Формулировка оригинала

И в отношении технологии, и в отношении инвестирования сельскохозяйственная производительность на акр почти достиг­ла пределов того, что было возможно без индустриально-научных вложений, и рост населения поэтому неуклонно сокращал приба­вочный продукт сверх того, который был необходим для пропи­тания. При сокращении избыточного продукта в сельском хозяй­стве, падении дохода и спроса на душу населения, при сельскохо­зяйственной и транспортной технологиях, настолько хороших, что никакие простые усовершенствования невозможны, рациональная стратегия крестьянина и также торговца склонялась не столько в направлении использования облегчающих труд машин, сколь­ко в направлении экономии ресурсов и основного капитала [Elvin 1973:312,314].

Краткое объяснение

Эти утверждения Марка Элвина составляют попытку объяснить, почему китайская, индийская и арабская высо­кие культуры не испытали независимого развития в направ­лении современного капитализма и промышленной револю­ции, как произошло в Европе.

В производительности на единицу территории эти страны достигли предела того, что было возможно без использования индустриально-научной технологии. Рост населения сокра­щал избыточный продукт сверх того, который был необходим населению для выживания. Поэтому производство и спрос на душу населения упали, т.е. заработная плата снизилась.

603

С другой стороны, сырье и капитал становились все более и более дорогими и использовались для удовлетворения за­просов небольшой элиты. Сельскохозяйственные и речные транспортные технологии были уже настолько развиты, что возможностей для каких-либо простых усовершенствований не оставалось. Сочетание низких зарплат и высоких цен на сы­рье заставило фермеров и торговцев экономить на сырье и ка­питале, а не на трудовых ресурсах. Поэтому не было большой потребности в простых, трудосберегающих технологических усовершенствованиях, которые облегчили промышленную революцию в Европе. А достаточно ограниченная торговля предметами роскоши не обеспечивала никакого основания для капитализма западноевропейского типа.

Европа, напротив, даже до 1500 г. была богаче ресурсами относительно количества населения. Европейцы создали международную торговую систему, чтобы эксплуатировать эти ресурсы более эффективно. Благодаря великим геогра­фическим открытиям и последующему империализму евро­пейская экономика была в состоянии обеспечить для себя часть ресурсов других континентов, таким образом делая соотношение населения и ресурсов еще более благоприят­ным. Высокие зарплаты и дешевое сырье были стимулами для использования трудосберегающей технологии, а также привели к увеличенному спросу на товары.

История вопроса

Контекст этой теории — дебаты о развитии последних десятилетий. Было выдвинуто несколько теорий для объяс­нения того, почему некоторые страны стали индустриализи­рованными, в то время как другие все еще остаются «слабо­развитыми». Согласно многим из них, главная предпосылка экономического роста — обильное предложение дешевого сырья. До некоторой степени промышленно развитые стра­ны обеспечили его себе, эксплуатируя более бедные стра­ны. Однако широкомасштабная европейская эксплуатация ресурсов других континентов не начиналась до XVIII сто­летия, хотя в меньших масштабах велась с XVI в. Любая модель развития, основанного преимущественно на доступ-

604

ности ресурсов, должна будет объяснить, почему европейцы изначально демонстрировали высокую способность к экс­плуатации. Гипотеза английского историка Элвина — по­пытка найти исторические корни европейской эксплуата­ции ресурсов «третьего мира».

Отрывки, процитированные в первом разделе, взяты из книги Элвина «Модель китайского прошлого». Элвин ха­рактеризовал экономическую ситуацию в высоких культу­рах Азии в период 1500-1800 гг. как «ловушку равновесия высокого уровня». Схожие точки зрения были высказаны американским антропологом Леоном Стоувером в «Куль­турной экологии китайской цивилизации» и другими авто­рами, которые изучают индийскую и арабскую экономики, хотя они и не используют данный термин [Jones 1981].

Формализация — точное определение

Согласно теории, азиатские экономики попали в по­рочный круг, который сделал невозможным рост произво­дительности. Такой «ловушки», в терминологии Элвина, не было в европейской экономике. Фундаментальное объяс­нение этого различия лежит в соотношении население/ре­сурсы, часто называемом экологическим соотношением.

В простом выражении теория Элвина может быть резю­мирована следующим образом: рост производительности р = / (экологическое равновесие еЪ). Оба термина могут пониматься по-разному. Рост производительности может пониматься как увеличение урожайности на акр в год. Эко­логическое равновесие может пониматься как число людей на акр сельскохозяйственных угодий. Рост производитель­ности стагнировал в Китае в XIII столетии, когда лучшие сельскохозяйственные угодья на юге были заняты имми­грантами из густонаселенных северных районов.

Другой способ обобщить модель Элвина таков: капита­лизм + индустриализация = g (экологическое равновесие). В ситуации экологической неустойчивости капитализм не возникнет без помощи извне, экологическое равновесие яв­ляется необходимым условием для способности сообщества порождать капитализм и индустриализацию самостоятельно.

605

В нижеприведенной диаграмме делается попытка систе­матизации представлений Элвина (и Стоувера) о развитии европейского капитализма, с одной стороны, и китайского общества как политико-экономической системы — с другой.

Всеобщность и проверяемость. Критика

Способ, которым теория объясняет недостаток потен­циала для роста в экономических системах азиатских вы­соких культур, типичен для мальтузианской традиции. Как известно, Мальтус утверждал, что будет трудно или даже невозможно улучшить условия жизни широких масс, потому что рост населения поглотит любой прирост произ­водства. Однако прошедшие 150 лет показали, что Мальтус был неправ, по крайней мере в отношении Европы; в Европе рост производства был значительно выше, чем рост населе­ния. Экологическая модель предназначена для объяснения того, почему азиатские высокоразвитые культуры не могли самостоятельно создать технологию и систему торговли, ко­торые дали бы им возможность избежать мальтузианской «ловушки».

Мы должны подчеркнуть, что эта модель не является об­щей теорией экономического роста. Она просто стремится объяснить, почему современный капитализм и технология были сначала созданы в Западной Европе. Позже неевро­пейские культуры импортировали европейскую технологию и экономическую организацию, но теория не предназначена для объяснения того, почему это происходило в разное вре­мя в различных регионах.

Экологическая модель объясняет устойчивый европей­ский рост последних пятисот лет, указывая, что на протя­жении этого периода у Европы был более высокий уровень доступных ресурсов относительно размера ее населения. Однако это представление укрепилось только в течение по­следних двадцати лет. Перед этим недостаток потенциала роста в азиатских экономиках объяснялся различными от­ношениями между государством и человеком на двух кон­тинентах. Здесь мы представим две альтернативные объяс­нительные модели этой более ранней традиции, относящие­ся к Китаю.

Макс Вебер первым предпринял попытку глобально-исторического объяснения пути расширения европейской экономики за последние пятьсот лет. Оно было представ­лено в его великой работе «Хозяйственная этика мировых

606

607

II

религий». Первый том — известная «Протестантская этика и дух капитализма». Другие относятся соответственно к ки­тайской, индийской и иудейской религиям.

Исторические взгляды Вебера были идеалистическими, поскольку он рассматривал религию как фундаментальную причину зарождения европейского капитализма. Его теория о связи между протестантизмом и капитализмом настолько известна, что здесь она нуждается лишь в кратком упоми­нании. Как и иудейская и индийская религии, аскетиче­ский протестантизм считал мир полным греха [Gerth, Mills: 324-326]. Однако особенностью протестантизма была идея о том, что каждый человек с помощью собственного разума может понять план Бога относительно мира и что долг каж­дого — преобразование мира в соответствии с волей Бога. Ядром протестантизма и современной европейской идео­логии, следовательно, является желание преобразовать мир в соответствии с рациональными принципами [Weber 1968: 248].

С точки зрения Вебера, современный европейский капи­тализм являлся протестантским отношением к миру, пере­веденным в экономическую практику. Особенностью запад­ноевропейского торгового капиталиста было то, что он ин­вестировал существенную часть своей прибыли не в землю, не в правительственные должности или собственные пред­меты роскоши, но в свой бизнес, даже накопив значительное богатство. Этот реинвестиционный менталитет дал запад­ноевропейской деловой жизни своего рода внутреннюю ди­намику, недостающую в других частях мира. Здесь есть па­раллель между религией и экономикой — постоянная воля к преобразованию мира для того, чтобы человек мог извлечь выгоду в одном случае в виде спасения, в другом — в виде прибыли.

Согласно Веберу, типично западноевропейское желание преобразовать мир на рациональных принципах также оче­видно в династиях, которые начиная с конца Средневековья создавали европейские государства-нации. Особенностью этих государств было то, что управление ими было основано на писаных законах и государственные служащие прини­мали свои решения на основе непреложных правил, уста-

608

новленных самим монархом или его представительными ассамблеями. Это привело к юридической защите индивида и, в терминологии Вебера, сделало политическую систему «предсказуемой» [Gerth, Mills: 215-221]. Государства-нации Западной Европы, таким образом, приобрели то, что Вебер называет «рациональной» бюрократией и «рациональным» правосудием, которые гарантировали, что их субъекты ясно определили права в отношениях с государственной властью, а также создали правила для взаимоотношений между ин­дивидами, которые четко сформулированы и поддержаны государственной властью. Этот вид государства, основан­ного на юридической защите, создал благоприятные усло­вия для инвестирования в торговле и промышленности, так как у индивидуального капиталиста была государственная гарантия того, что контракты будут соблюдаться и, следова­тельно, можно быть уверенным в безопасности инвестиций и прибыли [Weber 1968: XXVII]. Особенное, религиозно обусловленное отношение к миру, таким образом, привело к специфической форме экономической организации — ка­питализму.

В отличие от этой модели, в Китае религия дала нача­ло совершенно иному отношению и к миру, и к обществу. Конфуцианство и даосизм рассматривают мир как хороший и гармоничный, поэтому задача человека — приспособление к космической и социальной гармонии. Вебер сформулиро­вал различие между китайской религией и протестантизмом таким образом: «Конфуцианский рационализм означал ра­циональную адаптацию к миру. Пуританский рационализм означал рациональное управление миром» [Weber 1968: 248]. Китайским купцам недоставало желания преобразо­вать мир, которое, с точки зрения Вебера, составляет основу капиталистического реинвестиционного менталитета.

По мнению Вебера, недостаток желания преобразовать мир в соответствии с рациональными принципами харак­теризовал также государственное управление. В Китае писаные законы существовали только для уголовных дел. В гражданском процессе решения принимались частично на основе обычая и частично — по усмотрению отдельного судьи. Государственное управление в незначительной сте-

609

пени работало на основе непреложных правил. Император­ские законы издавались в форме моральных наставлений [Weber 1968: 100-104]. Налогообложение было коррумпи­ровано и произвольно, сборщики налогов обычно собирали приблизительно в четыре раза больше официально преду­смотренного объема [Weber 1968:100-104]. Из этого следу­ет, что юридическая защита далеко отставала от Западной Европы и в отношениях между государством и человеком, и в отношениях между индивидами. Китай испытывал недо­статок в «рациональном» управлении и кодифицированных законах, которые были предварительными условиями для развития капитализма [Weber 1968:100-104]. Безопасность капитала и прибыли не соответствовала стандартам За­падной Европы, и поэтому китайские купцы использовали значительную часть своего дохода, чтобы получить землю, государственную должность или высокий уровень жизни. Китайская религия, таким образом, способствовала отноше­ниям, неблагоприятным для типичного капиталистического реинвестиционного менталитета, в то же самое время созда­вая государственную систему, которая предлагала неблаго­приятные условия для капиталиста.

В итоге взгляд Вебера может быть описан как идеалисти­ческий, поскольку он рассматривал религиозные отношения как фундаментальную силу, мотивирующую развитие. Он также был сторонником либерализма, так как рассматривал свободу идеологической, политической и экономической деятельности человека как предпосылку и для экономиче­ского роста, и для политической стабильности.

В период между двумя мировыми войнами некоторые исследователи начали использовать марксистскую теорию развития для сравнения социальных процессов в Европе и Азии. Маркс предложил шесть главных хронологических фаз исторического развития. Эта фазовая классификация была основана на способе, которым правящие классы при­обретали богатство или «прибавочный продукт». В египет­ских и месопотамских речных культурах это осуществля­лось через бюрократию, которая эксплуатировала крестьян посредством налогов и принудительного труда; с точки зре­ния Маркса, все люди были рабами под бюрократической

610

властью жрецов [Wittfogel 1957: 377]. Основной задачей бюрократов было строительство и обслуживание ирригаци­онных систем. Последующие фазы привнесли соответствен­но право владеть рабами, землей и капиталом как частной собственностью, которая стала основой эксплуатации в за­падноевропейских обществах. Однако в статье, озаглавлен­ной «Британское владычество в Индии», Маркс утверждал, что индийское общество все еще было на стадии «азиатско­го способа производства», когда британцы начали колони­зировать страну в XVIII столетии, и предположил, что эта система производства существовала бы неопределенно дол­го, если бы не прибытие британцев [Elster 1970: 45]. С точки зрения Маркса, это также применимо к Китаю и к другим азиатским речным культурам.

В чем тогда заключаются причины различий между со­циальным развитием Западной Европы и Китая? По этому вопросу самые выдающиеся исследователи в рамках данной традиции Виттфогель, Нидхэм и Балаш дают свои объясне­ния в русле традиционной марксистской модели. Начиная с так называемых «производительных сил», которые синони­мичны технологии, они движутся к «производственным отно­шениям», или отношениям собственности, и отсюда — к по­литическому/структурному и идеологическому развитию.

Сельскохозяйственная технология в великих речных культурах отличается от любой другой. В древние времена по крайней мере половина сельскохозяйственного произ­водства Китая зависела от ирригационных систем или ре­гулирующих паводок каналов [Wittfogel 1931: 291-300; ср.: Stover 1974:144-145], и источники проясняют, что сотни ты­сяч крестьян и заключенных преступников одновременно направлялись для строительства рвов и каналов [Balazs 1967: 18-19; Yang 1964:18-19; Stover 1974:157]. Крестьяне и зем­левладельцы были, таким образом, вынуждены принять су­ществование сильной государственной власти, способной к организации этих работ. Именно поэтому китайские го­сударственные служащие — мандарины — достигали такого господствующего положения, которое было бы полностью исключено в Европе [Wittfogel 1957: Chps. 2, 3; Balazs 1967: 169-171].

611

По этой же причине представители государства имели возможность препятствовать праву частной собственно­сти способами, которые очень отличались от тех, что были возможны в Европе. Земля время от времени конфиско­вывалась и раздавалась крестьянам. Очевидно, мотивом было стремление гарантировать, чтобы сборщики налогов

могли взимать максимально возможную часть сельскохо­зяйственной прибыли [Wittfogel 1957: 228 ff.; Balazs 1967: 200-201]. Право на торговый капитал и прибыль было еще менее охраняемым, по сравнению с правом торго­вать землей. Через обширную систему государственных монополий и лицензий мандарины могли обеспечить себе значительную часть прибыли от торговли солью, чаем, алкоголем и другими товарами. Налогообложение было произвольным, и, согласно Балашу, сборщик налогов мог конфисковать существенную часть капитала торговца, чтобы покрыть собственные расходы [Balazs 1967: 229; Balazs 1964: 61].

Развитие китайского государства отличается от западно­европейского вследствие того, что не было никаких консти­туционных ограничений власти императора и мандаринов [Wittfogel 1968: 88-95]. Поэтому Виттфогель назвал свою главную работу «Восточный деспотизм: сравнительное ис­следование тотальной власти». Как говорилось в отноше­нии Вебера, это также имело решающее значение для эко­номического развития. Юрисдикция мандарина над граж­данским процессом не была подчинена писаному закону. У китайских купцов поэтому не было ни гарантии того, что контракты будут соблюдаться, ни защиты от произвольно­го государственного вмешательства, которыми обладали их коллеги в Европе. Поэтому для первых было менее заманчи­во реинвестировать торговый капитал или улучшать эконо­мическую эффективность производства. Китайские купцы использовали значительную часть своего капитала, чтобы получить государственную должность или земельную соб­ственность, которая давала более надежный доход и более высокий социальный статус. Балаш указывает, что торгов­ля, рынки и городская жизнь в Китае переживали период своего самого значительного роста с 750 до 1250 г., иными словами, в период, когда китайская государственная власть была наиболее слабой благодаря тому, что иные народы ок­купировали северную часть страны [Balazs 1964: 64, 78].

В своем семитомном труде «Наука и цивилизация в Ки­тае» Джозеф Нидхэм исследовал связь между политической властью и идеологией. Его главное заключение: приблизи-

612

613

тельно с 0 года н.э. до XV столетия китайская технология была более эффективной, чем европейская. В конце этого периода европейцы заняли лидирующие позиции в техно­логической области, одновременно развивая современные методы естественных наук [Needham 1969: 190-191]. С точ­ки зрения Нидхэма, фактором, который позволил европей­цам занять лидирующие позиции, была специфическая при­рода классовых отношений в их обществе. По его мнению, современные естественные науки потребовали сочетания теоретической и практической работы, которое было найде­но только в торговом классе. В китайском обществе купцы находились под эффективной опекой мандаринов [Needham 1969:185-186]. Соответственно китайская философия и ре­лигия различали материю и идею таким образом, что начало и развитие современной технологии и естественных наук было невозможным [Needham 1969:176, 187].

В Европе, с другой стороны, тот факт, что сельское хозяйство требовало дождей, а не значительных ирригационных систем, создал основание для совершенно иного общества. Европей­ские землевладельцы в большей степени могли обходиться без сильной государственной власти. Власть правящих клас­сов — рабовладельцев, сквайров и капиталистов — в европей­ских обществах была основана на правах частной собствен­ности. В отличие от китайской системы, государственные служащие в Европе были просто представителями сквайров и капиталистов. Европейское дворянство и граждане поли­тически самоорганизовывались в различных советах дворян, муниципалитетах, сословных советах и парламентах. Эти ас­самблеи санкционировали законы и постановления, которые ограничивали власть государства и государственных служа­щих и регулировали отношения между индивидами или обес­печивали их выполнение. Как уже отмечалось, конституци­онных ограничений власти императора и мандаринов в Китае не существовало, и при этом не было никаких писаных зако­нов, касающихся гражданских дел. Как выразился Нидхэм, только в Западной Европе буржуазия преуспела в том, чтобы пропитать общество своей идеологией до такой степени, ко­торая сделала возможным усовершенствование современной технологии и науки [Needham 1969:176,187].

614

Совсем другая теория была предложена К.Э. Айресом, учеником Торстейна Веблена. Его теория довольно подроб­но обсуждается Джоан Робинсон [Robinson 1962]. Объясне­ние Айресом экстраординарного развития Западной Евро­пы имеет отношение к ее географическому местоположению как «пограничного региона».

Это такой регион, который вынужден переживать втор­жения. Это пространство, в которое прибывают различные народы из иных и более древних цивилизаций. Они при­носят с собой инструменты и материалы, семена, плодовые деревья и вино, свой скот и оборудование, свои способности в ремесле и умение обрабатывать камень и дерево, так же как свои традиции строительства домов и других конструкций. Они также приносят с собой свои старые верования и «цен­ности», свои нормы и образы жизни. Однако эти традиции теряют часть своей важности в новой среде пограничных регионов. Тщательное соблюдение субботы и правил языка по определенным причинам менее важны в пограничном ре­гионе, чем «дома» [Ayres 1944: 107,133].

Далее он утверждает, что сочетание прежних способно­стей — нечто напоминающее нам о теории преимущества от­сталости — и открытых, свободных условий предоставило за­падным европейцам преимущество, которое давало им возмож­ность совершить великие открытия и начать промышленную революцию. Айрес также представляет несколько примеров того, как важные открытия в науке и технике следовали из со­четания инструментальных средств из другого региона с мест­ными традициями — синтеза недавно привнесенной культуры и того, что уже существовало в регионе. Согласно Айресу, ве­ликие открытия, в частности, могут быть приписаны объеди­нению средиземноморской культуры, с ее традициями дальней морской торговли, с традициями судостроения викингов:

«...Викинги пересекали Атлантику на судах, которые были на­много меньшими и, хотя и превосходными, намного менее крепкими, чем те, которые преобладали повсюду в Средиземно­морье. Это было возможно, потому что их суда создавались для использования в бурных морях и были поэтому обшиты вна­хлест и имели относительно большую осадку... Суда, которые начали пересекать океаны к концу XV столетия, были сочета-

615

нием этих двух типов... Это сочетание почти неизбежно стало запаздывающим результатом общего культурного слияния и общего технологического развития» [Ayres 1944:143].

Иными словами, Айрес представляет объяснение, очень отличающееся от объяснения Маркса или Элвина. Он под­черкивает уникальность раннего и устойчивого развития Западной Европы, которое происходило не благодаря капи­талу или труду, но благодаря «свободной пограничной обла­сти» и «открытому объединению культур», которое произо­шло там. Такие пограничные регионы также существовали в других местах, но у них не было «уникального сочетания» факторов, существовавшего в Европе.

В своей книге «Экономическая и социальная история Средневековой Европы» Айрес также обращается к Анри Пирену, который затрагивал подобные идеи: «Западная Ев­ропа была в самом буквальном смысле пограничной облас­тью средиземноморской цивилизации» [Ayres 1944: 133].

Как будет отмечено, марксистская попытка объяснить, почему современный капитализм и промышленная револю­ция зародились в Западной Европе, а не в Китае, основана на классовых принципах. В Китае правящий класс был клас­сом мандаринов, создавших структуру общих политических условий, которые не стимулировали инвестиции в торговлю и технологию. Правящий класс в Европе основывал свою власть на правах частной собственности, первоначально на рабов, затем на землю и, наконец, на капитал. Он забо­тился о создании благоприятных политических условий для торговли и промышленности.

Эмпирическая оценка. Заключение

Экологическая теория, как, например, теории Маркса и Вебера, может критиковаться по нескольким позициям. В нашем контексте легче сосредоточиться на примере Ки­тая, так как эти проблемы наиболее широко обсуждались.

Экологическая теория относительно нова, и пока не было никакого систематического эмпирического исследования проблем, которые следуют из нее. Это относится к утверж-

616

дениям, во-первых, что доиндустриальная европейская эко­номика была более коммерциализирована, чем экономика Китая, во-вторых, что в доиндустриальной Европе крестья­нин производил больший избыточный продукт, чем в Ки­тае, и, в-третьих, что в доиндустриальной Европе и Китае ценовые соотношения между заработной платой и сырьем существенно различались. Первый вопрос находится в про­тиворечии с общим мнением синологов [Yoshinobu 1970: 2; Feuerwerker 1980:40,44].

Сомнения также возникают относительно утверждения Макса Вебера, что конфуцианство принимает мир, как он есть. Идея далекого Золотого Века, когда мир олицетво­рял идеальную действительность, делает отношение между идеалом и действительностью в китайской религии более сложным, чем, по-видимому, считает Вебер. Факт заклю­чается в том, что в Китае также существовали возможно­сти для желания достичь политического изменения [Weber 1968: XXXVII]. Кроме того, очень трудно, а в большинстве случаев невозможно, доказать существование каких-либо конкретных причинных взаимосвязей между определен­ными религиозными установками и экономическими дей­ствиями.

Самый спорный пункт в марксистском анализе — теория связи между ирригационными работами и сильным госу­дарством. Первые основы государства на китайской тер­ритории были заложены приблизительно в 1500 г. до н.э., в то время как первые ирригационные работы были осу­ществлены 1000 лет спустя [Fairbank 1979: 28, 31]. В гло­бальной перспективе мы знаем о многочисленных государ­ствах, которые были основаны без какого-либо совершения ирригационных работ, но отдавали должное абсолютной династической власти, одним из примеров может служить Римская империя. Такие режимы очень часто полагают­ся на военную силу. Однако, как только приблизительно 50 % всех китайских крестьян в имперский период (221 г. до н. э. — 1911 г. н. э.) стали зависеть от каналов, которые де­лали их землю продуктивной (см. выше), государственные служащие, должно быть, приобрели важную функцию, ка­кой не имели их коллеги в европейской экономике. Даже

617

в этом случае военный аппарат и общая потребность в соци­альной организации, возможно, были одинаково важными основами власти мандаринов.

Заключение. Три теории претендуют на объяснение того, по­чему современный капитализм и промышленная революция первоначально зародились в Западной Европе, а не в одной из азиатских высоких культур. Современный капитализм ха­рактеризуется постоянным реинвестированием прибыли вместо использования ее для приобретения земли или госу­дарственной должности или для личного потребления. Срав­нительные исследования Вебера и ученых марксистской тра­диции доказали, что политическая структура Европы была более благоприятной для торговли и реинвестиционной дея­тельности, чем в Китае. Однако утверждение экологов, что китайская экономика была менее коммерциализирована, чем европейская, не нашло полного одобрения среди исследовате­лей. В настоящий момент самым разумным представляется за­ключение, что мы можем согласиться с идеей благоприятной политической структуры как основного фактора, который по­зволил современному капитализму, в смысле систематическо­го реинвестирования прибыли, появиться в Западной Европе.

Экологическая модель встретила более широкое одобре­ние в своих попытках объяснить, почему промышленная ре­волюция произошла в Европе. Большинство историков при­писывает технологический застой в Азии неблагоприятному ценовому соотношению заработной платы/сырья и государ­ственной структуре, которая давала недостаточные гаран­тии инвестиций [Fairbank 1979: 260; Hucker 1975:356; Jones 1981: 5, 9, 15-17, 84, 281-234; Mackeras 1992:121-131].