28 Августа 1940 г.

Я, оперуполномоченный Рубцовского РО НКВД Аксенов, рас­смотрев архивно-следственное дело № 33909 по обвинению П. и Т. в преступлениях, предусмотренных ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УПК РСФСР, нашел:

П. арестован 13/III—1937 г. Рубцовским РОМ НКВД на основа­нии ордера, выданного начальником РО НКВД П. Обвинение, предъявленное П. по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР в проведе­нии контрреволюционной агитации против существующего строя, в мошеннической игре, при которой П., как организатор игрального дела занимался наживой, в разложении дисциплины среди заклю­ченных, в оскорблении дежурных милиционеров, что полностью до­казано материалами и свидетельскими показаниями.

Обвиняемый П. заседанием Судебной тройки УНКВД по Алтай­скому краю от 26/IX-1937 года по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР осужден к высшей мере социальной защиты — расстрелу (приговор приведен в исполнение).

По делу установлено: обвинение, предъявленное П. по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР, полностью доказано материалами дела и свидетельскими показаниями, но не одна из этих статей не преду­сматривает ВМН, тогда как П. осужден к ВМН, чем нарушена ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР.

Т. арестован 6/VIII-[19]36 г. Рубцовским РОМ НКВД на осно­вании ордера, выданного нач[альником] РОМ НКВД П., обвинение, предъявленное Т. по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР, в проведе­нии контрреволюционной агитации, направленной к подрыву авто­ритета партии и правительства. Т., проживая в Рубцовске, находил­ся без определенного рода занятий как деклассированный элемент, в 1935 году по ст. 169 и 74 ч. II УК РСФСР был сужден на 5 лет лише­ния свободы, освобожден по болезни. За разные преступления имеет 5 приводов в милицию. Преступной деятельностью занимался с 1931 г., являлся участником группы аферистов.

Вместе с П., будучи заключены в камере временной тюрьмы, за­нимался разложением дисциплины среди заключенных, наносил ос­корбления дежурным милиционерам, сожалел о врагах народа Туха­чевском и других.

Обвиняемый Т. заседанием судебной тройки УНКВД по Алткраю от 23/Х1-[19]37 г. по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР осужден к 10 годам ИТЛ с поражением в гражданских правах на 5 лет.

По делу установлено:

обвинение, предъявленное Т. по ст. 58-10, 73 ч. 1 и 169 УК РСФСР, полностью доказано материалами и свидетельскими по­казаниями, по пересмотру дела Т. вновь допрошено 3 свидетеля, которые полностью подтвердили предъявленное обвинение по­следнему.

Поэтому, на основании изложенного и, руководствуясь приказом НКВД СССР № 0165, постановили:

в отношении П. решение Судебной тройки УНКВД по Алтай­скому] к[раю] от 26.Х1-[19]37 — отменить и вынесенную меру нака­зания ВМН считать неправильной.

В отношении Т., осужденного Судебной тройкой УНКВД по А[лтайскому] к[раю] к 10 годам ИТЛ и поражением в правах на 5 лет, меру наказания оставить в силе. Жалобу Т. в отношении ее мужа Т. оставить без удовлетворения, за ненахождением основания для освобождения.

Оперуполномоченный Рубцовского

РО НКВД Алтайского края Аксенов

Согласен: заместитель] нач[альника] следственной части УНКВД,

лейтенант государственной] безопасности Матвеев

№ 141

Постановление Президиума Алтайского краевого суда по делу осужденных П. и Т.

15 мая 1995 г.

Президиум Алтайского краевого суда в составе:

председательствующего Пашкова В. И., членов президиума Аксе­новой Г. А., Лойченко Л. В., Сайчука В. А., Чубукова С. К. с участием и. о. прокурора края Воронина В. П. рассмотрел дело по протесту про­курора на постановление Судебной тройки УНКВД Алтайского края от 26 ноября 1937 года, которым П., 1896 года рождения, уроженец с. Токарево Рубцовского района Западно-Сибирского края, русский, неграмотный, проживавший [в] г. Рубцовске по ул. Томской, 79, не работавший, инвалид, судимый в 1929 году по ст. 137 ч. I УК РСФСР к штрафу, осужден по ст. ст. 58-10, 73-1, 169 УК РСФСР к расстрелу с конфискацией лично ему принадлежащего имущества;

Т., 1887 года рождения, уроженец с. Митрополье Тамбовской губер­нии, русский, проживавший в г. Рубцовске по пер. Мельничному, 45, без определенной работы, судимый в 1935 году по ст. 74 ч. II, ст. 169 УК РСФСР с лишением свободы, осужден по ст. ст. 58-10, 73-1, 169 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы с поражением в правах на 5 лет.

Постановлением УНКВД по Алтайскому краю от 28 августа 1940 года осуждение П. по ст. ст. 56-10, 73-1, 169 УК РСФСР при­знано обоснованным, а наказание в виде расстрела признано непра­вильным, как не предусмотренное ни по одной из этих статей УК РСФСР, а в отношении Т. постановление судебной тройки оставле­но без изменения.

Заслушав доклад судьи Хитрова С. Ф., президиум установил:

П. и Т. обвинялись в том, что с 1929 года занимались мошенниче­ством в отношении граждан на городском рынке, а также «проводи­ли контрреволюционную агитацию, дискредитировали руководите­лей партии и правительства» будучи водворенными в камеру пред­варительного задержания, они среди заключенных разлагали дисци­плину, оскорбляли дежурных, выражали сожаление по поводу рас­стрелянных Тухачевского и других, угрожали совершением терро­ристических актов.

В протесте поставлен вопрос об отмене постановления Судебной «тройки» и прекращении производства по делу за отсутствием в действиях П. и Т. состава преступления.

Проверив материалы дела, обсудив приведенные в протесте дово­ды, выслушав заключение прокурора, поддержавшего протест, пре­зидиум находит протест подлежащим удовлетворению.

Материалами дела установлено, что П. и Т. критически отзыва­лись об условиях жизни в стране и, в частности, в колхозах. Однако в этих высказываниях отсутствовали признаки контрреволюцион­ной пропаганды и агитации. Поэтому осуждение их по ст. 58-10 УК РСФСР необоснованно.

Что касается обвинения П. и Т. по ст. 169 УК РСФСР, то ника­ких конкретных фактов их мошеннической деятельности в целях за­владения имуществом граждан или причинения убытка государству или общественному учреждению материалами дела не установлено, никто из потерпевших не допрошен.

Показания свидетеля Д. о том, что группа лиц принудила Г. к азартной игре в «наперсток» и завладела его деньгами, неконкретны, неизвестно, участвовали ли в этой игре осужденные П. и Т. Суд этот факт не проверил, и Г. по делу не допрошен.

В деле нет также достоверных доказательств о совершении П. и Т. преступления, предусмотренного ст. 73-1 УК РСФСР.

Не имеется данных в отношении кого конкретно из должностных лиц высказывались угрозы расправой в целях прекращения их слу­жебной или общественной деятельности или изменения ее характе­ра в интересах виновных и в чем конкретно она заключалась.

На основании изложенного и, руководствуясь ст. ст. 378, 379 УПК РСФСР, президиум

постановил:

постановление Судебной тройки УНКВД от 26 ноября 1937 года в части осуждения П. и Т. отменить, и дело в этой части производст­вом прекратить за отсутствием в их действиях состава преступления по ст. 58-10 УК РСФСР.

Это же постановление в части осуждения П. и Т. по ст. ст. 73-1, 169 УК РСФСР отменить, и производство по делу прекратить за не­доказанностью вины.

Протест прокурора удовлетворить.

Председательствующий В. И. Пашков

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 23763. Л. 68-69. Машинописный подлинник.

А. И. Савин, А. А. Колесников

ДЕЛО СВЯЩЕННИКА

Репрессии в отношении православной церкви СССР

Религиозные организации были исконными врагами большеви­ков, которых они вынуждены были терпеть, и моральной силой, с ко­торой коммунистическая власть вынуждена была считаться. По выра­жению известного партийного деятеля, религия в СССР являлась «единственным легальным, защищенным от ЧК контрреволюцион­ным течением»*. Но если в 1920-е годы в церковно-государственной политике в СССР доминировала линия, направленная на разложение конфессий изнутри и провокацию конфликтов между различными ре­лигиозными течениями, завершавшихся, как правило, разделением ве­рующих на несколько противоборствующих лагерей**, то в 1930-е годы сталинская власть дважды попыталась осуществить фактическую ликвидацию церковных организаций. Первая попытка была предпри­нята в ходе коллективизации. Объявив о несовместимости колхозно­го строя и религии, власти начали массовое закрытие церквей и мо­литвенных домов в районах сплошной коллективизации, а органы ОГПУ, согласно приказу № 44/21 от 2 февраля 1930 г. «О ликвида­ции кулачества как класса», приступили к арестам кулаков — «актив­ных членов церковных советов, всякого рода религиозных, сектант­ских общин и групп, активно проявляющих себя»***.

* Высказывание М. М. Костеловской, редактора журнала «Безбожник», на Антире­лигиозном совещании при ЦК РКП(б), апрель 1926 г. В дальнейшем это выражение не раз использовалось в антирелигиозной риторике и партийно-советских документах. Так, в постановлении ЦК ВКП(б) от 24 января 1929 г. «О мерах усиления антирелиги­озной работы», обозначившем основные линии государственной политики в отноше­нии религиозных организаций в условиях начинавшейся «революции сверху», органам НКВД и ОГПУ предписывалось «не допускать ни коим образом нарушения советского законодательства религиозными обществами, имея в виду, что религиозные организа­ции <...> являются единственной легально действующей контрреволюционной органи­зацией, имеющей влияние на массы». См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 723. Л. 9-10.

О результатах политики «разделяй и властвуй» в отношении Русской Православ­ной Церкви, раздробленности и разобщенности ее епископата в связи с феноменом «сергианства» наглядно свидетельствует публикуемый здесь документ № 157. *** Приказ ОГПУ СССР № 44/21 «О ликвидации кулачества как класса» от 2 февра­ля 1930 г. за подписью зам. председателя ОГПУ СССР Г. Г. Ягоды // Трагедия совет-

ской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т. 2. Но­ябрь 1929 - декабрь 1930. М., 2000. С. 163-167. С 1 января по 15 апреля 1930 г. в рам­ках «первой категории» были арестованы 140 724 чел. По количеству арестованных — 5028 чел. — священнослужители всех конфессий стояли на втором месте вслед за ку­лаками — 79 830 чел. Всего за 1930 г. было осуждено 13 354 священнослужителя всех конфессий. См.: Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х го­дов). М., 1996. С. 115 (эти данные Центральной регистратуры ОГПУ теперь опубли­кованы: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 484, 522); Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 28. Логично предположить, что доля духовенства и активистов религиозных общин среди общего числа репрессированных в рамках данного приказа была доста­точно высокой. По данным, приводимым О. Б. Мозохиным, только в 1930 г. и в 1932 г. было репрессировано около 20 тыс. священнослужителей. См.: Мозохин О., Гладков Т. Менжинский. Интеллигент с Лубянки. М., 2005. С. 370-422; Мозо­хин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности. М., 2006. С. 246-472.

Очевидно, что циркуляр появился уже после публикации 2 марта 1930 г. сталинской статьи «Головокружение от успехов», т. к. главная линия циркуляра выдержана в духе сталинской критики административных мер в борьбе с религией. За предоставленные сведения о циркуляре автор благодарит канд. ист. наук. Наталию Рублеву (Киев).

Там же.

Вопросы о непосредственных причинах включении «религиозников» в качестве целевой группы в приказ № 00447 (принятие Конституции 1936 г., результаты Всесо­юзной переписи населения 1937 г., подготовка к выборам в Верховный Совет СССР в декабре 1937 г.) и антирелигиозной политике, предшествовавшей «кулацкой опера­ции», подробно освещаются в: Сталинизм в советской провинции: 1937-1938 гг. Мас­совая операция на основе приказа № 00447. Под редакцией М. Юнге, Б. Бонвеча, Р. Биннера. М.: РОССПЭН, 2009. См. статьи, посвященные религиозным общинам.

Но уже после первого натиска сплошной коллективизации орга­ны госбезопасности предпочли вернуться к опробованным средст­вам. В марте 1930 г. руководство ОГПУ СССР разослало своим под­разделениям «Циркулярное письмо № 37 о состоянии и перспекти­вах церковного движения и очередных задачах органов ОГПУ»*. Констатировав, что «подавляющее большинство деревенского насе­ления и даже часть бедняков были заражены религиозными пред­рассудками», руководство ОГПУ признало, что «мы не могли при этих условиях административно-оперативным путем ликвидировать церковь». Не отрицая необходимости применения административ­ного давления и репрессий, Лубянка настаивала на тщательной под­готовке и реализации этих мер, а также на приоритете специфиче­ских приемов, нацеленных на создание и поддержку конфликтных отношений внутри религиозных организаций**. Второй шанс решить «религиозный вопрос» представился чекистам уже в ходе массовых операций. В тексте приказа № 00447 требование «разгромить» «в прошлом репрессированных церковников и сектантов» не случайно следовало сразу вслед за упоминанием о главных «героях» опера­ции — «кулаках»***.

В конце ноября 1937 г. народный комиссар внутренних дел СССР Н. И. Ежов отправил И. В. Сталину «Спецсообщение о цер­ковниках и сектантах», в котором подводились первые суммарные итоги операции по приказу НКВД № 00447 в отношении церкви*. Этот документ, пожалуй как ни один другой, проливает свет на на­мерения московского центра в отношении решения «религиозного вопроса» в ходе предпринятой попытки тотальной «зачистки» стра­ны от вредных «элементов».

* Документ опубликован: Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрес­сии. 1936-1938 гг. М., 2008. С. 407-414. К сожалению, публикаторами не предпри­нята попытка более точной датировки документа, а также не указано, какая часть спецсообщения не опубликована, хотя в заголовке документа стоит «Из спецсооб­щения».

** Известно о двух директивах 1937 г. НКВД СССР, которые к этому времени уже специально ориентировали органы госбезопасности на местах на усиление борьбы с религиозными общинами. 27 марта 1937 г., в полном соответствии с духом только что окончившегося февральско-мартовского 1937 г. пленума ЦК ВКП(б), последовал циркуляр НКВД СССР об усилении агентурно-оперативной работы по «церковни­кам и сектантам». В преамбуле документа утверждалось, что «церковники и сектан­ты» активизировались в связи с принятием новой Конституции и ведут подготовку к выборам в Советы, «ставя своей задачей проникновение в низовые советские орга­ны». Органам НКВД предписывались меры, направленные на «выявление и быстрый разгром организующих очагов нелегальной работы церковников и сектантов», в пер­вую очередь — на внесение раскола в церковные общины, ослабление материальной базы церкви, затруднение участия в выборах и т. д. Наличие специального циркуляра НКВД, несомненно, принятого по результатам работы пленума ЦК ВКП(б), во мно­гом снимает вопрос о том, кто инициировал спустя четыре месяца включение священ­нослужителей и актива религиозных общин отдельной строкой в приказ № 00447. Посылая в центр свои предложения о лимитах и «контингентах» в июле 1937 г., места несомненно включали в них «церковников», которые, с одной стороны, являлись тра­диционным объектом репрессивной деятельности органов, с другой — на них непо­средственно указывал мартовский циркуляр НКВД СССР. Еще одна специальная ди­ректива о борьбе с «церковниками и сектантами» последовала уже в ходе операции, в конце октября - начале ноября 1937 г. (опубликовавшие эту информацию А. Б. Ро-гинский и Н. Г. Охотин датировали документ 12 октября — 5 ноября 1937 г.). В част­ности, директива требовала от исполнителей на местах «в ближайшие дни обеспечить оперативный разгром церковного и сектантского контрреволюционного актива, под­вергнув аресту всех участников шпионских, повстанческих и террористических формирований, в том числе пытающихся вести подрывную работу в связи с выбора­ми в Верховный Совет СССР». Повторное специальное акцентирование местных управлений НКВД на «разгроме» верующих наглядно свидетельствует о важности, которую центр придавал данной акции. См.: Электронный ресурс: Охотин Н. Г., Рогинский А. Б. «Большой террор»: 1937-1938. Краткая хроника. Режим доступа: www.memo.ru.

Предыстория появления этого документа такова: 13 ноября 1937 г. зав. отделом печати ЦК ВКП(б) Л. 3. Мехлис переадресовал Сталину письмо бывшего редактора газеты «Звезда», в котором речь шла о влиянии церкви в Белоруссии. Лапидарная резолюция вождя гласила: «Т. Ежову. Надо бы поприжать господ церковников»**. На­

родный комиссар внутренних дел СССР отреагировал незамедли­тельно. 15 ноября 1937 г., выполняя его указание, начальник СПО ГУГБ НКВД СССР разослал на места шифротелеграмму, в которой потребовал в течение суток представить материалы о репрессиях в отношении «церковников и сектантов» за август-ноябрь 1937 г.* На основании поступивших с мест данных был оперативно подготовлен сводный документ.

В его преамбуле сообщалось, что «по этим элементам нанесен значительный оперативный удар», за четыре месяца осуществления «кулацкой операции» было арестовано 31 359 «церковников и сек­тантов», в том числе 166** митрополитов и епископов, 9116 священ­ников, 2173 монаха, а также 19 904 человека, которых чекисты отне­сли к «церковно-сектантскому кулацкому активу». Из них к ВМН было осуждено 13 671 чел., в том числе 81 епископ, 4629 «попов», 934 монаха и 7004 чел. «церковно-сектантского кулацкого актива». Таким образом, количество казненных «религиозников» составило 43,6 %, что ненамного меньше традиционного для «кулацкой» опера­ции соотношения казненных и осужденных к ИТЛ, которое истори­ки оценивают как 1:1.

По заверению Ежова, удар наносился исключительно «по органи­зующему и руководящему активу церковников и сектантов», что при­вело практически к полной ликвидации епископата православной церкви, а сокращение примерно в два раза «количества попов и про­поведников» — «к дальнейшему разложению церкви и сектантов». Названные Ежовым цифры «религиозников», оставшихся на свободе, свидетельствовали, с одной стороны, об объеме колоссальной репрес­сивной деятельности, уже проделанной НКВД, с другой — о том, ка­кую работу предстояло выполнить чекистам: по неполным данным, на оперативном учете находилось еще 9570 «попов» и свыше 2000 сек­тантских проповедников. Приведя многочисленные факты попыток создания «церковно-сектантским религиозным активом всех религи­озных течений» единого антисоветского фронта, Ежов в завершении документа сообщил вождю о том, что управлениям НКВД 17 облас­тей, проявившим недостаточную активность, даны специальные ука­зания «о немедленной ликвидации всех церковно-сектантских контр­революционных формирований»

* Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 272.

** Эта цифра практически равняется цифре епископов, занимающих свои кафедры, которую митрополит Сергий сообщил 18 февраля 1930 г. в своем интервью иностран­ным корреспондентам: речь тогда шла о 163 действующих епископах РПЦ.

*** Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 414.

Из статистического отчета о работе органов НКВД СССР за 1937-1938 гг. известны общие цифры «церковников и сектантов», ре­

дрессированных в ходе операции по приказу № 00447: 37 331 чел. за 1937 г. и 13 438 — за 1938 г., всего 50 769 чел.* Если принять количест­во «церковников и сектантов», арестованных за декабрь 1937 г., за 5972 чел. (37 331-31 359) и приплюсовать его к числу «религиозни­ков», репрессированных в 1938 г. — 13 438, то получим цифру 19 410 чел. Таким образом, к концу массовой операции органы НКВД ре­прессировали всех 11 570 «церковников и сектантов» (9570 + 2000), находившихся на оперативном учете по данным на конец ноября 1937 г., и еще чекистами было дополнительно «довыявлено» почти 8000 «религиозников». Последние уже не состояли на оперативном учете, т. е. были арестованы «по выходам» и «связям»**. В относитель­ных цифрах верующие всех конфессий — священнослужители и ак­тив общин — составили около 6,6 % от жертв «кулацкой операции».

* Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003. С. 172; Binner R., Junge М. Vernichtung der orthodoxen Geistlichen in der Sowjetunion in den Massenoperationen des GroBen Terrors 1937-1938 //Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas 52, 2004. H. 4. S. 523. Эти же цифры приводятся О. Б. Мозохиным. См.: Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности. М., 2006. С. 337, 341.

** Как и в случае с другими целевыми группами операции, первичные аресты свя­щеннослужителей вызвали цепную реакцию, в поле зрения органов попали близкие, друзья и знакомые репрессированных. Сработал механизм, описанный начальником Томского ГО УНКВД по ЗСК И. В. Овчинниковым: «В период массовой операции агентурная работа была поставлена на второй план <...> размах операции и огромная волна заявлений в ГО давали несравненно больше, чем самая идеальная агентурная работа». Цит. по: Уйманов В. Н. Репрессии. Как это было. Западная Сибирь в конце 20-х — начале 50-х годов. Томск, 1995. С. 89.

*** Записка Комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР к докладу о положении конфессий на заседании партгруппы Президиума ЦИК СССР. [Не позд­нее 14 февраля 1937 г.] // ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 2021. Л. 7-10.

⁴* Как следует из секретной докладной записки «О состоянии религиозных органи­заций в СССР, отношении их к проекту новой конституции, работе комиссии культов ЦИК СССР и практике проведения законодательства о религиозных культах (составленной] по материалам комиссии с 1.01. по 1.09.1936 г.)», в которой руково­дство комиссии оперирует теми же данными, что и в цитируемой здесь записке и ко­торая представляет из себя ее расширенный вариант, в эту цифру не входили данные о количестве служителей культа в Западно-Сибирском крае, Оренбургской, Омской и Челябинской областях, Казахской и Бурят-Монгольской АССР. См.: ГА РФ. ФЛ235. Оп. 141. Д. 2021. Л. 28-60а.

⁵* Приведена округленная цифра.

Интересно сравнить эти цифры с данными Комиссии по вопро­сам культов при Президиуме ЦИК СССР***. По ее сведениям, на 1 января 1936 г., «зарегистрированного духовенства насчитывается 24 146 чел.⁴* и актива, состоящего из религиозных обществ т. наз. двадцаток и пятидесяток (УССР, БССР — 50-тки, а в остальных местах — 20-тки) — 610 860, а всего — 635 ООО»⁵*. Даже если учесть, что число действующих священнослужителей было немного боль­

шим*, а также то, что в ходе операции по приказу № 00447 в массо­вом порядке репрессировались священники, имевшие на момент ареста статус «без определенных занятий» или отрекшиеся от сана и работавшие в народном хозяйстве, все равно следует, что в ходе «ку­лацкой» операции было уничтожено подавляющее большинство действующих священнослужителей, а также наиболее активная часть церковного актива, в первую очередь председатели, секретари и казначеи церковных советов. Исходя из этих цифр, религиозный вопрос в СССР был фактически решен или близок к решению**.

Краевой уровень

Согласно архивно-следственным делам, аресты «церковников»*** начались на Алтае в апреле 1937 г., а всего было арестовано за 1937 г. 288 чел. Причем в формальные сроки спецоперации под следствие попали 107 чел., а до 5 августа — 181. Разбив последнюю цифру по месяцам, получаем следующее: апрель — 18 чел., май — 2, июнь — 7, июль — 146, август (до 4-го числа включительно) — 8 чел. Обращает на себя внимание июль, когда аресты достигли невиданного размаха. Расчеты показывают, что в период до 27 июля включительно в сред­нем за день арестовывалось по три человека, а 20 июля отмечается несомненный скачок — 14 чел. 28 июля аресты достигли беспреце­дентного максимума — 72 чел.⁴*

* Так, по данным комиссии по культам при Западно-Сибирском крайисполкоме, общее количество зарегистрированных служителей культов по 100 районам края (в состав края входило более 200 районов) составляло на 1 января 1936 г. 377 чел. См.: Советское государство и евангельские церкви Сибири в 1920-1941 гг. Документы и материалы / Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 312-313.

К 1939 г. весь правящий епископат РПЦ состоял из двух митрополитов — Сергия (Страгородского) и Алексия (Симанского) и двух архиепископов — Сергия (Воскре­сенского) и Николая (Ярушевича). См.: Поспеловский Д. В. Русская Православная церковь в XX веке. М., 1995. С. 143.

Под этим термином здесь подразумеваются: 1) священнослужители и церковно­служители, т. е. клир; 2) бывшие служители и управленцы церкви; 3) лица, названные в архивно-следственных делах «активными церковниками», как правило председате­ли, секретари, казначеи и прочие члены церковных советов и 4) церковные сторожа.

⁴* Алтайские работники органов НКВД выполняли тем самым указание начальника УНКВД по Западно-Сибирскому краю С. Н. Миронова, данное им на оперативном совещании 25 июня 1937 г. в Новосибирске: «<...> сразу же провести аресты в боль­ших масштабах, по первой категории до 20 000 чел., чтобы иметь "резерв"». См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 22.

На вопрос, какого именно июля на Алтае началась подготовка спецоперации в отношении «церковников», четкого ответа нет. Если принять календарные числа июля 1937 г. за числитель, а количество арестованных лиц — за знаменатель, то получится такая картина ме­

сяца: 3/6, 5/3, 6/1, 9/1, 10/1, 11/3, 15/1, 16/1, 18/1, 19/1, 20/14, 21/3, 22/4, 23/1, 26/3, 27/5, 28/72, 29/15, 30/6, 31/4. Ярко выражен­ной закономерности до 28-го числа тут нет, но можно выделить 20 июля. В дни с 29 июля по 4 августа включительно органы НКВД арестовали еще 32 чел. Таким образом, перед 5 августа у УНКВД по Западно-Сибирскому краю по «церковникам» на Алтае уже был соз­дан хороший задел. Причем последний, разумеется, составили не только арестованные начиная с 20 июля (134 чел.), но и те, кого взя­ли раньше и осудили на тройке уже в рамках «кулацкой» операции.

Всего за период с 5 августа 1937 г. по 15 марта 1938 г. включи­тельно тройками УНКВД по Западно-Сибирскому и Алтайскому краям было осуждено 328 церковников, еще 8 — осудила тройка УНКВД по Новосибирской области. Из этого количества 52 чел. (15,9 %) составили женщины, в том числе монашки, попадьи, «ак­тивные церковницы» — 37 чел.; церковные старосты — 8, председа­тели церковных советов — 2, церковные сторожа — 2 чел., а также член церковного совета, псаломщик и казначей. Это очень много, особенно если учесть, что общее количество женщин, репрессиро­ванных в стране по приказу № 00447, не превышает 1 %. Объясне­нием может послужить специфика изучаемой социальной группы, широко допускавшей в свою среду — в качестве штатных функцио­неров и активистов — представительниц «слабого пола».

По возрасту репрессированных можно разделить на две группы: а) от 30 до 59 лет включительно — 278 чел. (84,8 %); б) от 60 лет и выше — 50 чел. (15,2 %). Самым молодым стал священник с. Загайново Троицко­го района И. В. Анисимов (1907 г. р.)*; самыми старыми — церковный ста­роста с. Никольское Старобардинского района И. Т. Долгов" и дьякон с. Георгивка Локтевского района А. А. Руга*** (оба 1855 г. р.).

Колесников А. А. Преследования представителей Русской Православной церкви на Алтае // Сталинизм в советской провинции: 1937-1938. Массовая операция на основе приказа № 00447. М: РОССПЭН, 2009. С. 285-286.

Там же. *** Там же.

Абсолютное большинство среди репрессированных «церковни­ков» составили «пришлые», т. е. родившиеся вне территории Ал­тая, — 267 чел. (81,4 %), и только 61 чел. (18,6 %) являлись уро­женцами края. Что же касается национальности, то наиболее по­страдавшей группой стали русские — 302 чел. (92,1 %). Осталь­ные 26 чел. (8,1 %) — это (по мере уменьшения) украинцы, морд­ва, белорусы, чуваши и даже один православный татарин. По про­исхождению более всего «церковников» оказалось из крестьян — 210 чел. (64 %) и только 77 чел. (23,4 %) были представителями потомственного духовенства. Мещанское сословие дало 27 чел.

(8,4 %), а остальные 11 (4,4 %) вышли из кустарей, рабочих, каза­ков; один имел дворянские корни.

Вопрос об образовательном уровне репрессированных церковни­ков требует особого рассмотрения. Духовную академию (Москов­скую) из них окончил лишь епископ Барнаульский Григорий (Козы­рев)*. Духовные семинарии и консистории окончили или учились там, но по разным причинам не окончили — 42 чел. (13,1 %). В духов­ных, катихизаторских, епархиальных, приходских училищах, 2-го-дичной духовной школе учился 31 чел. (9,5 %), а в городских учили­щах, сельских, церковно-приходских, министерских и земских шко­лах — 115 чел. (35,1 %). Интересно, что 4 чел. учились в гимназиях, а 10 (4,4 %) — в учительских институтах, семинариях и школах. Свя­щенник Н. И. Ильин окончил два курса Томского университета и учился на втором курсе Московского института иностранных язы­ков"; дьякон С. И. Малыш окончил Московские регентские курсы*; священник П. В. Мильский наряду с духовной семинарией окончил медицинский факультет Воронежского университета*. Если свести воедино указанные виды официального духовного и светского обра­зования, получим 205 чел. (62,5 %). Остальные 123 чел. (37,5 %) «по­зиционировали» себя на следствии как «грамотные», «малограмот­ные», «самоучки», с «низшим» образованием, а также как «неграмот­ные». Относительно их нередко в документах одного и того же дела данные об уровне образования варьируются. Но можно сделать вы­вод, что речь во всех этих случаях идет все же о начальной степени образования, хорошо характеризующей низший слой «церковников».

* Колесников А. А. Преследования представителей Русской Православной церкви на Алтае // Сталинизм в советской провинции: 1937-1938. Массовая операция на основе приказа № 00447. М.: РОССПЭН, 2009. С. 285-286. Там же. С. 287.

Первое место по количеству репрессированных закономерно принадлежит священникам — 179 чел. (54,6 %). Далее идут монаш­ки, монахи и «активные церковники» — 41 чел. (12,5 %), церковные старосты — 36 (И %), псаломщики — 14 (4,3 %), церковные сторо­жа — 12 чел. (3,7 %). Оставшиеся 29 чел. (8,8 %) делятся между та­кими группами, как дьяконы, председатели и члены церковных сове­тов, церковные казначеи, епископы и один церковный секретарь. Кроме того, в протоколы тройки попали также бывшие «церковни­ки» — 17 чел., т. е. те, кто на момент ареста отошел от «дел духов­ных» в связи с закрытием церкви или с изменением характера дея­тельности. И все же надо иметь в виду, что оперируя цифрами активных и бывших церковников, мы должны учитывать их относи­тельную точность из-за вероятного отсутствия в ряде архивно-след­ственных дел сведений о принадлежности к данным группам.

По течениям внутри РПЦ репрессированные делятся так: офи­циально-православные — 317 чел. (96,6 %) и старообрядцы — 11 чел. (3,4 %). Только половина осужденных на 1917 г. занима­лась «церковными делами» — 167 чел. (50,9 %), деятельность 161 чел. (49,1 %) на указанный год совершенно не была связана с церковью. В составе последней категории крестьяне составляют 120 чел. (74,5 %), бывшие на иждивении близких и учащиеся — 16 чел. (9,9 %), мещане (служащие) — 11 чел. (6,8 %); остальные 13 чел. (8,1 %) — рабочие, кустарь-портной, прасол, военный фельдшер, казак и домохозяйка.

На момент начала массовых репрессий на Алтае многие из аре­стованных «церковников» уже были ранее или осуждены, или на­ходились под следствием, под кратковременным арестом. В 1920-1930-х годах политические дела коснулись 114 чел. (34,8 %), обще­уголовные — 53 (16,1 %), «смешанно» — 15 чел. (4,6 %). Таким об­разом, 182 чел. (55,5 %), т. е. больше половины, вполне могли нахо­диться в «органах» на оперативном учете. 146 чел. (44,5 %) к пе­риоду Большого террора не имели судимостей и не подвергались арестам.

Закономерно, что основная масса репрессированных на момент ареста проживала, как и большая часть населения региона, в сель­ской местности — 237 чел. (72,2 %), в городах — 91 чел. (27,8 %), причем 30 чел. из них жили в Барнауле (33 % от всех городских «церковников»); один из прошедших по «алтайским делам» был арестован в г. Новосибирске.

* ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 7681. Л. 85-88.

Обвинения по политическим делам, предъявлявшиеся «церков­никам», четко делятся на: а) индивидуальные и б) в составе груп­пы. Индивидуально были осуждены 65 чел. (19,8 %), а в составе групп — 263 чел. (80,2 %). «Групповикам» «вменялась» ст. 58, п. 11 УК РСФСР (участие в контрреволюционной организации). Но не всегда. Имеется 15 репрессированных лиц, признанных об­винением членами группы, но без отнесения к п. 11 ст. 58. Это те, кто участвовал в «сговоре», «в связи», «в согласии», т. е. где груп­па была неустойчивой, четкие признаки организации отсутствова­ли. Количество участников колебалось тут от 2 до 5 чел. Напри­мер, в Баевском районе в ноябре — декабре 1937 г. были осужде­ны три священника из разных сел. Всех их объединили в «контр­революционную группу», в которой они «действовали», «будучи тесно связаны общностью враждебных настроений». Из ст. 58 им инкриминировали только п. 10 (контрреволюционная агитация)*. Как и ожидалось, более всего среди «церковников» оказалось лиц,

в состав обвинения которых вошел п. 10 ст. 58, — 274 чел. (83,5 %). Однако п. 11 почти не уступает 10-му — 263 чел. (80,2 %). Предъявлялись обвинения и по другим пунктам ст. 58: 2, 6, 7, 8, 9.

Арестам предшествовали обыски. Последние у лиц, тесно свя­занных с церковью, имели свою специфику. Наряду с изъятием обычных вещей, а также паспортов, документов об образовании, переписки и прочих материалов, характерным для всех социаль­ных групп арестованных, у церковников изымались обрядовые предметы, книги религиозного содержания, церковные грамоты и др. Именно такое имущество было изъято у 122 чел. (37,2 %). Яр­кий пример — результат обыска в доме священника Г. А. Подки-на, проведенного 31 июля 1937 г. У него изъяли ризу, стихарь, 2 епитрахили, «2 пары» парчи, 100 граммов ладана, 7 свечей, 1,7 килограмма воска, «крестильные вещи» и 47 (!) церковных книг*. А вот у 204 чел. (62,2 %) ничего «церковного» не обнаружи­ли. На двух же человек протоколы обыска в архивно-следствен­ных делах отсутствуют.

Прежде всего обращает на себя внимание изъятие церковных книг: библии, евангелия, часословы, Четьи-минеи, молитвенники и т. п. Количество действительно впечатляет — 930 единиц, из них 916 — собственно книги и брошюры и 14 — номера «Журнала Мос­ковской патриархии». Духовная литература была изъята у 66 аре­стованных лиц, т. е. у 54,5 % располагавших церковными предмета­ми вообще или у 20,6 % к общему количеству репрессированных «церковников». В основном сотрудниками НКВД в каждом кон­кретном случае изымалось до десятка религиозных изданий, хотя были и исключения, когда речь шла о 30-60 изданиях.

Колесников А. А. Преследования представителей Русской Православной церкви на Алтае // Сталинизм в советской провинции: 1937-1938. Массовая операция на ос­нове приказа № 00447. М.: РОССПЭН, 2009. С. 289.

Таким образом, в результате репрессивных действий органов НКВД из конкретной религиозной практики на Алтае было «выве­дено» около тысячи единиц духовной литературы, что уже само по себе не могло не потеснить позиции православия в регионе. Помимо книг изымалось также все, что хоть как-то имело отношение к от­правлению религиозного культа. Вот обобщающие данные о таких предметах, сведения о которых сохранились в протоколах обысков репрессированных лиц: иконы — 86 ед.; кресты наперсные (нагруд­ные) — 51 ед.; церковная утварь (дарохранительницы, кадила, ков­ши, крестильные ящики, сосуды, чаши и др.) — 57 ед.; вещи церков­ного облачения (головные уборы, епитрахили, подризники, ризы,

рясы, стихарь и др.) — 34 ед.; грамоты — 8 ед.; печати и штампы — 6 ед. К этому надо добавить изъятые в довольно крупных размерах свечи и воск. В 16 протоколах обысков церковные предметы обозна­чены обобщенно: «Разные вещи церковного обряда», «Разные цер­ковные предметы», «Вещи церковного обихода».

А вот случай исключительный. При обыске 5 октября 1937 г. у церковного сторожа Вознесенской церкви г. Новосибирска П. И. За­мятина, приехавшего в с. Змеиногорское Алтайского края, было об­наружено 8000 нательных крестиков и 500 венчиков*. Для сравне­ния: во всех остальных протоколах обысков вместе взятых, крести­ков зафиксировано 211 единиц, а венчиков — 5.

Еще одним вопросом, ответ на который дает изучение следствен­ных дел, является вопрос о свидетелях, с помощью которых проис­ходило «изобличение» арестованных священнослужителей. Можно утверждать, что в качестве свидетелей по делам «церковников» в большинстве случаев использовались либо их «подельники», либо лица, «проходившие» по другим «политическим» делам. Такое по­ложение хорошо иллюстрирует следующий пример. В феврале 1938 г. УНКВД по Алтайскому краю на территории г. Барнаула и ряда районов «была вскрыта и оперативно ликвидирована» «контр­революционная церковно-монархическая повстанческая организа­ция». Всего было арестовано 53 чел., 26 из которых однозначно от­носятся к изучаемой социальной группе. Для того чтобы обвинить всех «церковников» (по ст. 58 п. 2, 10, 11 УК РСФСР), свидетелей — в обычном понимании — не потребовалось: каждый был «изобли­чен» показаниями самих обвиняемых, и только**.

Колесников А. А. Преследования представителей Русской Православной церкви на Алтае // Сталинизм в советской провинции: 1937-1938. Массовая операция на ос­нове приказа № 00447. М.: РОССПЭН, 2009. С. 291. ** ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 4557/1. Л. 354-386.

Возьмем теперь все попавшие в наше поле зрения «политиче­ские» следственные дела «духовных лиц» за 1938 г. Дел этих — 16, и пострадало по ним 47 чел., осужденных тройкой УНКВД по Алтай­скому краю 4, 5, 7, 11, 14 и 15 марта 1938 г. Расчеты показывают, что «изобличены» исключительно «подельниками» или лицами, осуж­денными по другим политическим делам (т. е. людьми несвободны­ми, причем всегда «церковниками») — 37 чел. (78,8 %); «изобличе­ны» «смешанно», т. е. людьми несвободными и обычными свидете­лями, — 5 чел. (10,6 %); «изобличены» только обычными свидетеля­ми — 5 чел. (10,6 %); в качестве таких свидетелей выступали преиму­щественно сельские активисты. Таким образом, в решении вопроса об осуждении подавляющего большинства церковников в рамках

оперативного приказа № 00447 за 1938 г. следствием использова­лись прежде всего лица несвободные. При выборочном рассмотре­нии по этой линии архивно-следственных дел за 1937 г. подобной тенденции не отмечено, хотя упомянутые лица играли роль свидете­лей неоднократно.

При изучении архивно-следственных дел на лиц, связанных с деятельностью церкви, обращает на себя внимание тот факт, что признание, непризнание, частичное признание вины равно предо­пределяло трагическую судьбу человека. Вердикт троек почти всегда отличался крайней суровостью. Уровень полного признания вины был чрезвычайно высоким — 290 чел. (88,4 %), что может свидетель­ствовать только о том, насколько жестким было моральное и физи­ческое давление на подследственных. Начисто отмели все обвине­ния только 26 чел. (7,9 %). Еще меньше количество частично при­знавших свою вину — 12 чел. (3,7 %). Следует иметь в виду, что сре­ди давших признательные показания были и такие, кто не оговорил никого*.

Общий итог выполнения на Алтае оперативного приказа нарко­ма внутренних дел СССР № 00447 в отношении лиц, связанных с православной церковной деятельностью, сводится к следующему. Из 328 арестованных, «пропущенных» через тройки, 302 чел. (92,1 %) были осуждены к высшей мере наказания — расстрелу. И лишь 26 чел. (7,9 %) получили лагерные сроки — 10 и 8 лет. Процент приговоренных к смерти «церковников» на Алтае оказал­ся выше, чем в ряде других регионов: в Татарии он составил 75,9 %, в Новгороде и его окрестностях — 84 %**. По годам стати­стика осуждений выглядит следующим образом: 1937 г. репрессиям подвергся 281 «церковник» (85,7 % к общему количеству), из них 271 осужден к расстрелу, а 10 — к лагерным срокам (96,4 и 3,6 %). В 1938 г. репрессировано было 47 чел. (14,3 % к общему количест­ву), из которых высшую меру наказания получили 31, а в лагерях оказались 16 чел. (66 и 34 %).

См. документ № 156. ** Юнге М, Биннер Р. Указ. соч. С. 172, 290.

Физическое уничтожение клира и актива религиозных общин имело своим прямым следствием массовое закрытие молитвенных зданий, легально функционировавших до начала массовых операций на территории края. Сохранились списки, согласно которым с 1931 г. по 1941 г. включительно на Алтае было закрыто 369 церквей, причем бесспорный пик этого вида богоборческой политики при­шелся на 1938-1939 гг., когда верующие утратили 157 культовых зданий, т. е. 42,5 % от общего количества закрытых за 11 лет церк­

вей*. Что же касается 1937 г., то надо признать: никакого всплеска закрытия церквей тут не было, что вполне объяснимо, если принять во внимание бюрократический характер процедуры, требовавшей длительного времени".

Закрытые властями церкви «перепрофилировались» под поме­щения с самым разным целевым назначением: под клубы, больницы, «пожарки», мастерские МТС, школы, избы-читальни, склады, кино­театры, дома культуры, интернаты, столовые и зернохранилища***. В с. Знаменка одноименного района деревянную церковь перестрои­ли в здание районного отдела НКВД⁴*.

Персональный уровень

В качестве одного из наиболее типичных для изучаемого во­проса документальных памятников в сборник включено архивно-следственное дело по обвинению священника церкви с. Краюш-кино Краюшкинского района Западно-Сибирского края Н. Во-первых, дело небольшое по объему, компактное и включает, по сути, все виды документов следственного делопроизводства, пре­дусмотренные процессуальными нормами, существовавшими в СССР на период массовых операций (ордер на арест и обыск, протокол обыска, анкета арестованного, постановление об избра­нии меры пресечения и предъявлении обвинения, справка сель­ского Совета о социальном положении обвиняемого, характери­стика сельского совета на обвиняемого, протокол допроса обви­няемого, протоколы допросов свидетелей (как правило, двух), обвинительное заключение по делу, выписка из протокола засе­дания тройки и выписка из акта о приведении приговора в ис­полнение).

* См. «Список православных церквей Алтайского края, закрытых по постановлени­ям Зап[адно]-Сиб[ирского] крайисполкома в 1931-1937 годах» и «Учет церквей Ал­тайского края, закрытых Оргкомитетом Президиума Верховного Совета РСФСР по Алтайскому краю [1938-1941 гг.]». 6 октября 1943 г. // ЦХАФ АК. Ф. Р-1692. On. 1. Д. 1. Л. 13-28. См. также документ № 161.

* См. документ № 159-160.

Список не действующих церковных зданий в Алтайском крае [1945 г.] // ЦХАФ АК. Ф. Р-1692. On. 1. Д. 1. Л. 29-38. ⁴* Там же. Л. 31 об.

Во-вторых, проходивший по делу Н. являлся потомственным священником в преклонном возрасте (65 лет), получил соответст­вующее специальное образование в духовной семинарии, сформиро­вался как личность еще до революции, что делает его полноправным представителем своего класса.

В третьих, арест Н. последовал 28 июля 1937 г., т. е. в так назы­ваемый «предоперационный» период, еще до начала реализации операции по приказу № 00447, что свидетельствует о целенаправ­ленности действий чекистов и наличии у них в отношении священ­ника компрометирующих документов.

Наконец, то, что Н. был уроженцем Алтая, обвинялся по стан­дартным для периода массовых операций п. 10 и 11 ст. 58 УК РСФСР, подобно почти всем репрессированным священникам «признал» свою вину и был расстрелян с конфискацией личного имущества — свидетельствовало в пользу включения комплекса до­кументов архивно-следственного дела по обвинению священника Н. в данный сборник как типичного.

Как на нетипичное обстоятельство стоит указать на то, что Н. был осужден как «одиночка», вне состава контрреволюционной группы. Даже репрессированный одновременно с ним председа­тель церковного совета церкви Г. проходил по другому делу. Впрочем, осуждение церковников-«одиночек» было свойственным для начального периода операции, пока руководство НКВД не до­несло до подчиненных требование оформления крупных группо­вых дел, что отвечало представлениям партийно-чекистской вер­хушки об объединении всех враждебных советскому государству сил в единый блок.

* См. текст обвинительного заключения, документ № 151, и для сравнения - текст обвинительного заключения в отношении священника П., документ № 158. ** См. документы № 144-146, 148.

Переходя к непосредственной характеристике публикуемых 12 документов, из которых состоит следственное дело священника Н., следует отметить, что за исключением данных о личности жерт­вы и факте репрессии, источники на первый взгляд практически не содержат достоверных сведений об актуальном поведении священ­ника и действительной ситуации, сложившейся в селе вокруг церк­ви. Стандартные обвинения (ведение «контрреволюционной агита­ции, направленной против политики Советской власти и партии», распространение слухов о гибели колхозов в связи с войной с Япо­нией, вредительство в колхозах, осуществлявшееся якобы по указа­нию священника и т. п.) могли содержаться в следственном деле практически любой из жертв «кулацкой операции»*. Исходя из это­го, казалось можно бы было сделать вывод о том, что главными при­чинами ареста и осуждения выступили социальное происхождение и прошлое священника: в 1922 г. был лишен избирательных прав, «привлекался к ответственности ревтрибуналом партизанских отря­дов как подозреваемый в связях с колчаковской армией»**. Однако

внимательное прочтение дела дает возможность усомниться в одно­значности этого вывода.

Наиболее достоверным моментом* в показаниях допрошенных по делу свидетелей являются приведенные сведения об отказе Н. пре­доставить церковь в качестве складского помещения для хранения зерна. В частности инспектор райсобеса М. заявил: «Не помню ме­сяц и число, в момент учительской конференции зимой 1937 г. к попу Н. приходил учитель с. Ст[арая] Глушанка в ночное время. Я, проходя мимо, заметил через шторы окон, что кто-то есть и подо­шел к окну, подслушал разговор, учитель Т. [и Н.] разговаривали, чтобы поп Н. подготовил людей сорвать посев в 1937 г. и не давал церковь для сушки зерна колхозам. В апреле 1937 г. наш колхоз имел влажные семена. Мы хотели, чтобы занять церковь, договори­лись с с/с, я пошел к церковному совету просить, чтобы разрешили занять церковь, поп Н. настроил верующих не давать, так и не дали. Когда вызвали попа в с/с договориться с ним, то он ответил, что дело верующих, а не мое, если они дадут, я не возражаю»**.

* Согласно правилам верификации документов советской эпохи, предложенных академиком Н. Н. Покровским, историк должен выявить основную тенденцию иска­жения документа. Тогда наиболее достоверными будут сведения, противоречащие ос­новному направлению его тенденциозности, а наименее достоверными — совпадаю­щие с ним. См.: Покровский Н. Н. Источниковедческие проблемы истории России XX века // Общественные науки и современность. 1997. № 3. С. 104. Основным на­правлением тенденциозности этих документов являются обвинения священника Н. в антисоветской пропаганде и развале колхозов. Цитируемое ниже показание свидете­ля М. может расцениваться как сведение, противоречащее основной тенденциозности документа и потому наиболее достоверное.

** См. ниже документ № 150. Характерно, что свой отказ предоставить церковь под склад зерна священник церкви с. Старо-Белокуриха Алтайского района о. Василий Бит­ков сформулировал аналогично: «Когда церковь взяли под засыпку зерна, я говорил председателю сельсовета, что если религиозная община ее отдаст, я возражать не буду». Стремление избежать открытой конфронтации и переложить формальную ответствен­ность за решение острого вопроса на членов общины было одной из стратегий выжива­ния священнослужителей. См.: Гришаев В. Ф. Невинно убиенные. К истории сталин­ских репрессий православного духовенства на Алтае. Барнаул, 2004. С. 131.

Если опустить «шпионский», скорее всего недостоверный, спо­соб получения сведений путем подслушивания через плотно закры­тое на зиму окно, то инспектор собеса М. точно описал традицион­ный для 1930-х гг. конфликт между местной властью и религиозной общиной. «Штурм и натиск» периода коллективизации 1929 — на­чала 1930 гг. сменился рутиной административного «выдавливания» общин из церквей и молитвенных домов. Для закрытия культовых зданий использовались, как правило, следующие схемы: либо здание облагалось непомерными налогами, которые верующие физически не могли выплачивать (налог со строений, уплата земельной ренты

или страховых премий), либо комиссия местного совета устанавли­вала, что здание не содержится надлежащим образом, не проведен требуемый ремонт, и отказывала в перезаключении договора на его пользование. Отсутствие молитвенного здания автоматически влек­ло за собой отказ в перерегистрации общины. Нередко в качестве предлога использовалось «растранжиривание» верующими передан­ного им в аренду церковного имущества.

* ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 2021. Л. 7-10. Там же.

Из документа неясно, имел ли Н. И. Ежов в виду культовые здания всех конфес­сий или только православной церкви. В любом случае в сравнении с январем 1936 г. количество действующих молитвенных зданий сократилось в СССР в разы.

⁴* Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 408, 413. Еще около 10 000 зданий бывших церквей, закрытых постановлениями местных Советов, никак не ис­пользовались или не были снесены, что также вызывало острую критику со стороны НКВД.

На селе же одним из самых распространенных и излюбленных приемов властей, позволявших решить «религиозный» вопрос с наименьшими издержками, стала фактическая ликвидация культо­вого здания путем занятия его под хранение зерна. По данным Ко­миссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР, на 1 ян­варя 1936 г. в СССР оставалось открытыми 30 543 молитвенных здания, из них функционировало 20 665, не функционировало — 9878, при этом, как констатировал председатель комиссии П. А. Кра­сиков, «не функционирующие 9878 мол[итвенных] зданий фактиче­ски закрыты административно»*. Перечисляя уловки, к которым прибегали местные власти («предлагают произвести ремонт в пре­увеличенных размерах и в явно короткий, невыполнимый срок; от­каз в регистрации новых членов религиозного] общества вместо выбывших из состава общества; наложение [санитарного] карантина на молитвенное здание, который впоследствии не снимается; отказ в регистрации служителя культа; начисление налогов в преувеличен­ных размерах и без всяких предлогов единолично отдельными ра­ботниками села и района»), первой и наиболее распространенной уловкой Красиков называет следующую: «Засыпают "временно" хлебом, а затем не возвращают верующим». В результате таких дей­ствий сотни районов в стране вообще остались без молитвенных зданий**. По «неполным данным», приведенным в вышеупомянутом спецсообщении Ежова, в ноябре 1937 г. в СССР оставалось только 6990 «легальных» церквей***, еще 7123 церкви бездействовали, не будучи формально закрыты, что вызывало традиционные нарекания чекистов, так как «попы, монахи и церковные старосты всячески провоцируют верующих в местах наличия бездействующих, фор­мально не закрытых церквей, на антисоветские выступления»⁴*.

Сибирь не была исключением. По сведениям, имевшимся в За­падно-Сибирском краевом исполнительном комитете, уже в 1933 г. под предлогом отсутствия складских помещений на местах практи­ковалось массовое занятие молитвенных домов и церквей под за­сыпку зерна и семян без санкции краевых властей*. Осенью 1934 г. большое количество молитвенных зданий в крае оказалось «времен­но» занято под ссыпку зерна, хлеб в течение длительного времени, в том числе намеренно, не убирался из храмов. Так, молитвенный дом Славгородской общины евангельских христиан-баптистов был за­нят под склад зерна 10 октября 1934 г. и освобожден только в конце

1935. г., после неоднократных жалоб верующих и соответствующего решения Комиссии по культам при Президиуме ЦИК СССР**. Скидки не делались и для «обновленцев». В декабре 1934 г. протои-рей А. Денисов, информируя обновленческое Алтайское епархиаль­ное управление о бедственном положении церквей, сообщил о том, что храм в с. Володарка Топчихинского района «по распоряжению того же края засыпан хлебом вот уже два месяца и <...> в дальней­шем судьба его покамест неизвестна»***. Засыпая молитвенные зда­ния зерном, местные власти также выселяли из церковных сторожек проживавших в них священников или сторожей, заявляя, что это де­лается в интересах безопасности хранения хлеба. Практика исполь­зования формально действующих молитвенных помещений для хо­зяйственных нужд приняла в Сибири такие размеры, что 7 апреля

1936. г. начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю В. А. Ка-руцкий вынужден был проинформировать председателя Западно-Сибирского крайисполкома Ф. П. Грядинского о том, что «в ряде районов местные власти, без санкции краевых организаций, закры­вают церкви и занимают помещения для хозяйственных нужд мест­ных организаций, чем создают нездоровые настроения среди верую­щего населения»⁴*.

В 1937 г. ситуация, в том числе в Алтайском крае, кардинально не изменилась. Настоятель церкви с. Грязнуха одноименного района иеромонах Софроний (Романов), жалуясь назначенному в апреле

* См.: ГАНО. Ф. Р-47. On. 1. Д. 2006. Л. 168-170, 390.

** ГА РФ. Ф. 5263. On. 1. Д. 651. Л. 191. См. также: Куксенко Ю. Ф. Мои воспомина­ния. 2002 (неопубликованная рукопись).

Документы по истории церквей и религиозных объединений в Алтайском крае (1917-1998). Барнаул, 1999. С. 92.

⁴* ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 214. Л. 246.

1937 г. епископу Барнаульскому Григорию (Козыреву), сообщил, что церковь с августа 1936 по июнь 1937 г. использовалась под склад зерна, в результате чего был сдвинут с основания престол, расхище- ны одежды священников. Для возобновления служб требовался ре-

монт и повторное освящение молитвенного здания. В таком же по­ложении оказались церкви сел Кокша и Красный Яр Грязнухинско-го района, Старо-Белокуриха Алтайского района*. Анастасия Нови­кова, жена священника церкви с. Смоленское Смоленского района Митрофана Новикова, арестованного органами НКВД 16 июля 1937 г., считала, что главной причиной ареста мужа стали его хлопо­ты «по открытию Смоленской церкви (она засыпана хлебом)». Свя­щеннику Новикову также удалось добиться снижения налогообло­жения как церкви, так и себя лично, провести ремонт церкви, за что его на селе прозвали «адвокатом». «Считая его вредителем, что де­лал убыток им, они отомстили арестом», — писала А. Новикова в жа­лобе епископу Григорию".

Владение зданием церкви или молитвенного дома на законных основаниях было чрезвычайно важно для общины, являясь одним из главных условий ее легального существования, но оно же одно­временно было и ее ахиллесовой пятой. Лишившись прав собст­венника в 1918 г., верующие были обязаны согласно договору о передаче в пользование молитвенных зданий и церковного иму­щества, нести расходы, связанные с «обладанием культовым иму­ществом»: по отоплению, страхованию, охране, оплате налогов, местных сборов и т. п. В соответствии с этими условиями власти собирали с общин налог со строений и арендную плату за землю, а также ряд иных сборов, причем исполнительные комитеты Со­ветов зачастую целенаправленно стремились взимать возможно большие налоги с молитвенных домов, что создавало серьезные препятствия в деятельности религиозных объединений. Следова­тельно, отказ Н. предоставить церковь под склад зерна, поддер­жанный церковным советом, был лишь одним из моментов в дли­тельной истории борьбы верующих и власти вокруг культового здания, который трагически закончился в условиях «кулацкой» операции смертью священника.

В показаниях свидетеля М. в отношении Н. есть еще один мо­мент, в котором искаженно, но тем не менее достоверно, описы­вается действительная ситуация: «Начиная с 1936 года, [священ­ник Н.] организовал вокруг себя ряд женщин, как то: Б., В. и других, через которых проводил контрреволюционную работу по развалу колхозов»"*.

Гришаев В. Ф. Невинно убиенные. С. 28, 129-135. Там же. С. 99-100. См. документ № 150.

Большевики с момента взятия власти активно проводили по­литику на вовлечение женщин в общественно-политическую и

экономическую жизнь страны, рассчитывая на завоевание их в ка­честве социальной опоры режима, в первую очередь — в деревне. Увеличению роли женщины способствовало также то обстоятель­ство, что в результате Первой мировой и Гражданской войн, при­ведших к большим потерям среди мужчин, зачастую женщины становились главами семей, неся на себе ответственность за вос­питание и будущее детей. Сталинская революция «сверху» проде­монстрировала, что эмансипация женщин в СССР принесла свои плоды, однако совсем не такие, на которые рассчитывала власть. Десятки тысяч женщин приняли участие в массовых антисовет­ских выступлениях — так называемых «волынках», которые рас­ценивались партийными функционерами и сотрудниками ОГПУ как одни из самых опасных и действенных методов борьбы кре­стьянства против коллективизации.

Одними из наиболее массовых были женские «волынки» «на ре­лигиозной почве», в защиту церквей и священников. Только за пер­вую половину 1930 г. чекистами было зафиксировано 778 подобных выступлений из общего количества 2897 выступлений женщин, ко­торые характеризовались «организованностью, упорством сопротив­ления местным властям, сопровождались избиением совработников и советских активистов, разгромом сельсоветов и других обществен­ных организаций и учреждений»*. Женщины становились движу­щей силой протеста в тот момент, когда любое дальнейшее действие для мужчин угрожало арестом и судом. Власти в свою очередь счи­тали, что женщин «науськивают кулаки», а сами они не способны отвечать за свои действия, что способствовало относительной безна­казанности женщин. В результате именно женщинам было вполне под силу на какое-то время воспрепятствовать арестам и высылке односельчан, оттянуть распродажу имущества раскулачиваемых или закрытие храма.

* Докладная записка Секретно-политического отдела ОГПУ СССР о формах и ди­намике классовой борьбы в деревне в 1930 г. 15 марта 1931 г. // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: 1927-1939 гг. Т. 2; ноябрь 1929 - декабрь 1930 гг. М, 2000. С. 793.

Таким образом со времен коллективизации возглавляемая свя­щеннослужителем группа женщин трактовалась как потенциально опасное явление. Очевидно, что Н. действительно пользовался большим авторитетом среди деревенских женщин, часть из кото­рых также возможно входила в состав религиозной «двадцатки». Терпеть еще один центр власти на селе местная районная партий­но-советская верхушка не желала и при первой возможности из­бавилась от него, тем более что арест и осуждение священника

почти автоматически влекли за собой закрытие церкви и роспуск религиозной общины*.

В заключение с уверенностью можно утверждать, что арест и рас­стрел Н. последовали не только из-за его социального прошлого и принадлежности к действующим священнослужителям, но и в ре­зультате его актуального поведения, нацеленного на поддержание авторитета религии среди населения, а также совершенно опреде­ленной позиции, занятой священником в конфликтной ситуации и выразившейся в отказе сдать последний оборонительный рубеж — «добровольно» отказаться от здания церкви. Для того, чтобы генера­лизировать этот вывод, необходимо дальнейшее изучение архивно-следственных дел священников. Извлеченные из них факты должны быть в свою очередь обязательно помещены в широкий историче­ский контекст.

25 декабря 1929 г. М. М. Пришвин записал в своем дневнике: «Петр Великий доказал, что церковь с разрешения государства со­вершенно безопасна. Вероятно и наши скоро это поймут. Я ду­маю, когда совхозы укрепятся и государственное хозяйство будет обеспечивать страну зерном, разрешат и молиться, конечно, при условии, чтобы минимум одна молитва была за советскую власть»**. Сделанный русским писателем прогноз оправдался, но только спустя 13 лет, уже в годы Великой Отечественной войны. В 1937-1938 гг. сталинская власть наглядно показала, насколько далека она была тогда даже от «петровского рецепта» решения ре­лигиозного вопроса.

МАТЕРИАЛЫ СЛЕДСТВЕННОГО ДЕЛА СВЯЩЕННИКА H. (ДОКУМЕНТЫ)

№ 142

Ордер Краюшкинского РО НКВД на арест обвиняемого Н.