредоточиться на теоретическом аспекте, кото­рый имеет первостепенное значение для работ по полито­логии, а именно — на стабильности отношений между со­циальными разделительными линиями и партийной сис­темой.

Концепция социальной структуры и социального рас­кола/конфликта связана с проблемой объективных и субъективных критериев. Разработанная Карлом Марк­сом классовая концепция была основана на «объектив­ных» критериях: классы развиваются и способствуют возникновению «объективной» социальной структуры, внутри которой они постоянно находятся в конфликте друг с другом («классовая война»). Линия раскола про­ходит между теми, кто владеет средствами производ­ства, и теми, кто ими не владеет. Это соответствует двум партиям, разделенным одним расколом и защищающим свои классовые интересы. Принципиальная задача «пар­тии несобственников» (марксистов/социалистов) состо­ит в том, чтобы пробудить в рабочих осознание себя как класса. Эта партия стремится победить «партию собствен­ников» и, таким образом, изначально старается изменить («волюнтаризм») объективную классовую систему (со­циальную структуру/расслоение). Современные концеп­ции двух четко различающихся партий — «социалистов» и «буржуазии» — происходят из этой классической фор­мулировки.

Эти краткие пояснения призваны показать, каким обра­зом «объективная» социальная структура — представленная в форме политических расколов — часто вынуждена иметь дело с идеей об «осведомлении людей» («сделаем людей осведомленными о...») или «политизации» структурных разделений и принятия этого в качестве основы для идеоло­гических программ. Условия, которые убеждают партийные элиты принять заданные структурные ограничения, оста­ются неясными, и поэтому всегда будет вестись открытое соревнование за то. кому будет позволено определять, что является наиболее важным для данной социальной струк­туры. Таким образом, «объективные» социальные расколы одновременно являются и вопросом о том, насколько изби-

70

тели «социально разнородны», и о том, насколько хорошо партии/элиты способны политизировать этих избирателей ради собственной выгоды.

Как бы то ни было, статья Липсета и Роккана, наряду с другими работами Роккана, доказывает существование Кругах расколов — также основанных на «объективной» социальной структуре — в дополнение к тому, что выделил Маркс. Эти расколы перекрывают и перерезают рас­кол, возникший по вопросу о собственности на средства производства («поперечные расколы») [Party Systems and Voter Alignments 1967: 10-11]. Как отметил Мэйр, раскол по линии рабочий-собственник также породил более двух партий, поскольку интересы «несобственников» одновременно представляют коммунисты и социалисты | Mair 1997: 65].

В своей статье Липсет и Роккан говорят, что две револю­ции оказали особое влияние на формирование четырех чет­ких расколов, каждый из которых связан, по крайней мере и принципе, как минимум с двумя партиями; иными слова­ми, в состав любой партийной системы, в той или иной сте­пени испытавшей воздействие этих революций, будет вхо­дить восемь партий.

Национальная революция:

а) Раскол № 1: интересы центра vs интересы периферии (стан­дартизирующий контроль против региональных особенностей, например в языке/контркультуре): две партии.

б) Раскол № 2: автономная церковь vs государство в образова­нии (католическое образование против светского): две партии.

Промышленная революция:

в) Раскол № 3: аграрные интересы vs интересы промышленной буржуазии: две партии.

г) Раскол № 4: рабочие vs собственники: две партии.

Липсет и Роккан перечислили причины того, почему, за исключением нескольких партий, представляющих специфические интересы (религиозные и крестьянские партии), эти революции имели различные последствия в разных государствах. Они представили [Party Systems

71

and Voter Alignments 1967: 37-38] обзор восьми раз­личных партийных систем, но сохранили «основной на­бор» неизменным, объясняя разницу между ними по­средством анализа исторических и институциональных обстоятельств, на фоне которых шел процесс «отверде­ния» в 1920-е гг.:

«...затраты и бонусы за объединения, альянсы и коалиции. Вы­сокий репрезентативный порог и правила принятия основных решений могут увеличивать или уменьшать чистый "доход" от совместного действия, но интенсивность унаследованных враждебных отношений и открытость связей по линии раско­лов определят, работоспособны ли по-настоящему объединения или альянсы. Среди лидеров должен существовать определен­ный минимум доверия, а также должно существовать основа­ние, оправдывающее ожидания, что доступ к "властям предер­жащим" будет сохраняться открытым вне зависимости от того, кто побеждает на выборах» [Party Systems and Voter Alignments 1967:32].

Делая эту оговорку, авторы показывают, что «гипоте­за зеркала/отражения» в своей «чистой» форме не при­меняется и что «объективно существующие» расколы и партийную систему нельзя увязывать механически. Фоном здесь является общий закон/теория, изложен­ный в классической статье, в свете которого следует по­нимать часто упоминаемую «теорию отвердения». Этот закон/теория подразумевает, что в разных государствах партийная система «отражает» «объективные социаль­ные расколы» на фоне исторически сложившихся/совре­менных институциональных условий, а также действий элиты (политических акторов). В существующей лите­ратуре эти «предпосылки»/«условия» чаще всего упус­каются из виду, поскольку интерес преимущественно сосредоточен на двух вариантах «гипотезы зеркала» или на тезисе о неустойчивости. Другими словами, мы имеем закон/теорию, который объединяет три фактора: участни­ков, институты и социальную структуру. Элиты/партии должны избирать стратегии, укладывающиеся в рамки су­ществующих институциональных возможностей. В то же

72

самое время социальная структура накладывает разно­образные ограничения на то, что элиты могут политизи­ровать, и на то, как они могут политическими способами выразить линии конфликта.

Общую теорию подобного типа непросто проверить на опыте, но она обладает собственной очевидной силой, которая спровоцировала различные формы дискуссии и проверки. Одним из исследователей, который, вероят­но, активнее всех настаивал на более четком логически-эмпирическом уточнении содержания этого тезиса, яв­ляется Питер Мэйр. Он работал одновременно в двух направлениях: пытался сделать так, чтобы содержание теории звучало убедительнее, например посредством ис­пользования более емкой формулировки: «герметизация электорального рынка и стабилизация современной пар­тийной системы» [Understanding Party System Change in Western Europe 1990: 180], и превратить тезис в действен­ный теоретический инструмент для будущих исследова­ний партий [Mair 1997: 23 ff.].

Эмпирическая оценка. Заключение

В первые же годы после того, как была выдвинута теория отвердения (а точнее — ее интерпретация в качестве вы­ражения стабильности взаимосвязи между социальными расколами и выбором партии), она заняла прочные пози­ции в научной литературе. Используя большой массив эм­пирических данных (которых не было у Липсета и Роккана в период разработки их теории), в своей статье 1970 г. Роуз и Урвин показали, что в 1945-1970 гг. стабильность пар­тийной системы Запада в точности соответствовала схеме, описываемой теорией отвердения. Для оценки они исполь­зовали «показатель тенденций» (процентное изменение национальной поддержки каждой партии на протяже­нии нескольких выборов), а также «показатель неустой­чивости» (перераспределение избирателей между пар­тиями). Исследователи пришли к выводу, что, «какой бы индекс изменения ни использовался — измерение тенден­ций или несколько любых измерений колебаний, — карти-

73

на остается одной и той же: от одной выборной кампании к другой, от десятилетия к десятилетию или на протяже­нии жизни одного поколения электоральная устойчивость большинства партий в странах Запада в послевоенный пе­риод менялась очень незначительно» [Rose, Urwin 1970: 295]. Роуз и Урвин обратили особое внимание на высокий уровень стабильности в Скандинавских странах, хотя со­ответствующие черты были обнаружены и среди конти­нентальных партий и партий США.

Первоначально эти результаты нашли широкую под­держку, но Ю. Любек подверг жесткой критике постав­ленные цели и примененные методы, а также выводы, сде­ланные из использованного материала (см. аналогичную критику в статье М. Мэгьюри 1983 г. «По-прежнему ли существует постоянство?»). Любек утверждает, что ста­тистические методы неверно истолкованы, а проведенный анализ нельзя считать доказательным. По его мнению, ста­бильность, зафиксированная после 1945 г., сама по себе яв­ляется уникальной. Межвоенный период характеризовал­ся высокой степенью нестабильности и изменений в пар­тийных системах, а не заявленным Липсетом и Рокканом «отвердением». Следовательно, межвоенный период имел очень мало сходства с эволюцией, наблюдавшейся в Евро­пе в «золотые» годы реконструкции, когда экономика всех западных стран находились в состоянии неограниченного роста.

В своей работе Роуз и Урвин ссылались на раннюю статью, в которой рассматривали вопрос, насколько важ­ным в принципе для изменения партийных систем могло быть изменение классовых отношений. Например, верно ли, что чем интенсивнее сокращается численность рабо­чего класса по сравнению с другими профессиональными группами, тем меньше будет доля голосов, отдаваемых за лейбористские партии? Оказалось, не верно, и авторы сделали вывод, что процентные изменения в классовом перераспределении расколов не повлияли на структуру поддержки партий [Rose, Urwin 1969]. В этом отноше­нии для сравнения следует также упомянуть коммента­рии Липсета и Роккана, которые подчеркивали, что, хотя

74

со временем программы партий частично перестали со­ответствовать старой системе расколов и классовая доля уменьшилась, избиратели продолжали поддерживать эти партии [Party Systems and Voter Alignments 1967: 54]. Та­ким же было возражение Сартори, который утверждает, что «...партийные структуры, после того как они сфор­мированы, [действуют как] независимые системы кана-лизирования, движимые... собственными законами инер­ции» [Sartori 1969: 90]. Партии скрывают или искажают реальные изменения в классовой структуре, с тем чтобы сохранить контроль над «своими» избирателями. Именно по этой причине деление на левых и правых в политике по-прежнему остается столь важным (социалисты — несо­циалисты в норвежской терминологии).

Теория отвердения была «озвучена» всего за несколь­ко месяцев до студенческих бунтов в Париже в марте 1968 г. Эти волнения, наряду с иными международными обстоятельствами, поставили партийные системы Запада в 1970-е гг. перед совершенно новыми вызовами. Отра­жали ли эти события временную нестабильность («раз­группирование»), за которой должно было последовать возвращение к стабильности предыдущего периода («пе­регруппировка»), или они явились началом фазы «раз­мягчения», которая приведет к возникновению новых партийных систем [Wolinetz 1979; Flanagan, Dalton 1984:

13-14]?

Политическое развитие после 1970 г. имело две важные особенности: во-первых, образовались новые партии, уде­лявшие внимание новым проблемам/«расколам», во-вто­рых, наблюдался высокий уровень электоральной мобиль­ности (перехода от партии к партии) как реакция на эти проблемы. Знаменитое исследование Рональда Инглхарта «Тихая революция» («The Silent Revolution») 1977 г. на­глядно доказало, что такая перемена действительно произо­шла. Флэнеган и Далтон охарактеризовали эту эволюцию следующим образом:

«...новая повестка дня, разделяющая население развитых индустриальных сообществ по возрастным и образовательным

75

признакам. Более того, набор расколов по этим новым призна­кам резко пересекает старые экономические расколы. "Новые левые" формируются скорее из молодежи и среднего класса, чем из пролетариата. Вдобавок конец 1970-х и начало 1980-х гг. сви­детельствуют о консервативной контратаке в ответ на пробле­мы, поднятые "новыми левыми". Новая мораль способствовала возникновению нового набора консервативных социальных проблем, возрождению традиционных ценностей и нападкам на "государство всеобщего благосостояния"» [Flanagan, Dalton 1984:11].

Конкретным выражением этой перемены является об­разование партий «зеленых» почти во всех демократи­ческих государствах мира. Первая партия (Les Vertes — 1,3 %) была основана во Франции в 1974 г., затем ана­логичные партии возникли в Северной Америке, Японии и Новой Зеландии. По мнению Фердинанда Мюллер-Роммеля [New Politics in Western Europe 1989: 17], ко­торый одним из первых исследовал «зеленых», они «бро­сают вызов стабильности сложившейся политической конфигурации путем добавления "нового" конфликт­ного измерения к традиционной структуре расколов, характерной для партийной системы с делением на ле­вых — правых, без устранения изначальной структуры расколов». В Норвегии «зеленые» никогда не могли за­воевать плацдарм в партийной системе. Предпочитаемый ими организационный базис, с присущей ему «плоской, горизонтальной» структурой лидерства, часто делает эти партии неэффективными и фундаментально неста­бильными. Поэтому сложно делать какие бы то ни было прогнозы относительно будущей роли «зеленых» в изме­нении партийной системы. Германия является страной, в которой партии рассматриваемого типа приобрели наи­большее влияние, как с точки зрения популярности среди рядовых граждан, так и с точки зрения реального участия «Die Griinen» в правительственной коалиции в качестве партнера СДПГ.

Во многих странах на протяжении двух этапов «воз­рождения правого крыла» (1974-1980 гг. и с 1998 г. по на­стоящее время) можно увидеть успех популистов правого 76

толка. Он интерпретируется как результат действия раз­нообразных факторов, таких, как возросшая иммигра­ция, неудовлетворенность «государством всеобщего бла­госостояния» (особенно затратами на него) и общий призыв к сокращению налогов и пошлин. Норвежская Партия прогресса — типичный пример такой новой партии, с род­ственными организациями в Дании, Швеции, Финляндии, Ирландии и других странах. Австрийская партия свободы (Freiheitliche Partei Osterreichs) (Хайдер) и французский Национальный фронт (Front National) (Ле Пэн) принад­лежат к другой категории, базирующейся на особых на­циональных традициях, но имеют такой же популистский характер. При этом открытым остается вопрос, будут ли они оказывать долговременное воздействие на партий­ную систему и, следовательно, опровергнут ли они теорию отвердения.

К числу государств, в которых партийные системы изме­нились больше всего, относятся Италия, Япония и Канада. В 1990-е гг. в этих странах полностью разрушились старые структуры послевоенного типа и началась совершенно но­вая эра. Алан Вэр считает наиболее веским объяснением этого изменения конец «холодной войны». Крах коммуниз­ма в Восточной Европе привел к глобальной смене пред­ставления людей о враге и связанных с этим конфликтов, как на правом, так и на левом краях политического спектра [Ware 1995: 324-326].

Перемены в электоральной стабильности («неустойчи­вость») — важный показатель новых структурных перестро­ек внутри партийных систем. Эту неустойчивость можно измерить двумя способами: либо на основании изменения степени влиятельности партии от одной избирательной кампании к другой — «суммарная неустойчивость/совокуп­ная неустойчивость» (если все партии получают одинако­вую долю голосов от одних выборов к другим, то неустойчи­вость равна нулю), либо на основе циркуляции избирателей между партиями от выборов к выборам — «индивидуаль­ная неустойчивость/"чистая" неустойчивость» (если таких перемещений не зарегистрировано, то неустойчивость рав­на нулю).

77

В Норвегии Лэйн и др. обнаружили изменение поддерж­ки партий между выборными кампаниями 1965 и 1969 гг. в размере 17,6 %. Между выборами 1985 и 1989 гг. оно вы­росло до 30,3 % (суммарная неустойчивость). Одновремен­но индивидуальная неустойчивость возросла соответствен­но на 5,4 % и 19,1 %. Другими словами, неустойчивость су­щественно увеличилась. В заключении к анализу состояния четырех Скандинавских стран утверждается:

«Ни один из четырех результатов анализа не подтвержда­ет... знаменитую модель Липсета и Роккана о стабильных или "отвердевших" партийных системах... Дело не только в том, что суммарная и "чистая" неустойчивости избирателей достигли очень высокого уровня и остаются таковыми, но и в том, что традиционная система расколов, служащая моделью для элек­торальных предпочтений той или иной политической партии, не осталась незатронутой последними политическими измене­ниями. Система отношений между партиями и разными груп­пами электората соответствует модели разгруппирования боль­ше, чем модели отвердевшей партийной системы» [Lane et al. 1993: 226-227].

Крис Дешоуэр [Deschouwer 2001: 205-207] провел специ- альное исследование теории отвердения, сосредоточившись на изучении «отвердения» и «размягчения» партий и кон­фликтных линий в консоциативных (пилларизованных) го­сударствах — Нидерландах, Бельгии, Австрии и Швейцарии. В частности, он сконцентрировался на «механизмах» отвердения — например, на институционализации конфликтных линий в партийной системе. В соответствии с наблюдением Питера Мэйра консоциация описывается в точности как про­цесс принятия решений в демократиях, где имеются

«широкая коалиция [коалиции], громоздкие коалиции, коллек­тивное управление, практика взаимной поддержки (log-rolling), обоюдное вето, пропорциональность, автономия сегментов... жест­кий и детально зафиксированный набор правил... каждая новая проблема будет определяться, обсуждаться и разрешаться посред­ством приспособления к отвердевшей состязательной структуре... Такова своего рода динамика консерватизма» [Mair 1997:13].

78

В итоге Дешоуэр приходит к выводу, что консоциа­ция близка к тому, чтобы стать «жертвой собственного успеха» [Deschouwer 2001: 208]. Возрастающая «сегмен-гация»/пилларизация политики, следующей за социаль­ными расколами, привела к тому, что на каждый сегмент возложен беспрецедентный объем общественных задач, для выполнения которого требуются профессиональные «узкие специалисты». Они не принадлежат к «высшей элите», «поддерживающей систему», являются людьми с разнообразным прошлым, далеко не всегда ощущают себя связанными узами солидарности с тем сегментом, который обслуживают. Таким образом, каждый сегмент будет управляться людьми, которые, с одной стороны, постоянно укрепляют свою власть, с другой, подрывают особый характер системы. В то же время во всех четы­рех консоциативных государствах (в Швейцарии лишь и незначительной степени) зародились сильные оппози­ционные партии, которые критикуют и подвергают со­мнению целесообразность подобного государственного устройства, используя выгоды системы электоральной пропорциональности и субсидий, позволяющие с легко­стью получать общественное финансирование и находить место на политической арене. Яркими примерами деста­билизации являются успехи партии «старой» оппозиции Хайдера в Австрии и новой партии Фортёйна в Нидер­ландах.

Крах коммунизма в Восточной Европе в 1989 г. (и переход к демократии Греции, Португалии и Испании в 1970-е гг.) стал внезапным вызовом объяснительному потенциалу теории отвердения. Во всех коммунистиче­ских государствах партийные системы были искоренены властями предержащими, и в большинстве случаев их исторические корни были очень слабыми. Питер Мэйр придерживается мнения, что пройдет долгое время (де­сяти лет и примерно трех национальных выборных кам­паний недостаточно для установления электоральной конкуренции/рынка), прежде чем мы сможем определить форму отвердения и выяснить, произошло ли оно на самом деле [Mair 1997: 213-214]. Имеющийся на данный момент

79

опыт говорит, что для отвердения требуются неодина­ковые отрезки времени. Согласно Джеймсу Тулу [Toole 2000], в Венгрии и Чехословакии партийные системы уже «насытили рынок», а уровень неустойчивости и расщеп­ление многопартийных систем (фракционализация пар­тий) снизились. Это не столь очевидно в случае с Поль­шей, но изменения в избирательном законодательстве этой страны после начальной фазы затрудняют сравнение уровня неустойчивости до и после реформы. Все эти го­сударства имели функционирующие партийные системы до гитлеровской оккупации, но мы знаем, что в бывшей сверхдержаве России и «новых» восточноевропейских го­сударствах происходят важные изменения в партийных системах и во многих случаях еще не существует дей­ствительно работающей демократии (дополнительную информацию по этому вопросу с некоторыми оговорками см.: [Cotta 1994: 122-123]). Для региона в целом требует­ся больше времени, чтобы делать какие-либо выводы от­носительно отвердения и эволюции конфликтных линий в неокапиталистической системе.

Заключение. Существенные колебания электоральной поддержки партий в Норвегии с 2000 г. и новые влиятельные движения правых в нескольких европейских странах могут означать дальнейшую дестабилизацию партийных систем в «старых демократиях». В то же время почти все «старые» партии «выжили», хотя либо консолидировали свои усилия на ступень ниже — чуть выше или чуть ниже порога пред­ставительства, — либо объединились с близкими политиче­скими группировками, чтобы позиционировать себя на базе практически тех же программ, что и ранее. Это может свиде­тельствовать о двух тенденциях: с одной стороны, партий­ная система демонстрирует, что способна учитывать многие новые проблемы, порожденные развитием общества, т.е. измененные линии социальных конфликтов «заново интер­претированы/кооптированы» в старый институциональный каркас. С другой стороны, изменения, вызванные новыми конфликтами,— на примере постматериализма и правого популизма — не создали благоприятных условий для новых

80

партий, но стали влиять на партии через альтернативные каналы (например, через заинтересованные организации и средства массовой информации). Но это не означает, что теория отвердения должна быть отвергнута, скорее, отсут­ствуют некоторые условия для признания ее справедливо­сти. Партийные системы «отвердели» около 1920 г., потому что они адекватно реагировали на политическую напряженность, наблюдаемую в западных демократиях того периода. Отвердение повлияло на партийные структуры, существо­вавшие в разных странах, — в некоторых странах на двухпартийную систему, в других — на трех- или многопартийные системы, характеристики партий были обусловлены теми конфликтами, которые можно проследить в истории нациеобразования различных государств.

Развитие общества разрешило многие из этих конфликтов, но для нормального функционирования демократии были необходимы партии. В конце концов партии образовали «систему», характеризующуюся разнообразными форма­ми равновесия, но со времен Второй мировой войны не было никакого нового «потрясения», требующего создания новой системы. Напротив, после 1945 г. наступил период продолжительной стабильности («гиперстабильности» [Wolinetz 1988: 315]), существование которой можно объяснить опа­сениями, что изменения могут привести к возрождению хаоса времен войны и диктатуры (фашизма и коммунизма). Именно поэтому рассматриваемый двадцатилетний пери­од (1945-1965 гг.) был таким нестандартным (хотя связано это не столько с обострением конфликтных линий, сколько с сильной потребностью в стабильности). Следовательно, теория отвердения действует в изменяющихся условиях и на разных «уровнях стабильности», порожденных новыми вызовами. Однако такого рода вывод подразумевает риск «иммунизации» теории от критической проверки. Следовательно, было бы разумнее рассматривать ее как общую теорию, принципиально сосредоточенную на вызовах методологического и технического/эмпирического характера и порождающую многочисленные выводы, обладающие зна­чительным потенциалом и соединяющие микро- и макроуровни в области политической науки.

81

Литература

Alber 1989: AlberJ. Modernization, Cleavage Structures, and the Rise of Green Parties and Lists in Europe // New Politics in West­ern Europe. The Rise and Success of Green Parties and Alterna­tive Lists / ed. F. Muller-Rommel. Boulder; San Francisco; London, 1989. P. 197-213.

Bartolini, Mair 1990: Bartolini 5., Mair P. Identity, Competition and Electoral Availability: The Stabilization of European Electorates, 1885-1985. Cambridge, 1990.

Comparing Democracies 1996: Comparing Democracies: Elections and Voting in Comparative Perspective / eds. L. LeDuc, R. G. Ni-emi, P. Norris. Thousand Oaks, 1996.

Cotta 1994: Cotta M. Building Party Systems after the Dictatorships. The East European Cases in a Comparative Perspective // De­mocratization in Eastern Europe. Domestic and International Per­spectives / eds. G. Pridham, T. Vanhanen. London; New York, 1994. P. 100-127.

Deschouwer 2001: DeschouwerK. Freezing Pillars and Frozen Cleav­ages // Party Systems and Voter Alignments Revisited / eds. L. Kar-vonen, S. Kuhnle. London; New York, 2001. P. 199-215. Electoral Change in Advanced Industrial Democracies 1984: Elec­toral Change in Advanced Industrial Democracies: Realignment or Dealignment? / eds. RJ. Dalton et al. Princeton, 1984. Flanagan, Dalton 1984: Flanagan S.C., Dalton RJ. Parties Under Stress: Realignment and Dealignement in Advanced Industrial So­cieties // West European Politics. 1984. Vol. 7. P. 7-23. _ч Flora, Kuhnle, Urwin 1999: Flora P., Kuhnle 5., Urwin D. State Forma­tion, Nation-Building, and Mass Politics in Europe. The Theory of Stein Rokkan. Oxford, 1999.

Inglehart 1974: Inglehart R.L. The Silent Revolution. Ann Arbor, 1974.

Kirchheimer 1984: Kirchheimer O. The Transformation of West Euro­pean Party Systems // Electoral Change in Advanced Industrial Democracies: Realignment or Dealignment? / eds. R.J. Dalton et al. Princeton, 1984.

Knutsen 1988: Knutsen O. Partipolitiske skillelinjer i avansert indus-trisamfunn // Tidsskrift for samfunnsforskning. 1988. Arg. 29. S. 155-175.

82

Party Systems and Voter Alignments 1967: Party Systems and Voter Alignments. Cross-National Perspectives / eds. S. M. Lipset, S. Rok-kan. New York, 1967.

Party Systems and Voter Alignments Revisited 2001: Party Systems and Voter Alignments Revisited / eds. L. Karvonen, S. Kuhnle. London; New York, 2001.

Rose, Urwin 1969: Rose R., Urwin D. W. Social Cohesion, Political Parties and Strains in Regimes // Comparative Political Studies. 1969. No. 2. P. 7-67.

Rose, Urwin 1970: Rose R., Urwin D. W. Persistence and Change in Western Party Systems since 1945 // Political Studies. 1970. Vol. 18. No. 3. P. 287-319.

Sartori 1969: Sartori G. From the Sociology of Politics to Political Sociology // Politics and Social Sciences / ed. S. M. Lipset. New York, 1969.

Sartori 1976/1984: Sartori G. Parties and Party Systems. A Frame­work for Analysis. Cambridge, 1976/1984. Vol.1.

Shamir 1979: Shamir M. Stability and Change in Party Systems: A Cross-national Time-series Analysis: PhD diss. University of Minnesota, Minneapolis, 1979.

Sigelman, Yough SyngNam 1978: Sigelman L, Yough SyngNam. Left-Right Polarization in National Party Systems: A Cross-national Analysis // Comparative Political Studies. 1978. Vol. 11. No. 3. P. 355-379.

Toole 2000: TooleJ. Government Formation and Party System Sta­bilization in East Central Europe // Party Politics. 2000. Vol. 6. No. 4. P. 441-461.

.Understanding Party System Change in Western Europe 1990: Un­derstanding Party System Change in Western Europe/ eds. P. Mair, G. Smith. London, 1990.

Ware 1995: Ware A. The Party System of the Established Liber­al Democracies in the 1990s. Is This a Decade of Transforma­tion? // Government and Opposition. 1995. Vol. 30. No. 3. P. 312-326.

Ware 1996: Ware A. Political Parties and Party Systems. Oxford, 1996.

Wolinetz 1979: Wolinetz S.B. The Transformation of Western Euro­pean Party System Revisited // West European Politics. 1979. Vol. 2. No. 1. P. 4-28.

Wolinetz 1988: Wolinetz S.B. Party System Change: Past, Present and future // Parties and Party Systems in Liberal Democracies / ed. S В Wolinetz. London; New York, 1988. P. 296-320.

84