Раздел IV

ПОКАЗАНИЯ ДЕЯТЕЛЕЙ МАССОВОЙ ОПЕРАЦИИ

Серьезное изучение массовых репрессий в Сибири, основанное на широкой документальной базе, только начинается. К сожале­нию, для исследователей по-прежнему остаются малодоступными документы делопроизводства органов НКВД Сибири, прежде всего переписка с центром, отчеты, различные информационные сводки, обзоры и справки. Исключение составляют материалы НКВД ин­формационно-статистического характера, сохранившиеся в фондах партийных организаций, а также копии оперативных документов, обнаруженные в ряде архивно-следственных дел на реабилитиро­ванных лиц.

Достаточно информативными являются также дела репрессиро­ванных чекистов и протоколы допросов оперативных сотрудников периода 1930-1960-х гг., сохранившихся в реабилитационных про­изводствах. В делах чекистов, обвинявшихся в различных служеб­ных преступлениях, содержатся протоколы показаний как самих осужденных, так и их коллег-свидетелей. В некоторых реабилитаци­онных делах, особенно групповых или на видных деятелей номенк­латуры, можно обнаружить подборки протоколов допросов чекистов всех уровней — от начальников управлений до фельдъегерей и ми­лиционеров, в которых с разной степенью подробности раскрывает­ся механика репрессий. Некоторые материалы реабилитационных расследований по групповым делам 1930-х гг. дают очень подробные сведения о деятельности чекистов, применении незаконных методов следствия*.

* См. Тепляков А. Г. Машина террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг. М., 2008. С. 196-200, 293-294.

Разумеется, показания участников террора — противоречивый источник. В протоколах допросов крупных работников НКВД, под­вергавшихся избиениям, неосновательными являются признания в «заговорщицкой деятельности». Что касается репрессий, то это обвинение было более легким (либо ст. 193-17 — должностное пре­

ступление, либо 58-7 УК РСФСР - вредительство), следовательно, показания о терроре давались более свободно, в надежде избежать обвинений в причастности к «заговору в НКВД». Тем более что сле­дователи зачастую не требовали подробностей участия в массовых репрессиях, делая упор на незаконных действиях в отношении «че­стных» коммунистов. Показательно распространенное обвинение арестованных руководящих сотрудников НКВД в том, что из-за организованных их руками необоснованных репрессий от наказания скрылись настоящие враги*.

Большинство протоколов отмечено очевидным желанием допрашиваемых преуменьшить свой личный вклад в репрессии. Многие чекисты также утверждали, что обвиняемые охотно подписывали протоколы с признаниями под влиянием внутри-камерной обстановки/обработки и убеждения в том, что при­знание необходимо в высших государственных интересах, в свя­зи с чем избиения и пытки применялись редко. Напротив, све­дения об атмосфере в органах НКВД, об арестах и допросах, об уверенности или сомнениях чекистов в их правильности, о со­ревновании в репрессиях, о подробностях приведения пригово­ров к ВМН в исполнение — в основном соответствуют действи­тельности.

Гришаев В. Ф. Реабилитированы посмертно (к истории сталинских репрессий на Алтае). Барнаул, 1995. С. 187.

** Например, сотрудник КРО УНКВД НСО В. Д. Качуровский в 1939 г. оправдывал массовые операции против «кулаков» и «бывших», а в показаниях 1956 г. заявлял о 100 % недостоверности протоколов 1937-1938 гг., а также указывал и на факты мас­совых нарушений законности в деятельности чекистов первой половины 1930-х гг. См. письмо Качуровского в Новосибирский обком ВКП(б) от 14.04.1939 г. // Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. М., 2008. С. 449-467.

Таким образом, в наиболее существенных аспектах показания чекистов отличаются высокой степенью достоверности, а некоторые работники НКВД обнаруживали весьма основательное понимание логики «массовых операций», давали точные характеристики как активистам террора, так и коллегам, пытавшимся уклоняться от уча­стия в репрессиях, сообщали неизвестные факты биографий тех или иных репрессированных лиц. Интересно сопоставление свиде­тельств о терроре, данных одними и теми же работниками НКВД сначала в 1939-1941 гг., а затем в период 1950-1960-х гг.: в обста­новке хрущевской оттепели и благодаря истечению срока давности одни чекисты нередко более откровенно рассказывали о терроре, не­жели чем в предвоенные годы, другие, напротив, старались опустить то, о чем рассказывали перед войной, находясь тогда под угрозой уголовного преследования".

Подготовка чекистов к массовым репрессиям в Сибири

28 июня 1937 г., в день окончания июньского пленума ЦК, По­литбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное решение «О вскрытой в Зап[адной] Сибири к-р повстанческой организации среди выслан­ных кулаков», постановив создать для ускоренного рассмотрения следственных дел на «повстанцев» из РОВС тройку в составе на­чальника УНКВД, крайпрокурора и первого секретаря крайкома ВКП(б). Не дожидаясь результатов разгрома «ровсовской» органи­зации в Сибири, Сталин велел предпринять аналогичные чистки по­всеместно. К 8 июля начальникам управлений НКВД было приказа­но прислать сведения о подлежавших репрессиям по 1-й и 2-й кате­гориям. Значительная часть региональных чекистов не справились с поручением, затянув сроки*. Но начальник УНКВД Запсибкрая ко­миссар госбезопасности 3-го ранга С. H. Миронов успел — 8 июля он отправил шифровку в Москву, где указал, что по 110 городам и рай­онам, а также 20 железнодорожным станциям края было учтено 25 960 чел., подлежащих репрессированию, из которых «кулаки» со­ставляли 57,2 %. Расстрелу подлежало 6642 «кулака» (44,7 % всех «кулаков») и 4282 уголовника (38,5 %), заключению — 8201 «кулак» и 6835 уголовников.

Начальник УНКВД ЗСК заверял H. И. Ежова, что он уже подго­товил 10 новых тюремных помещений, рассчитанных на 9000 чел., что охранять и конвоировать заключенных будут, помимо мили­ции, небольшие группы комсомольцев, а в местах концентрации арестованных размещены гарнизоны войск НКВД. Для быст­рейшего проведения следствия Миронов попросил разрешения в течение месяца использовать курсантов новосибирской межкрае­вой школы НКВД, «зачтя это в курс практических занятий». Что касается новых тюрем, то известно, что в г. Рубцовске быв­шая казарма была переоборудована в тюремный барак на 400-450 чел."

* Степанов А. Ф. Расстрел по лимиту. Из истории политических репрессий в ТАССР в годы «ежовщины». Казань, 1999. С. 6-7; Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. 1937. М., 2004. С. 33.

" Телеграмма С. Н. Миронова Н. И. Ежову от 08.07.1937 г. // ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 586; Тепляков А. Г. Машина террора. С. 274.

Вернувшийся из Москвы с оперативного совещания местных начальников НКВД, проведенного Ежовым, Миронов уже 25 июля 1937 г. рассказал оперсоставу о решении ЦК ВКП(б) осуществить сплошные аресты всех лиц, учтенных в качестве антисоветского элемента, заявив, что для арестов достаточно одной агентурной сводки или просто каких-либо материалов о чуждом социальном

облике. А руководящим работникам управления он отдельно со­общил о масштабах предстоящих расстрелов — от тысячи и более человек на большую часть оперсекторов НКВД. Сталинское реше­ние о ликвидации всех «бывших» вызвало у основной части рядо­вых чекистов полное одобрение*.

На оперативных совещаниях начальник УНКВД по Запсиб-краю Г. Ф. Горбач, его заместители И. А. Мальцев и Д. Д. Гречу-хин, а также начальник Контрразведывательного отдела (КРО) Ф. Н. Иванов разъясняли, что невидимая война уже началась и из империалистического лагеря в СССР идет массовая засылка тер­рористов, шпионов, диверсантов. В связи с этим необходимо аре­стовывать не только их, «но изолировать всю базу для этих фор­мирований». Начальство утверждало: «Не может быть, чтобы ку­лак, бывший торговец, офицер, каратель не являлся антисовет­ской личностью. Арестовывайте их. Мы обязаны здоровый орга­низм Советского государства очистить от этого наноса»**. Влия­ние аналогичных установок прослеживается и в заявлении одного из рядовых алтайских чекистов в партийные инстанции: «Репрес­сированное кулачество, так называемый спецконтингент, троцки­сты, правые, эсеры <...> вся эта нечисть являлась базой иностран­ных разведок, в той или иной мере пакостила партии и Советской власти»***.

Сотрудники УНКВД по Алтайскому краю в период «массовых операций»

* Заявление В. А. Евтеева-Кутузова в Алтайский крайком ВКП(б) от 1940 г. // ЦХАФ АК. Ф. П-1. Оп. 6. Д. 242. Л. 50; Тепляков А. Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1936-1946 // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 21. М.; СПб., 1997. С. 254; Боль людская. Книга памяти репрессированных томи-чей. Т. 5. Томск, 1999. С. 110-111.

** Показания А. М. Ничкова от 14.01.1956 г. // Архив УФСБ по НСО. Д. П-3593. Т. 2. Л 480.

*** Тепляков А. Г. Машина террора. С. 479.

⁴* Рассчитано по списку получивших специальные звания работников УНКВД ЗСК от 22 марта 1936 г. См.: Архив УВД по Харьковской обл. (сведения В. А. Золотарева).

«Массовая операция» по приказу № 00447 в Алтайском крае была осуществлена сотрудниками управления НКВД, насчитывавшего к кон­цу 1937 г. свыше 300 оперативных работников (до 100 чел. в Барнауле и от 200 до 250 в почти 70 районах)⁴*. Учитывая, что в рядовом районном отделе НКВД насчитывалось не более 3-4 оперработников, к массовым арестам и следствию привлекались дополнительные силы: фельдъегери, сотрудники милиции, бюро исправительных работ, пожарные, а также

партийные активисты*. Так, во многих районах фельдъегери были пого­ловно мобилизованы на проведение арестов и допросов.

С целью быстрого проведения следствия и приведения приговоров в исполнение на территории Алтая были образованы дополнительные территориальные подразделения — оперативные секторы краевого управления НКВД (Барнаульский, Бийский, Каменский, Рубцовский, Славгородский), упраздненные в конце 1938 г. За счет прикомандирова­ния к оперсекторам работников РО НКВД, милиционеров и фельдъеге­рей численность сотрудников этих структур составляла десятки чел. Оперсекторы также укреплялись за счет присылки из УНКВД опера­тивных групп из опытных следователей. В связи с этим оперсекторы были настоящими фабриками по производству групповых дел. В тюрь­мах оперсекторов производились и массовые расстрелы осужденных**. Аппараты оперсекторов располагались в городах и курировали осуще­ствление массовых операций в прилегавших районах (так, Барнауль­ский оперсектор «обслуживал» 14 районов, Бийский — 18).

* Тепляков А. Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД... С. 241, 243, 256; Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920-1980-е годы. Аннотированный перечень архивных документов и материалов. Из­бранные документы / Сост., вступ. ст. и коммент. А. И. Савина. Новосибирск; СПб., 2006. С. 478-481.

Гришаев В. Ф. Реабилитированы посмертно. С. 27; Тепляков А. Г. Управление НКВД по Новосибирской области накануне и в начальный период Великой Отечест­венной войны // Западная Сибирь в Великой Отечественной войне (1941-1945 гг.). Новосибирск, 2004. С. 263; Архив УФСБ по НСО. Д. П-8125. Т. 4. Л. 189.

* Первый секретарь Алтайского крайкома ВКП(б) Л. Н. Гусев проявлял инициати­ву в арестах и легко находил общий язык с начальником УНКВД С. П. Поповым. Из­вестно, например, что Гусев побудил барнаульских чекистов к массовым арестам ки­тайцев, сказав: «Почему у вас до сих пор китайцы по улицам бродят?» См.: Гриша­ев В. Ф. Реабилитированы посмертно. С. 87.

⁴* При этом прокурорские работники отчетливо видели размах фальсификаций. В январе 1938 г. заместитель прокурора Алтайского края Н. В. Смекалов сказал под­чиненному: «По краю арестовано свыше 30 000 человек, но действительных преступ­ников из них не более одного процента». Как отмечал начальник отдела кадров крае­вого УНКВД А. Т. Степанов, на заседаниях тройки «со стороны [прокурора Алтай­ского края] Позднякова были попытки повлиять на вынесение приговоров. Но Попов вместе с Гусевым, не считаясь с ним, определяли подсудимым высшую меру наказа­ния. Об этом мне в циничном тоне передавал начальник 1-го спецотдела [М. И.] Да­нилов, секретарь тройки». Гришаев В. Ф. Реабилитированы посмертно. С. 182-183.

Операция по приказу № 00447, будучи, в первую очередь, поли­тической акцией, основывалась на согласованном взаимодействии представителей партийно-советских органов власти (прежде всего, первого секретаря крайкома ВКП (б) Л. Н. Гусева***, руководите­лей Барнаула М. М. Копылова, П. Р. Семенихина, И. Ф. Трелина, Бийска — Т. П. Бабич-Деканя, краевых прокурорских работников Н. Я. Позднякова и Н. В. Смекалова⁴*) и органов госбезопасности.

Основная карательная работа была возложена на НКВД. Главными организаторами террора стали начальники управления НКВД по ЗСК С. Н. Миронов и Г. Ф. Горбач, а также начальник УНКВД по Алткраю С. П. Попов, его помощники Е. П. Никольский и Г. Л. Би-римбаум, начальники основных оперативных отделов Алтайского УНКВД К. С. Жуков, И. К. Лазарев, П. Р. Перминов, И. Я. Шути-лин, И. Я. Юркин. Смогли отличиться в операции видные работни­ки аппарата УНКВД по Алтайскому краю M. А. Васильев, В. А. Ме­ринов, С. И. Миков, И. А. Розум, Т. К. Салтымаков, В. И. Смоль­ников, С. Я. Труш, А. С. Черных и др. Подавляющее большинство начальников райотделов краевого УНКВД (И. У. Абрамович,

A. Г. Агапов, И. Г. Бисярин, В. К. Буряк, Т. У. Баранов, А. В. Вир- ковский, M. А. Дятлов, В. А. Евтеев, Л. И. Иванов, В. П. Картушин,

B. А. Кузнецов, И. Д. Кулыускин, А. П. Предвечный и пр.) и опер- уполномоченных (Н. А. Антонов, Н. Л. Баев, Р. Л. Владимов, А. С. Во- ронин, К. С. Голов, Н. И. Калентьев, С. А. Касаткин, Ф. И. Перми- нов, В. M. Старосельников, К. А. Хуснутдинов и пр.) тоже участво- вали в репрессиях. Проведение «кулацкой операции» обеспечива- лось в первую очередь усилиями работников ведущих отделов: Секретно-политического и Контрразведывательного*. Свою роль в проведении «кулацкой операции» сыграли и органы милиции во главе с начальником УРКМ УНКВД 3CK-HCO А. К. Альтбергом и начальником УРКМ УНКВД по Алтайскому краю И. И. Вейн- бергом, а также работниками РКМ на местах А. Г. Агафоновым, M. С. Гоголиным, И. Л. Петровым, А. П. Пульциным, Феоктисто- вым и многими др.

Чекисты осуществляли «кулацкую операцию» либо с энтузиаз­мом, в ожидании наград и карьерного роста, либо покоряясь атмо­сфере страха перед террором, царившей в НКВД. Поскольку аппа­рат НКВД традиционно формировался из идейных коммунистов, профсоюзно-комсомольских активистов и лиц из войск О ГПУ-НКВД, то все чекисты находились в атмосфере насильственной ломки общества и были согласны с ней. Они ощущали враждебность населения и верили в то, что враги повсюду.

Гришаев В. Ф. Реабилитированы посмертно. С. 188-190; Тепляков А. Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД. С. 248.

Большая часть чекистов, как под влиянием официальной пропа­ганды, так и в силу специфического воспитания внутри чекистского коллектива, была убеждена в необходимости ликвидации «кулаков» и прочих чуждых элементов, а награды за усердное проведение тер­рора воспринимала как должное. Характерно, что сотрудники НКВД, осужденные в ходе «бериевской оттепели», обращаясь с про­

шениями о помиловании, утверждали, что ими при массовых рас­правах двигало чувство классовой ненависти*.

Чем ниже был должностной уровень чекистов, тем чаще прояв­лялись колебания — но только в методах, а не в целях. Работники, испытывавшие сомнения в обоснованности повального террора, подчинялись начальству под страхом неизбежных репрессий в случае обвинений в «саботаже» массовых операций, которые на­стигли немалое число сотрудников НКВД. Чекисты заставляли себя верить в правильность указаний начальства о массовых аре­стах и вымогательстве признательных показаний, сообщали руко­водству о колебавшихся коллегах; какие-либо сомнения отбрасы­вались или заглушались алкоголем. С особенной жестокостью че­кисты относились к арестованным «предателям» из собственных рядов.

Следует отметить, что среди немалого числа чекистов, особен­но в начальный период «массовых операций», было заметно неве­рие в дела, фабрикуемые их коллегами-передовиками. Не все оперработники оказались психологически готовы к чисткам тако­го масштаба. Еще до июльских повальных арестов, с которых на­чалось репрессирование всех лиц, которые находились в агентур­ной разработке или проходили по оперативным учетам, некото­рые сотрудники НКВД показали себя либо «примиренцами», либо недостаточно расторопными следователями, не торопящими­ся применять «новые» методы следствия. Те, кто умело скрывал физические меры воздействия и добивался с их помощью требуе­мых результатов, обычно получали поощрения. Колебания своего аппарата С. Н. Миронов пресекал с корнем, изгнав и арестовав неблагонадежных и колебавшихся.

Тепляков А. Г. Сибирь: Процедура исполнения смертных приговоров в 1920-1930-х годах // Голоса Сибири: литературный альманах. Вып. 4. / Сост. М. Кушнико-ва, В. Тогулев. Кемерово, 2006. С. 264.

" Резолюция партийного собрания УГБ УНКВД по ЗСК от 22.09.1937 г. // ГАНО. Ф. П-460. On. 1. Д. 2. Л. 114.

Сотрудников, активно участвовавших в массовых операциях, Миронов и другие начальники сибирских управлений НКВД выдвигали на руководящие должности, добивались выделения им наград и званий. Уже к концу сентября 1937 г. по УНКВД Запсибкрая, насчитывавшему порядка 1000 оперативников, 12 чел. были награждены орденами, 24 — знаками «Почетный работник НКВД» и боевым оружием, 33 — досрочно повышены в звании". Работники НКВД делились на обласканных началь­ством активистов, получавших награды, премии, и остальных,

находившихся под угрозой взысканий и прямых репрессий*. Ра­зумеется, и «неактивные» чекисты внесли свой немалый вклад в массовые чистки.

Уполномоченными ЦК ВКП(б) и НКВД по проведению террора стали начальники местных УНКВД. Эти лица получили возмож­ность быстрого карьерного роста. Мироновские заместители и на­чальники отделов УНКВД по ЗСК — Г. Ф. Горбач, Д. Д. Гречухин, С. П. Попов — уже летом и осенью 1937 г. возглавили управления НКВД в Омске, Красноярске и Барнауле. Все выдвиженцы С. Н. Миронова входили в число наиболее активных начальников региональных управлений НКВД и были награждены орденами.

Костяк рядового оперсостава образца 1937 г. составляли молодые чекисты примерно 30-летнего возраста, пришедшие в ОГПУ на вол­не коллективизации. Их начальники, часто имевшие опыт чисток периода гражданской войны, тем более подходили для роли органи­заторов и активных проводников террора. Осужденный начальник особого отдела дивизии в Томске П. А. Егоров заверял Сталина, что всегда был «беспощаден к врагам народа, и не только агентурным и следственным путем боролся с ними, но много, много сам физически уничтожал их». По оценке новосибирского чекиста В. Д. Качуров-ского, настроение на партсобраниях в 1937 г. во время докладов на­чальства об успехах УНКВД в разоблачении «врагов» доходило «до экстаза».

* Уйманов В. Н. Репрессии. Как это было... (Западная Сибирь в конце 20-х — нача­ле 50-х годов). Томск, 1995. С. 111.

См. письмо секретаря Залесовского райкома ВКП(б) В. Ф. Бушманова, который в сентябре 1937 г. писал Р. И. Эйхе о начальнике РО НКВД Е. М. Долматове: «Прошу указать соответствующим работникам о немедленной замене Долматова с тем, чтобы с ним рассчитаться как с врагом народа <...> за пособничество врагам народа» // ГАНО. Ф. П-4. Оп. 34. Д. 19. Л. 79.

Вместе с чекистами неподходящей национальности и соцпроис-хождения из органов были изгнаны и репрессированы те, кто выра­жал какие-либо сомнения в кампании массовых чисток. Так, по ини­циативе райкома ВКП(б) за «пособничество врагам народа» был снят, а затем арестован и расстрелян начальник Залесовского РО УНКВД по Алтайскому краю Е. М. Долматов, который с начала «массовой операции» и до 20 сентября 1937 г. не завел ни одного дела по «кулакам» и прочим контрреволюционным элементам". С начала 1936 г. в его отделе отсутствовали ликвидированные агентурные раз­работки и работа с негласным аппаратом: дел-формуляров оказалось всего 11 штук, причем во всех этих досье агентурные материалы были старые. Достаточно заметной формой протеста в 1937-1938 гг. стали самоубийства чекистов. Оперативник СПО Ойротского облот­

дела НКВД Е. Ф. Камбалин застрелился 28 октября 1937 г. Врид на­чальника Благовещенского РО УНКВД по Алткраю М. Ф. Сейфу-лин застрелился весной 1938 г. именно из-за нежелания участвовать в репрессиях*. Уклонение чекистов от работы могло также маскиро­ваться пьянством. Например, оперработник Ойротского облуправ-ления НКВД К. А. Хуснутдинов свое пьянство позднее объяснял желанием покинуть «органы»". Тем не менее в годы террора часть чекистов была подвергнута судебному преследованию за бездея­тельность и саботаж в борьбе с «врагами народа», причем факты ха­латности и пьянства преподносились в качестве сознательного вре­дительства и уклонения от работы.

Аресты чекистов нередко производились публично, прямо на партсобраниях и оперативных совещаниях, что производило глубо­кое впечатление на всех остальных. На смену выбывшим было на­брано пополнение из числа комсомольцев с производства и учебы. Начальство открыто запугивало рядовых сотрудников, утверждая, как начальник УНКВД по Новосибирской области И. А. Мальцев, что из «органов» выход возможен либо на пенсию, либо в тюрьму"*.

Чистка управления от неблагонадежного элемента в самый разгар массовых операций вызвала большие кадровые затруднения. В Бар­науле штатным сотрудникам оказывали помощь курсанты, перебро­шенные из Алма-Атинской межкраевой школы НКВД. В аппараты УНКВД на целые месяцы прикомандировывались многочисленные оперработники районных отделений НКВД; в свою очередь, более опытные чекисты из Новосибирска, Барнаула и других городов пе­риодически прикреплялись к тем или иным районным аппаратам⁴*.

Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920-1980-е годы... С. 480; ОХСД ГАСРА. Ф. Р-37. On. 1. Д. 579. Т. 12. Л. 191 (сведения С. А. Папкова).

Гришаев В. Ф. Дважды убитые (К истории сталинских репрессий в Бийске). Бар­наул, 1999. С. 56-57; Тепляков А. Г. Машина террора. С. 554. "* Показания Л. А. Маслова от 15.06.1941 г. // Архив УФСБ по НСО. Д. П-8213. Л. 414. ⁴* Тепляков А. Г. Машина террора. С. 54, 59.

⁵* Тепляков А. Г. Сибирь: Процедура исполнения смертных приговоров в 1920-1930-х годах. С. 269-271; Советская Сибирь. 1937. 27 дек. С. 2; Алтайская правда. 1937. 24 дек.

В ходе террора были продуманы многочисленные поощрения для чекистов: сначала произошло резкое повышение зарплаты, затем пролился дождь наград в связи с 20-летием ВЧК-НКВД. В итоге де­нежные премии и поощрения получила основная часть работников. Досрочно присваивались звания, от имени «железного наркома» Ежова вручались золотые часы и наградное оружие. Информация об этих награждениях была вместе с краткими биографиями и портре­тами чекистов обнародована в прессе⁵*.

Механизм массовых операций в показаниях сотрудников НКВД

Несмотря на всю специфику публикуемых ниже документов, они могут послужить источником ценной информации о механиз­ме репрессий в годы Большого террора при условии осторожного и критического подхода и верификации их с помощью материалов троек, реабилитационных документов и свидетельств уцелевших жертв репрессий. Например, приводимые ниже показания секрета­ря начальника УНКВД по Алтайскому краю М. Л. Шорра дают ин­формацию о нацеленности руководства управления на массовые репрессии и поощрении соревнования начальников РО НКВД по количеству арестованных*. В публикуемых показаниях важны так­же указания на массовую внутрикамерную обработку заключенных и корректировку протоколов допросов в сторону усиления вины арестованных.

Протокол допроса начальника Барнаульского оперсектора НКВД Ж. подробно раскрывает механику фабрикации самого крупного политического дела в регионе — так называемого «ров-совского заговора»**. Главной ценностью письма томского оперра­ботника П. А. Егорова являются уникальные свидетельства внут­ренней жизни УНКВД ЗСК-НСО периода террора. Егоров — ти­пичный чекист среднего звена с большим опытом оперативной ра­боты. Он правдиво повествует о размахе репрессий, провокацион­ных методах чекистской работы, об активистах террора как среди штатных, так и нештатных сотрудников. Вот уже почти два деся­тилетия сведения из этого письма активно цитируются исследова­телями***.

* См. документ № 174.

** См. документ № 179. В изложении впервые приведен в: Гришаев В. Ф. Реабили­тированы посмертно... С. 25-37.

*** См. документ № 181. К сожалению, первая полная публикация данного доку­мента, предпринятая московскими исследователями, была полностью лишена ком­ментариев. См.: История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 1. Массовые репрессии в СССР. М, 2004. С. 315-320.

⁴* См. документ № 183.

Ценность публикуемых ниже показаний С. М. Поповича за­ключается в подробном описании механизма составления спра­вок работниками сельских Советов⁴*. Справки сельских Советов являлись, как правило, неотъемлемой частью следственных дел жертв «кулацкой» операции и зачастую выполняли роль главной улики, предоставляя органам НКВД сведения о неблагоприят­ном социальном происхождении, имущественном положении,

прежних судимостях, лишении избирательных прав, раскулачи­вании и т. п., узаконивая, таким образом, действия карательных органов. Чтобы получить компрометирующие материалы на аре­стованных, чекисты использовали районных чиновников, предсе­дателей и секретарей сельсоветов, председателей колхозов — ко­торые по идеологическим или карьерным соображениям, из стра­ха или по личным счетам давали требуемые показания или пре­доставляли необходимые компрометирующие справки и характе­ристики о социальном происхождении, имущественном положе­нии, отношении к советской власти и т. п. «факты», роковые для обвиняемого.

Ключ к пониманию специфики операций по «национальным ли­ниям» во многом дают показания оперработника Т. У. Баранова* и работника милиции К. А. Орлова**. Согласно господствующей как в историографии, так и в общественном сознании точке зрения, в ходе «национальных» операций наиболее ярко выявилась абсурдность Большого террора, как нигде ранее проявилось торжество произвола НКВД и слепого случая: аресты производились только на основании принадлежности к «контрреволюционному» меньшинству («спец­контингенту»), зачастую в результате «немецкого» звучания или «польского» окончания фамилии. Но изучение реализации «немец­кой» операции в Алтайском крае позволяет усомниться в однознач­ности подобной трактовки.

Т. У. Баранов проходил в качестве обвиняемого по делу высокопоставленных со­трудников УНКВД по Алтайскому краю, осужденных Военной коллегией Верховно­го суда СССР 29 мая 1941 г. за «массовые необоснованные аресты работников совет­ских учреждений, партийных органов, рабочих и колхозников», когда к различным мерам наказания были также осуждены начальник СПО УГБ УНКВД П. Р. Перми-нов, начальник КРО И. К. Лазарев, помначальника УНКВД Г. Л. Биримбаум, началь­ник следчасти УНКВД И. Я. Юркин, начальник 6-го (дорожно-транспортного) отде­ла УНКВД И. Я. Шутилин, начальник отдела кадров УНКВД А. Т. Степанов, замна­чальника следчасти УНКВД Т. К. Салтымаков, начальник Бийского оперсектора УНКВД В. И. Смольников, начальник Бийской тюрьмы А. А. Жилков, оперуполно­моченный УНКВД Г. С. Каменских.

См. док-ты № 184-185 и 187, связанные с Т. У. Барановым и К. А. Орловым.

Публикуемые документы свидетельствуют, что именно «ку­лацкая» операция выступила своеобразным «мотором» и образ­цом для «национальных» операций. В результате можно выдви­нуть тезис о том, что каждая из операций по национальным «ли­ниям» представляла собой вариант «кулацкой» операции, но в рамках определенного, указанного сверху, «контрреволюционного национального контингента». Точно так же, как и для «кулацкой» операции, в ходе «национальных» операций смешивались огуль­ное, ничем не оправданное репрессирование, с репрессиями в от­

ношении различного рода инакомыслящих, в том числе верую­щих, антисоветски настроенных людей, действительных против­ников сталинского режима. Т. У. Баранов допрашивался в пер­вую очередь о массовых необоснованных репрессиях в отноше­нии немцев в бытность его начальником Ново-Киевского (Ку-лундинского) РО НКВД. В состав района входили 18 немецких поселений. Характерна уверенность этого рядового чекиста в правильности массовых репрессий в отношении «чуждых» и «инонационалов». Показания К. А. Орлова свидетельствуют о нацеленности органов НКВД представить свои действия именно как арест «кулацких элементов» среди немцев. Репрессивная деятельность чекистов Алтайского края была существенно облег­чена как фактом практически поголовного участия взрослого не­мецкого населения бывшего Славгородского округа в массовом эмиграционном движении 1929-1930 гг., так и высокой религи­озностью сибирских немцев*.

* См.: Brandes D., Savin A. Die Sibiriendeutschen im Sowjetstaat. 1919-1938. Essen: Kiartext Verl., 2001; Савин А. И. Формирование концепции немецкой «пятой колон­ны» в СССР (середина 1920-х годов) // Вопросы германской истории. Немцы Украи­ны и России в конфликтах и компромиссах XIX-XX вв.: Материалы международной научной конференции. Днепропетровск, 2007. С. 215-227. ** См. документ № 190.

*" См. комментарии к документу, а также: Савин А. И. К вопросу об отказе уплаты на­логов по религиозным убеждениям в конце 1920-х - середине 1930-х годов // Известия Омского государственного исторнко-краеведческого музея. 2007. № 13. С. 207-218.

Очень важным с точки зрения адекватного понимания причин арестов и алгоритма действия карательных органов на местах явля­ется публикуемый в документальной подборке протокол допроса в качестве свидетеля бывшего начальника Алтайского РО НКВД И., дававшего в 1950-е гг. показания о ходе «кулацкой» операции в с. Плешково Бийского района". Заявление чекиста о том, что в Плешково проводились по указанию руководства Бийского РО НКВД аресты ранее судимых за контрреволюционные преступле­ния, кулаков, лиц, плохо выполняющих госпоставки, лиц, не всту­пающих в колхозы и ведущих антиколхозные и антисоветские разго­воры, проверяется и наглядно подтверждается фактами длительного конфликта религиозной части жителей села и властей, тянувшегося с конца 1920-х гг. и неоднократно разрешавшегося репрессиями. В 1935 г. ситуация, с точки зрения руководства ЗСК, стала настоль­ко неблагоприятной, что Р. И. Эйхе обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) за санкцией на проведение массовой депортации настроен­ной наиболее нонконформистски группы плешковцев и получил ее*". Таким образом, в с. Плешково в 1937 г. чекисты осуществляли

вполне целенаправленную и обоснованную с их точки зрения селек­цию жертв, выбирая уже отмеченных клеймом осуждения, высылки, раскулачивания и т. п. Единственной крупной фальсификацией с их стороны стало объединение арестованных в «монархическую цер­ковную организацию». Мы склонны полагать, что принципы дейст­вия чекистов в отношении преследования жителей с. Плешково ско­рее были типичными для «кулацкой» операции, чем исключитель­ными.

Важное место в настоящей документальной подборке занимают показания сотрудников милиции. Кампании по истреблению и изо­ляции преступных и маргинальных элементов характерны для все­го периода 1920-1930-х гг. Борьба с ними велась методами «массо­вых операций», в ходе которых так называемый «социально-вред­ный элемент» (СВЭ) арестовывали путем облав и осуждали заоч­ным порядком, из-за чего нередко страдали и невинные люди. Вве­денные в научный оборот сведения о масштабах очистки Сибири от «преступного» и «социально-вредного элемента» говорят, что масштабы чистки СВЭ были близки к размаху чистки «врагов на­рода» и проводились столь же преступными методами. Милиция работала, как и сотрудники УГБ: арестовывала людей по набору компрометирующих признаков, часть арестованных передавала «соседям»-чекистам для расстрела или осуждения на большой срок, а других судила сама с помощью собственной тройки как СВЭ*. Напротив, репрессии против уголовников-рецидивистов, поймать и доказать вину которых было нелегко, являлись доста­точно ограниченными.

* Тепляков А. Г. Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД... С. 255. См. показания милицейских работников Рубцовского и Павловского РО УНКВД по Алтайскому краю // ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5380. Л. 97,99; Д. 18330. Л. 78,82.

В ходе Большого террора власти с помощью привычных внесу­дебных мер предприняли попытку уничтожить не только политиче­ских врагов, но и организованную преступность заодно с ее базой, «вычистив» возможно большее количество маргинальных элемен­тов — бродяг, нищих, проституток, бывших заключенных. В 1937-1938 гг. в районы из сибирских управлений НКВД были спущены контрольные цифры на аресты уголовного и «социально-вредного элемента», что привело к массовым репрессиям в отношении зако­нопослушных граждан". Вместе с тем работники милиции самым активным образом осуществляли политические репрессии, нередко являясь основными исполнителями обысков и арестов и самым дея­тельным образом участвовали в допросах и приведении приговоров в исполнение.

Публикуемый протокол заседания военного трибунала по делу сотрудника Павловского РОМ НКВД дает яркое представление о роли органов милиции в проведении террора, о лимитах на аресты и осуждение не только «кулаков», но и так называемого «социально-вредного элемента»*. Принципы и традиции работы милицейского аппарата не отличались от тех, что были характерными для НКВД, но милиция была куда более многочисленным отрядом карательно­го аппарата, с ее представителями население контактировало посто­янно. С августа 1937 по февраль 1938 г. рядовой оперативник Пав­ловского РОМ УНКВД по Алткраю А. оформил около 400 дел на «социально-вредный элемент». Большей частью в этот период он ра­ботал в Новосибирске и Барнауле, будучи прикомандированным для помощи в оформлении этой категории дел. По словам А., в нача­ле «массовых операций» Павловский РОМ получил лимит на арест 100 чел. СВЭ, а затем — еще на 70 чел. В итоге начальник РОМ зая­вил подчиненным, что придется «где-то людей брать для выполне­ния плана». Таким образом, в Павловском районе милиция аресто­вала больше людей, нежели было по ее учетам на СВЭ.

Первоначальное намерение уничтожить вместе с «кулаками» и прочими «врагами народа» основные кадры криминального эле­мента в ходе развязывания все более масштабного террора оказа­лось сильно откорректировано, из-за чего чистка профессионально­го уголовного мира отошла на второй план. Так, на 25 ноября 1937 г. по приказу № 00447 в Алтайском крае было арестовано 15 365 чел., в т. ч. по делу РОВСа — 3337 (21,7 %), «кулаков» — 10 766 (70,1 %) и уголовников — 1262 (8,2 %). В разгар репрессий доля уголовников среди арестованных составила относительно не­большой процент".

Показания политрука барнаульской тюрьмы Л. содержат сведе­ния о наиболее страшной стороне массовых операций — приведении приговоров к ВМН. Для того чтобы в каждом крупном регионе рас­стрелять десятки тысяч приговоренных, использовались не только сотрудники комендатур и учетно-архивных отделов, но и множество рядовых оперработников. Группы расстрелыциков возглавлялись руководящими работниками НКВД. Показания Л. — уникальное для западносибирского региона свидельство тюремного работника о процедуре исполнения смертных приговоров как в годы Большого террора, так и в 1939-1940 гг.

См. документ № 182. ** ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 4. Д. 162. Л. 707.

Есть также документы, которые говорят о наличии загнанного страхом глубоко внутрь, но осязаемого народного протеста про­

тив террора. Публикуемая докладная записка Бийского РО НКВД о ходе предвыборной кампании от декабря 1937 г. — цен­ный пример обстоятельного чекистского меморандума, состав­ленного по показаниям осведомителей и демонстрирующего вы­сокую плотность негласной агентурной сети НКВД. Документ дает важную информацию о критике народом предвыборной де­магогии властей, террористической политики НКВД, об уничто­жении отдельными смельчаками официальных портретов руко­водящих чекистов.

Резюме

Взятый темп репрессий руководители НКВД готовы были под­держивать и далее, но были в ноябре 1938 г. остановлены решением Сталина, который счел цели чистки достигнутыми. Нельзя согла­ситься с тезисом Р. Конквеста, разделяемым и С. А. Пайковым*, о том, что Большой террор закончился в связи с невозможностью под­держивать заданный уровень репрессий имевшимся в наличии кара­тельным аппаратом. Так же как в начале 1920-х и в начале 1930-х гг., массовые чистки прекращались в соответствии с политическими ре­шениями верхов, когда цели очередного витка террора считались достигнутыми.

«Массовые операции» для органов госбезопасности имели весь­ма серьезные последствия. Проводимая одновременно с Большим террором чистка среди чекистов полностью заменила руководящий состав НКВД, разрушила сложившиеся в его аппарате неформаль­ные, зачастую клановые связи. Значительная часть оперсостава была уволена либо репрессирована, другая часть пошла на выдвиже­ние, на многие годы составив костяк руководящего состава аппарата госбезопасности. В ходе террора произошло, несмотря на внутриве­домственные репрессии, увеличение численности работников НКВД и укрепление их позиций в государственном аппарате. После прекращения массовых операций органы госбезопасности не счита­ли свою задачу по очистке СССР выполненной до конца и летом-осенью 1941 г. вновь обрушили шквал репрессий на уцелевших «бывших»**.

Конквест Р. Большой террор. Флоренция, 1974. С. 584; Папков С. А. Сталинский террор в Сибири... С. 232.

Тепляков А. Г. Управление НКВД по Новосибирской области накануне и в на­чальный период Великой Отечественной войны... С. 276-284; Савин А. И. Репрессии в отношении евангельских верующих в Сибири в 1939-1941 гг. // Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Вып. 2. Новосибирск, 2008. С. 620-634.

ПОКАЗАНИЯ РУКОВОДЯЩИХ СОТРУДНИКОВ УНКВД (ДОКУМЕНТЫ)

№ 173

Из протокола допроса обвиняемого Т. К. Салтымакова*, сотрудника УНКВД по Алтайскому краю

[г. Барнаул] 23 декабря 1939 г.

<...>"

Ответ: В практике работы 4-го'" отдела, как и других отделов, в последующий период массовой операции по изъятию контрреволюци­онного элемента, упрощенное ведение следствия настолько истолко­вывалось расширительно, что малейшей хотя бы косвенной зацепки было достаточно, чтобы произвести арест и привлечь к ответствен­ности.

Помню, в период проведения операции по эсеровскому, церковно-монархическому элементу, составлялись списки на основе имевшихся агентурных или официальных данных в УНКВД или на основе данных спецчастей учреждений, адресного стола. Эти данные в основном со­держали в себе сведения о том, что такой то в прошлом судим за ан­тисоветскую деятельность, соцчуждый, имеет связи с антисовет­ской средой, быв[ший] колчаковец и т. д. В большинстве не было кон­кретных фактов, изобличающих в контрреволюционных или антисо­ветских действиях. По списку составлялись стандартные постанов­ления на арест, которые утверждались нач[альником] УНКВД и крайпрокурором.

За пытки и убийства арестованных Т. К. Салтымаков был в 1941 г. расстрелян. Его показания, отличающиеся точностью при показе процедуры подготовки и оформ­ления дел на тройке, типичны умолчанием об основных преступлениях чекистов и были призваны доказать виновность значительной части осужденных.

** Здесь и ниже опущены показания обвиняемого о проведении других «массовых операций».

Секретно-политический отдел (СПО), занимавшийся борьбой с «антисоветскими элементами».

Однажды в декабре 1937 г. или начале января 1938 г. по всем отделениям была заготовлена уйма постановлений с указанием на всех только того, что данное лицо является участником эсе­ровски-повстанческой церковно-монархической организации и так как такие постановления писались мной, писались и другими ра­ботниками. Знаю, что большое количество постановлений писа­лось по 2-му отделению, возглавляемому Кузьминым Федором.

Техническая работа выполнялась Ворониным, быв[шим] помощ­ником] уполномоченного, сейчас работает в Барнауле на мясо­комбинате.

Я работал тогда начальником 4-го отделения (информационно­го) и тем не менее участвовал в ведении следствия в отношении арестованных по делу указанных организаций. Следственные дела рассматривались тройкой. Сроки следствия были чрезмерно ограни­чены. Были случаи, когда без обвинительного заключения дела рас­сматривались на тройке, а потом дооформлялись. Об этом должен хорошо знать Калентьев, быв[ший] постоянный докладчик на трой­ке. Обвинение строилось на показаниях обвиняемого, не проверялись и не документировались. Методы допроса извращались. Как прави­ло, применялась стойка к упорствующим, или отборная ругань, или пощечина. При таком положении вещей неизбежны были крайности, что наряду с врагом мог попасть невиновный. Очень трудно пред­ставить себе, какие же дела являлись «чистыми» обоснованными и какие фальсифицированы. Одно ясно, что показания обвиняемых могли быть натянуты, одно ясно, что арестованные искусственно вязались между собой, так как оформлялись преимущественно груп­повые дела и пускались на тройку по 30-40 человек и больше. Если просмотреть повестки, то они являются достаточным подтвер­ждением. Писались и корректировались они главным образом Кост-роминым или заместителем] нач[альника] отдела Юркиным, помощником] нач[альника] отд[ела] Шутилиным. Ими давалась шапка, как тогда выражались или окраска организации, группа и сюда подбирались дела. Повестка для тройки являлась основным до­кументом и отдельные моменты следственного дела прикрашива­лись. Я должен сказать, что мной лично, указанным образом было закончено несколько дел. Дело Пейренко быв[шего] члена ЦК эсеров Украины, возвратившегося из ссылки и др. С известной натяжкой закончено следственное дело быв[ших] меньшевиков Волкова, Меще­рякова и др. (Змеиногорский район), быв[ших] анархистов Таловско-го, Кучерова и др. <...>

Допросил: особоуполномоченный УНКВД Алт[айского] края, лейтенант госбезопасности Зудин (подпись)

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 6222/5. Л. 290-291; Д. 5700/7. Л. 193-194. Машинописная заверенная копия. Опубликовано: Этно-конфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920-1980-е годы. Аннотированный перечень архивных документов и ма­териалов. Избранные документы / Сост. А. И. Савин. Новосибирск; СПб., 2006. С. 438-439.

Из протокола допроса бывшего секретаря начальника УНКВД по Алтайскому краю М. Л. Шорра

[г. Барнаул] 2 января 1940 г.

<...>'

В момент приезда сотрудников в Алтайский край число аре­стованных было небольшое", поэтому с первых же дней работы Попов начал организовывать работу по проведению операции изъятия контрреволюционного элемента по Алтайскому краю. Организация эта носила явно примитивный характер. Не знаю, на чем основывался Попов, но им была составлена шифротелеграмма на имя бывшего наркома Ежова с запросом санкции на дополни­тельный арест 3 тыс. человек, как бы в дополнение к тому количе­ству, которое подлежало аресту по городу Барнаулу и всем рай­онам, отошедшим к Алтайскому краю, ранее включавшихся в за­явку бывшего УНКВД по Запсибкраю*". Точность этой цифры и такого запроса можно установить путем проверки шифроделопро-изводства УНКВД за октябрь 1937 года.

До организации края я в течение пяти с половиной лет работал в Барнауле, знаю почти все районы, входящие в состав УНКВД, и с уверенностью заявляю, что такого количества подучетных органам НКВД лиц, которые бы проходили по агентурным делам, разработ­кам или делам-формулярам, не было. Этим я хочу сказать, что дан­ная цифра была взята Поповым просто произвольно. Тем не менее, санкции от наркома Попов получил.

Вызвав к себе в кабинет Перминова, который являлся в то время начальником 4-го отдела и лицом, замещавшим во время отъезда Попова, Попов, вооружившись конторскими счетами, вместе с Перминовым начали указанную цифру разверстывать порайонно, исходя при этом исключительно из населенности и

Здесь и ниже опущены показания обвиняемого по другим «массовым операци­ям».

На деле к моменту приезда С. П. Попова на территории края было арестовано бо­лее 7 тыс. чел.

*" 20 октября 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило предложение Алтайского крайкома ВКП(б) об установлении количества лиц, подлежащих репрессиям: 4000 чел. по первой категории и 4500 — по второй. См.: История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов. Т. 1. Массовые политические репрессии в СССР. М., 2004. С. 290; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскула­чивание. Документы и материалы: В 5 т. 1927-1939 (главный ред. совет В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола и др.). М., 1999-2006. Т. 5. 1937-1939. Кн. 1. 1937. М„ 2004. С. 383.

экономического состояния того или иного района. Мне помнит­ся, что таким образом было разверстано по всем районам при­мерно около 2200 человек, что также можно установить по шиф-ротелеграммам. В отношении остатка [в] 800 человек Перминов, обращаясь к Попову, сказал: «Серафим Павлович, это количест­во нужно оставить на всякий случай в резерв, возможно, какой-нибудь район запросит дополнительной санкции, это с одной стороны, с другой стороны, из этой цифры будем производить аресты по г. Барнаулу».

Так и было сделано. В этом отношении Перминов, пожалуй, оказался дальнозорким. Буквально через несколько дней единст­венно от одного района, это Славгородского, была получена теле­грамма с встречным планом. Начальник Славгородского райотделе-ния Кузнецов, не довольствуясь цифрой, как будто бы в 300 чело­век, данной ему Поповым, на Славгород запросил дополнительно еще, кажется 200 человек. Опять таки, это можно установить по шифротелеграммам. Попов вызвал к себе Перминова, показал ему эту телеграмму, спросил: «Как быть»? Перминов высказался [за] необходимость дать дополнительно Славгороду 200 человек. При этом Попов Перминову сказал примерно следующее: «Кузнецов молодчина, умеет работать, надо, Петр Романович, посмотреть, как мы можем использовать его здесь, в аппарате». На этом разговор окончился и Перминов ушел.

Организовав таким образом «работу» по операции в районах, Попов одновременно с этим приступил к производству арестов в самом городе Барнауле. Если мне не изменяет память, аресты нача­лись после организации края, числа с 10-11 октября 1937 года. Первое время арестованных почти не допрашивали, весь состав был занят арестами и оформлением этих арестов. Мне лично при­ходилось оформлять ордера путем визировки печатью, в день при­мерно до 100 ордеров <...>

Выписка верна: ст. следователь следотдела УКГБ

при СМ СССР по Алтайскому краю, майор (подпись)

Копия верна [подпись неразборчива]

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5700. Т. 8. Л. 240-250. Маши­нописная заверенная копия. Опубликовано: Этноконфессия в со­ветском государстве. Меннониты Сибири в 1920-1980-е годы. Ан­нотированный перечень архивных документов и материалов. Из­бранные документы / Сост. А. И. Савин. Новосибирск; СПб., 2006. С. 432-433.

№ 175

Из протокола очной ставки обвиняемого Л., политрука тюрьмы № 1 г. Барнаула, и свидетеля О.

[г. Барнаул] 27 декабря 1940 г.

<...>'

Вопрос О.: Что вам известно от В. о порядке проведения приговоров судебных органов — осужденных к высшей мере на­казания?

Ответ: Л. мне рассказывал, что заключенных, приговоренных к высшей мере наказания, перед приведением в исполнении приговора вызывают, связывают руки, вернее скручивают — это подлинное вы­ражение Л., в рот вставляют палку. Л. также мне говорил, что в 1937 г. заключенных, приговоренных к высшей мере наказания, не рас­стреливали, а убивали ломами и сваливали в большую яму, которую я, будучи на работе в тюрьме, осматривал.

Вопрос Л.: Подтверждаете показания О.?

Ответ: Показания Р. я отрицаю, т. к. таких сообщений ему не де­лал. Наоборот, о таких порядках мне, Л., рассказывал О.

Вопрос О.: Что вам рассказывал Л. по вопросу арестов белорусов, прибывших из б[ывшей] Польши в Алтайский край?

Ответ: Л. примерно в ноябре мес. 1940 г. мне рассказывал, что в тюрьму поступают арестованные женщины белорусы, прибывшие в Алт[айский] край, и что эти женщины посажены с грудными детьми. Л. также мне сказал, что арестованные белоруски женщины жалова­лись на плохие условия в тюрьме, что в Польше они в тюрьме не сиде­ли, а сюда приехали, их посадили. Тут же Л. сделал заявление: они, т. е. белоруски, не понимают русский язык, плохо им разъясняют партийные и комсомольские организации Советские законы и сажа­ют невинных.

Вопрос Л.: Слыхали показания О., подтверждаете его?

Ответ: Разговор по этому вопросу с О. был, но я не говорил о том, что белорусов невинно сажают.

Вопрос Л.: Что вы сообщали О. о жалобе заключенных белору­сок — кроме того, что сообщил О.?

Ответ: Я сообщил О. о том, что заключенные женщины белоруски жаловались мне, что их не пускают в Польшу на работу.

Вопрос Л.: Что вы сообщили О. о бывш[ем] сотруднике УНКВД А[лтайского] к[рая] П.?

Ответ: Никаких сообщений О. о П. л. не делал.

' Опущены биографические данные обвиняемого и свидетеля.

Ответ О.: Мне Л. рассказывал о том, что б[ывший] сотруд­ник УНКВД А[лтайского] к[рая] П., который допускал безобра­зия в работе, благодаря покровительству заместителя] на­чальника] УНКВД Т. вместо увольнения был назначен на рабо­ту в РО НКВД. Разговор этот с Л. у меня был в декабре м-це 1940 г., когда шли с Л. днем из парткабинета. Разговор этот Л. поднял, когда Л. выражал недовольство о том, что в УНКВД А[лтайского] к[рая] прикрываются старые грешки сотрудников. В этот же раз Л. мне сообщил, что бывш[ий] член бюро РК ВКП(б) П. осужден на 15 лет, за то что он лично расстреливал коммунистов.

Вопрос Л.: Подтверждаете показания О. — о П.?

Ответ: Разговор с О. по этому вопросу был, я ему сказал, что П., будучи членом бюро центрального РК ВКП(б), допускал грубое отно­шение в работе, недавно об этом разбирали — этот вопрос на парт­собрании, о том, что он осужден я О. не говорил.

Вопрос О.: Какими вы располагаете сведениями, полученными от Л., по вопросу состояния помещений тюрьмы, где содержатся за­ключенные?

Ответ: Не помню дату, в 1940 г. Л. мне сказал, что тюрьма для со­держания в ней заключенных не пригодна, то в тюрьме была техни­ческая комиссия, которая сделала такое заключение — Л. указал на одну деталь — «у одного корпуса лопнула стена».

Вопрос Л.: Слыхали показание, подтверждаете их?

Ответ: Сообщение О. о состоянии корпусов и их технической не­пригодности для содержания заключенных — делал, почти дословно это сообщение воспроизвожу так: третий корпус по своему со­стоянию для содержания заключенных не пригоден, может полу­читься обвал, что может за это попасть мне. О. на это мне ска­зал: «Ты уйди лучше со службы из тюрьмы, а то не выйдешь от туда добром».

Вопрос О.: Расскажите, что вам А. передавал по вопросу осужде­ния Воен[ным] трибуналом] 20 чел. сотрудников УНКВД Алтай­ского] к[рая]?

Ответ: В конце ноября мес. 1940 г. Л., будучи у меня на кварти­ре, в беседе о своей работе одновременно выражал недовольство тем, что тюремный отдел плохо помогает в работе, в тюрьму приезжают только составляют акты, что сам нач[алъник] тю­ремного отдела бывает в тюрьме только благодаря тем, что са­дит заключенных в карцер и отдает под суд сотрудников тюрьмы. Я сомневаюсь в действиях н[ачальни]ка тюр[емного] отдела, он как жандарм действует. За последнее время осуждено до 20 чел. сотрудников. П. указал, что на него П. материал создан, но не yda­

лось, так как нач[альник] УНКВД Ч. не допустил и только по это­му он не попал под суд.

Вопрос Л.: Вы слыхали показание О., подтвердите их?

Ответ: Да подтверждаю, но ряд вопросов О. передал не так. Я, Л., О. говорил, что П. на меня создает дутые материалы, что нач[аль-ник] тюр[емного] отдела строгий, что хотел меня под суд отдать, что если будет такое ко мне отношение, буду писать наркому, т. Бе­рия, о том что н[ачалъни]к тюр[емного] отдела лично сажает в кар­цер заключенных и отдает под суд сотрудников и что уже 20 чел. осуждены — я О. не говорил.

Вопрос О.: Какие недовольства выражал Л. по вопросу плохого материального обеспечения?

Ответ: Л. мне заявил, что рядовые работники органов НКВД живут плохо и не обеспечены . В органах живет хорошо и обеспе­чена руководящая головка и, в частности указал, что н[ачальни]к тюр[емного] отдела поехал в отпуск — получил отпускных шесть тыс. рублей.

Вопрос Л.: Подтверждаете показания О.?

Ответ: Таких заявлений и недовольств я Л. не делал, наоборот, я говорил о хорошем экономическом обеспечении сотрудников ор­ганов НКВД.

Вопрос О.: Что вам рассказывал Л. о посещении тюрьмы № 1 сек­ретарем крайкома ВКП(б) Морщининым и председателем крайис­полкома Смердовым.

Ответ: Л. мне говорил, что в тюрьму приезжали Смердов и Мор-щинин, посмотрели тюрьму, посмеялись и уехали, а положение оста­лось такое же, как мер никаких не приняли.

Вопрос Л.: Слыхали показания О., подтверждаете их?

Ответ: Показание О. подтверждаю, я, О., заявил: «Морщинин и Смердов в тюрьму приезжали, посмотрели, мер не приняли и уехали». О том, что они смеялись — я О. не говорил.

Показания записаны верно и прочитаны.

Очную ставку производил нач[альник] тюрьмы (подпись)

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5037. Л. 81-83. Рукописный под­линник.

Заработная плата рядовых сотрудников НКВД сильно уступала ставкам че­кистского начальства, но была в 2-4 раза выше средней зарплаты рабочих и слу­жащих. Помимо высоких окладов и добавок, работники НКВД, в т. ч. рядовые, имели большие преимущества в вещевом, жилищном, санаторно-курортном снаб­жении и т. д.

№ 176

Протокол допроса обвиняемого Л., бывшего политрука тюрьмы № 1 г. Барнаула

[г. Барнаул] 13 января 1941г.

Вопрос: Вы разгласили служебную тайну о приведении в испол­нение приговоров на заключенных, приговоренных к ВМН. Под­тверждаете это?

Ответ: О порядке приведения приговоров в исполнение на за­ключенных, приговоренных к ВМН, я никогда и никому не гово­рил.

Вопрос: Вы наклеветали Р. о том, что в 1937 году заключенных приговоренных к ВМН в тюрьме № 1, якобы, убивали ломами и сбрасывали в яму. Подтверждаете этот разговор с О.?

Ответ: О том, как приводились приговоры в исполнение на при­говоренных к ВМН в тюрьме № 1 в 1937 году, я об этом О. не гово­рил, но на эту тему у меня с ним разговор был в присутствии быв[шего] работника НТК М. По этому вопросу Р. нам рассказы­вал, якобы, со слов освобожденных из тюрьмы бывших членов ВКП(б), О., Я. и В., которые якобы, ему рассказывали, что когда они в 1937-[19]38 гг. сидели в тюрьме, над ними издевались, их пы­тали, а лиц, приговоренных к ВМН, не расстреливали, а убивали ломами и сбрасывали в яму.

Вопрос: Вы говорили О., что после выхода в свет Указа Прези­диума Верховного Совета СССР от 26/VI-1940 г. тюрьма перепол­нена народом, среди которых много честных колхозников, комму­нистов?

Ответ: Разговор у меня с О. на эту тему был. Он у меня спраши­вал, как поступают осужденные по указу и наверно разных специаль­ностей? На что я ему ответил, что поступают директора и других специальностей. Дальше О. сказал: «Под эту шумиху, как в 1937 г., могут попасть и честные коммунисты, вроде Б. и других». На это я ему ответил: «Возможно, кто и попадет, хотя сейчас разбираются лучше».

Вопрос: Вы рассказывали О., что в тюрьме все камеры перепол­нены, вместо 20 чел. в камере сидят по 100 и более человек, от недос­татка воздуха ежедневно умирают по 2-3 человека?

Ответ: Вообще о перенаселенности тюрьмы я с О. разговаривал очень часто. Я имел в виду, что он, как работник РК ВКП(б), помо­жет разгрузить тюрьму. Что касается, сколько человек сидит в ка­мере и что от недостачи воздуха ежедневно умирают по 2-3 челове­ка заключенных, я ему об этом не говорил.

Вопрос: Вы разговаривали с заключенными женщинами белорус­ками, ранее проживавшими на территории бывшей Польши и на ка­кую тему?

Ответ: Разговаривал с одной заключенной, осужденной по указу от 26/VI-1940 года. При заходе в камеру эта заключенная, фамилию ее не знаю, наклонила голову к полу, я обратился к ней, спросил: «Зачем это?» Эта женщина ответила, что мы привыкли кланяться панам. Я ей разъяснил, что в СССР панов нет и кланяться не надо. Тут же добавил: «И в Польше теперь нет панов». В заключение этого разго­вора она попросила меня, чтобы ее выводили на работу. Я ей отве­тил, будет что делать, работу дадим.

Вопрос: А с другими заключенными женщинами, проживающи­ми на территории быв[шей] Польши, вы разговаривали?

Ответ: Кроме, как только с этой женщиной я больше с арестован­ными женщинами белорусками не разговаривал.

Вопрос: В тюрьме № 1 имеются заключенные женщины-белорус­ки с детьми, которые, якобы, безвинно посажены?

Ответ: О таких женщинах я не слышал, есть ли такие женщины или нет.

Вопрос: В отношении женщин-белорусок с детьми, которых за­ключают под стражу безвинно, Вы об этом в ноябре месяце 1940 г. говорили гр-ну О. Подтверждаете этот разговор с О.?

Ответ: Нет, не подтверждаю, такого разговора у меня с О. не было.

Вопрос: В ноябре месяце 1940 г. Вы разговаривали с О. в его квартире о состоянии 3-го корпуса тюрьмы № 1?

Ответ: Такой разговор был, примерно в августе или сентябре месяце 1940 г.

Вопрос: Кто еще присутствовал при этом разговоре? Ответ: Кроме О. никого не было.

Вопрос: А жена О., гр-нка Б., при этом разговоре присутство­вала?

Ответ: Нет, ее не было, но утвердительно сказать не могу.

Вопрос: Что Вы рассказали О. о состоянии этого корпуса?

Ответ: Я ему рассказал, что в тюрьме № 1 есть корпус № 3, кото­рый признан к эксплуатации непригодным, а людей туда садят, а он может обвалиться, за это и нас с начальником тюрьмы посадят. По­сле этого О. мне посоветовал уйти с работы политрука, а то на са­мом деле посадят.

Вопрос: В декабре месяце 1940 г. у вас с О. был разговор в отно­шении сотрудника УНКВД П.?

Ответ: Такой разговор с О. был только не в декабре месяце 1940 г., а в начале 1940 г., в каком месяце я не помню. Я ему рассказал, что

у нас было собрание, на котором отдельные коммунисты выступа­ли и указывали, что П. грубо обращался с заключенными, О. доба­вил, что он член бюро Центрального РК ВКП(б) на заседаниях тоже грубит.

Вопрос: Не правду говорите, Вы же О. говорили, что быв[ший] член бюро Центрального РК ВКП(б) П. [в] настоящее время осуж­ден на 15 лет за то, что он сам лично расстреливал коммунистов. Подтверждаете этот разговор?

Ответ: О том, что П. осужден на 15 лет я об этом никому не гово­рил, да я про него ничего не знаю. П. я на днях до моего ареста видел в столовой УНКВД.

Вопрос: Вы разговаривали с гр-ном О. в отношении материально­го обеспечения сотрудников УНКВД?

Ответ: Да, я об этом с ним разговаривал, примерно в ноябре ме­сяце 1940 г. Этот разговор он сам начал, что «вот мы с тобой не живем, а существуем, я вот получил туберкулез. Такие, как ваше начальство, живут хорошо». Я промолчал, ничего ему на это не сказал.

Протокол читал, с моих слов записано верно (подпись)

Допросил: нач[альник] 1-го отделения тюремного отд[ела], лейтенант

государственной безопасности (подпись)

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 5037. Л. 15-17. Рукописный под­линник.

№ 177

Постановление УНКВД по Алтайскому краю о привлечении в качестве обвиняемого Л., политрука тюрьмы № 1 г. Барнаула

[г. Барнаул] 3 февраля 1941 г.

Я, начальник 1-го отделения тюремного отдела УНКВД по Алтайскому краю, лейтенант госбезопасности Соломин, рас­смотрев следственный материал по делу № 229 в отношении гр-на Л., 1910 г. рождения, происходит из семьи рабочего, родился в гор. Одессе. Проживает — город Барнаул, 2-я Луговая, № 6. По национальности украинец, гр-н СССР, образование 7 клас­сов, член ВКП(б), не судим. До ареста работал политруком

тюрьмы № 1 УНКВД Алтайского края и, принимая во внима­ние, что он достаточно изобличается в том, что, работая полит­руком тюрьмы, злоупотреблял своим служебным положением, систематически нарушал приказы НКВД СССР за №0411 и 00859.

Вопреки существующему положению, Л. приказывал надзи­рателю И. заключенную женщину из камеры № 8 перевести в камеру № 6, а 16 сентября 1940 года надзирателю С. приказы­вал произвести рассадку заключенных второй камеры в разные камеры.

23. сентября 1940 года приказал надзирателю С. выпустить со двора тюрьмы без соответствующего на это разрешения, для ремон­та своей квартиры, заключенного Г. и вывезти четыре оконных рамы и оконное стекло.

24. сентября 1940 года отдал незаконное распоряжение надзи­рателю М. выдать двойную порцию обеда злостному нарушителю тюремно-камерного режима, объявившему голодовку, заключен­ному П.

Пользуясь своим служебным положением, Л. давал незакон­ные распоряжения бывшим заведующим столовой № 2 Спецтор­га К. и К. доставлять ему на квартиру продукты в кредит, полу­ченные для общественного питания надзорсостава, чем ухудшал качество обедов в столовой и вызывал нездоровые настроения надзорсостава.

Допрошенному по данному делу в качестве свидетеля гр-ну Ш. в августе месяце 1940 г. Л. разгласил государственную тайну и рас­сказал о неправдоподобных фактах, что Барнаульская тюрьма пере­полнена заключенными, которые спят стоя и что при допросах их пытают.

Ему же рассказал, что заключенные в тюрьме произвели камер­ный беспорядок, во время которого разобрали стену камеры.

Гр-ну О. так же разгласил государственную тайну о порядке при­ведения приговоров в исполнение в отношении заключенных, осуж­денных к ВМН, и что в 1937 году заключенных, приговоренных к ВМН, не расстреливали, а убивали ломами.

Тюрьма № 1 переполнена, в камерах вместо 20 челов[ек] по ли­миту сидят по 100 и более человек и что из-за недостатка воздуха за­ключенные ежедневно умирают.

Корпус № 3 вследствие своей ветхости и перегруженности угро­жает обвалом и неизбежностью больших жертв заключенных.

В августе месяце 1940 года в квартире О. в присутствии О., М. и К. высказал недовольство против проводимых мероприятий совет­ским правительством и политики партии, направленных против дез-

организаторов производства, прогульщиков, летунов и т. п., что в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26.VI.1940 года тюрьмы переполнены, как в 1937 году. В тюрьмы по­падают честные коммунисты.

Указы на местах партийно-комсомольские и профсоюзные организации разъясняют плохо, в особенности белорусам, ко­торые не знают законов, и поэтому они безвинно попадают в тюрьму.

Л., приглашая гр-на Ш. на работу в тюрьму, высказал недо­вольство, что в городе в магазинах ничего нет и вообще ничего не достать.

В конце апреля месяца 1940 г. Л. проводил политинформацию среди надзорсостава в тюрьме № 1, где исказил учение Ленина об обществе, сказал так: «Капитализм — это высшая стадия, который победит социализм во всем мире». И после того, как с такой форму­лировкой не согласились присутствующие, Л. сослался на имеющую у него под руками книгу — шеститомник Ленина, указав, что в нем допущена опечатка, он пообещал об этом написать в Москву, чтобы эту книгу изъяли.

Кроме того, Л. высказывал недовольство, что в органах НКВД хорошо материально обеспечена «головка», а такие как он не живут, а существуют.

Содеянное преступление Л. подпадает под признаки ст. ст. 109, 121 и 58 п. 10 УК РСФСР, постановил:

гр-на Л. привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 109, 11 и 58 п. 10 УК РСФСР, а меру пресечения способов уклонения от следст­вия и суда оставить прежней, т. е. содержание под стражей.

Копию постановления направить [в] прокуратуру Алт[айского] края.

Нач[альник] 1-го отделения тюр[емного] отдела,

лейтенант государственной] безопасности (подпись)

«Согласен»: заместитель] нач[альника] тюр[емного] отд[ела] УНКВД Алт[айского] края,

лейтенант госбезопасности (подпись)

Настоящее постановление мне объявлено:

4 февраля 1941 года (подпись)

№ 178

Из протокола допроса свидетеля Ш., бывшего помощника оперуполномоченного Барнаульского ГО НКВД

[г. Барнаул] 28 ноября 1956 г.

Я, ст[арший] следователь следственного] отдела УКГБ Алтай­ского] края майор М., допросил в качестве свидетеля.

1. Фамилия Ш.

2. Изменял ли фамилию нет

3. Год рождения 1911 Место рождения г. Барнаул

4. Национальность, гражданство русский, гр-н СССР

5. Социальное положение служащий

6. Образование среднее

7. Партийность ч[лен] КПСС <...>*

Вопрос: Вы работали в УНКВД Алт[айского] края в 1937 году?

Ответ: Да, работал, с октября 1937 г. оперуполномоченным 4-го от­дела УНКВД Алт[айского ] края.

Вопрос: Вы принимали участие в ведении следствия по делам о контрреволюционных преступлениях?

Ответ: Да, принимал.

Вопрос: Как велось расследование по групповому делу на К. и др. и какое участие Вы принимали в этом?

Ответ: Дела на К. и др. я сейчас не помню, принимал ли участие в ведении следствия по этому делу сказать не могу.

Вопрос: По этому делу Вами допрошены П., Ш. и Ю., помните этих лиц?

Ответ: Нет, не помню.

Вопрос: Вам предъявляются протоколы допросов П., Ш. и Ю. Вами они написаны?

Ответ: Да, протоколы допросов П., Ш. и Ю. написаны моей рукой.

Вопрос: Следовательно, Вы их допрашивали?

Ответ: Поскольку эти протоколы написаны моей рукой, значит я их допрашивал. Я не помню такого случая, чтобы составлял протоко­лы допросов, не видя арестованных.

Вопрос: Какие у Вас имелись основания для обвинения П., Ш. и Ю. в таких преступлениях?

Ответ: Какие имелись компрометирующие материалы на этих лиц, я сейчас не помню.

Вопрос: Почему обвиняемые П., Ш. и Ю. с первого же вопроса признали себя виновными в принадлежности к контрреволюцион­ной фашистской организации?

Опущены биографические данные свидетеля.

Ответ: Почему конкретно с первого вопроса признали себя винов-ными эти арестованные я не помню. Но мне известно, что перед до­просами обвиняемые подвергались длительной и активной внутрен­ней камерной обработке.

Вопрос: В чем заключалась внутрикамерная обработка?

Ответ: Вопросом внутрикамерной обработки я не занимался и де­тально по этому вопросу показать не могу. Но на одном из оператив­ных совещаний б[ывшим] нач[альником] УНКВД Алт[айского] края Поповым было сказано, что сделать надо так, чтобы арестованный, выйдя из камеры, готов был на любое признание. Кто осуществлял внутрикамерную обработку я не знаю.

Вопрос: Как видно из материалов дела, Ю. был арестован 6 де­кабря 1937 года и в этот же день дал признательные показания. Ко­гда же он мог быть обработанным в камере?

Ответ: Срок для внутрикамерной обработки того или другого аре­стованного зависел от степени развития арестованного, это, во-пер­вых, а, во-вторых, обстановка в камере была такая, что любой аресто­ванный подвергался коллективному воздействию с первого дня ареста.

Вопрос: Применялись какие-либо меры физического воздейст­вия к П., Ш. и Ю. в процессе следствия?

Ответ: Лично с моей стороны к этим арестованным и другим меры физического воздействия не применялись, если не считать, что арестованные допрашивались стоя. Делалось это не по моей инициа­тиве, а вследствие того, что на распоряжения Попова все стулья из кабинетов, в которых допрашивались арестованные, были убраны.

Вопрос: Из материалов дела видно, что Ш. арестован 2 декабря 1937 г., почему же первый протокол допроса Ш. датирован 5 нояб­ря 1937 г.

Ответ: Очевидно, это механическая описка, надо полагать, что Ш. был допрошен не 5 ноября, а 5 декабря 1937 года.

Вопрос: Корректировались протоколы допросов П., Ш. и Ю.?

Ответ: Корректировались ли эти протоколы я сейчас сказать не могу, но такая практика в то время существовала.

Протокол допроса записан с моих слов верно и мною прочитан.

(подпись)

Допросил: ст[аршийJ следователь следственного]

отдела У КГБ при СМ СССР по Алт[айскому] краю,

майор (подпись)

№ 179

Из протокола допроса свидетеля Ж., бывшего начальника Барнаульского ГО НКВД

г. Барнаул 21 апреля 1958 г.

Я, cm [арший] следователь следотдела У КГБ при С[овете] Мини­стров] СССР по Алтайскому краю майор Соснов, допросил в качест­ве свидетеля

1. Фамилия Ж.

2. Год рождения 1900

3. Место рождения гор. Москва

4. Национальность русский

5. Гражданство СССР <...>'

Вопрос: Работали ли Вы в органах НКВД в городе Барнауле, если да, то в качестве кого?

Ответ: В феврале месяце 1937 года приказом Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю я был назначен на должность начальника Барнаульского горотдела НКВД. Вместе со мной на работу в Барна­ульский горотдел НКВД был назначен К. К. выехал в Барнаул сразу же, а я прибыл в гор. Барнаул через месяц, то есть в марте 1937 года. В должности начальника Барнаульского горотдела НКВД я служил до октября 1937 года, после чего при организации Управления НКВД по Алтайскому краю я был назначен инспектором. От следственно-оперативной работы бывшим начальником Управления НКВД Попо­вым был я отстранен.

Вопрос: Какими материалами Вы располагали о существующей в городе Барнауле контрреволюционной кадетско-монархической эсе­ровской организации, созданной, якобы, по заданию «Российского общевоинского союза»?

Ответ: В распоряжении Барнаульского отдела НКВД, где я был начальником, никаких материалов о существовании в городе Бар­науле контрреволюционной кадетско-монархической эсеровской ор­ганизации, созданной по заданию «РОВС», не было. Я имею в виду, что в горотделе НКВД о существовании ровсовской организации не было как оперативных, так и следственных материалов. Указанная выше ровсовская контрреволюционная организация была сфальсифи­цирована органами НКВД, а именно бригадой, возглавляемой бывшим начальником 4-го отдела УНКВД по Западно-Сибирскому краю По­повым.

Вопрос: О какой контрреволюционной организации «РОВС» вы говорите?

Ответ: Лично мне известно о фальсификации следственного дела на так называемый штаб «РОВС» в городе Барнауле во главе с Ш. Мне помнится, что в штаб «РОВС» входило 6 или 7 человек. Об этом деле я и говорил выше.

Вопрос: Вам предъявляются архивно-следственные дела № 310902 и № 29294 по обвинению Ш., Б., В., Д. и В. в принадлеж­ности к штабу «РОВС». Вам знакомы эти дела?

Ответ: Да, знакомы. Ш., Б., В., В., Б., Д. и Ш. были причислены к так называемому штабу «РОВС», и дела на них были сфальсифици­рованы.

Вопрос: Что конкретно Вам известно о фальсификации назван­ных следственных дел?

Ответ: Как я уже показал выше, в марте 1937 года я прибыл в город Барнаул, по октябрь месяц 1937 года работал начальником Барнаульского горотдела НКВД. Будучи еще в Новосибирске, на­чальник управления НКВД Миронов говорил мне о вскрытой контр­революционной организации «РОВС» в Новосибирске во главе с быв­шим князем Долгоруковым. Он дал мне указание о вскрытии ров-совской организации в Барнауле. По прибытию в Барнаульский гор-отдел я просмотрел все оперативные и следственные материалы, но о существовании организации «РОВС» даже не было никаких сигналов и подозрений.

Примерно в июне 1937 года я как начальник Барнаульского горот­дела НКВД, получил от руководства управления НКВД по Западно-Сибирскому краю указание об изъятии бывших белых офицеров, офи­церов колчаковской армии, эсеров, активных церковников и так далее. Я составил такие списки. В указаниях Управления НКВД говорилось, что санкции на арест таких лиц у прокуратуры брать не надо. След­ствие предлагалось вести упрощенно, то есть о его прошлой деятель­ности. Перед началом массовой операции бывший начальник Управле­ния НКВД по Западно-Сибирскому краю Миронов снова потребовал от меня вскрытия контрреволюционной организации «РОВС». Я ему сообщил, что у нас в горотделе НКВД таких данных не имеется. Ми­ронов предупредил меня, что если я это не сделаю, то будут ко мне приняты меры.

Вскоре после этого в Барнаульский горотдел НКВД прибыла бри­гада из управления НКВД во главе с начальником 4-го отдела УНКВД Поповым. Вместе с Поповым прибыли Т., Р., К. и К. Попов посмотрел составленные нами списки бывших белых офицеров и других и тут же дал санкцию на арест. После этого в ту же ночь было арестовано около 70-80 человек.

После ареста этих лиц, Попов просматривал список арестован­ных в моем кабинете в присутствии меня, моего помощника Ш. и прибывшего из Новосибирска Т. Из числа арестованных Попов стал составлять схему контрреволюционной организации «РОВС». По­пов наметил сначала в схеме во главе штаба «РОВС» Б. или же В. Затем Попов спросил у меня, где находится бывший полковник Ш. Я сказал ему, что он арестован был до этой операции и находится в Управлении НКВД в Новосибирске. Попов ответил, что Ш. за­требует из Новосибирска и на схеме во главе контрреволюционной организации «РОВС», написал фамилии Ш., А., Б., В., Д., Ш. и Б. с В., написал в схеме как члены штаба контрреволюционной органи­зации «РОВС». Составив указанную схему, Попов передал ее Т., предложил приступить к допросу арестованных в разрезе этой схемы. Я повторяю, что в горотделе НКВД никаких материалов, говорящих о принадлежности Ш., Б., Ш., Б., В. и Д., В. к контрре­волюционной организации «РОВС» не было. Не видел таких мате­риалов и у бригады Попова. Если бы об этом были какие-либо ма­териалы, то Попову не стоило бы задумываться, кого же поста­вить во главе штаба «РОВС». Этот факт говорит о фальсифика­ции дела по так называемому штабу «РОВС» во главе с Ш., как мне помнится, был в Новосибирске допрошен помощником началь­ника Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Гречухиным и доставлен в Барнаул.

Попов при мне давал указание оформлять Ш., Б., Д., Ш., Б., В. и В. в следствии, как руководящий состав организации «РОВС», как чле­нов штаба.

Я лично сам участия в допросе арестованных не принимал. До­прос арестованных вели Т., Ш., Р. и К. Непосредственное наблюде­ние за следствием вел Попов. Но мне как начальнику Барнаульского горотдела НКВД все же приходилось бывать на допросе отдельных арестованных. Я лично вызывал на допрос арестованного Ш. На допросе по существу данных им уже показаний о принадлежности к контрреволюционной организации «РОВС», Ш. заявил, что уча­стником указанной организации он не был и что подписал прото­кол допроса после применения к нему незаконных методов следст­вия. Я лично видел Ш. на допросе у Т., Ш. в то время стоял. Ш. от­казался от своих показаний в присутствии бывшего сотрудника горотдела К. Я прошел в другие кабинеты, где также увидел аре­стованных, которые на допросе стоят. Видя такое положение, что арестованные допрашивались по ранее составленной схеме По­повым и к арестованным применяли «выстойку», я решил погово­рить об этом с Поповым. Я сказал Попову, что такой метод след­ствия, который они ведут, является незаконным и приводит к

фальсификации дела. Я предложил Попову пройти вместе со мной по кабинетам, где допрашивались арестованные. В частности, я помню как я и Попов зашли в кабинет, где допрашивался В., член штаба организации «РОВС». Когда мы вошли в кабинет, то с В. находился С, на столе которого лежал отпечатанный на машинке протокол допроса для подписи. В. заявил нам, что следователь дер­жит его на ногах в течение трех дней и требует подписать про­токол допроса, который составлен не с его слов и содержит вымы­сел. В ответ на заявление В. Попов сказал: «Ничего, никуда не де­нешься, подпишешь», — и мы вышли из кабинета. После этого мне Попов сказал, чтобы я не мешал вести следствие. Я как начальник горотдела НКВД в беседах с Т. и Ш. указывал на недопустимость фальсификации протоколов допроса, так как последние составля­лись ими по схеме и своему умозаключению. Т. участвовал в следст­вии по контрреволюционной организации «РОВС» в городе Новоси­бирске, знал арестованных и подгонял их связи с Новосибирском. Когда я предупреждал Т. быть осторожнее в составлении фальши­вых протоколов допроса, то он мне и Ш. ответил, что он не такие дела делал в Нарыме и все прошло.

Вскоре после этого к нам в Барнаульский горотдел НКВД приехал начальник Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Миронов. Это было в конце июля или начале августа 1937 года, то есть в мо­мент фальсификации дела на так называемый штаб «РОВС». Миро­нов вызвал на доклад к себе Попова, а меня в это время не было. За­тем Миронов отдельно вызывал на доклад меня. Я сообщил ему, что следствие ведется с нарушением социалистической законности и протоколы допроса фальсифицируются. Миронов на это мне в повы­шенном тоне ответил, чтобы я выполнял все распоряжения Попова беспрекословно, чтобы не мешал следствию в разговоре, а сам актив­но включался в это дело. Миронов предупредил меня, что если я не буду делать это, то для меня будут большие неприятности. Сам Миронов из членов так называемого штаба «РОВС» никого не вызы­вал, оперативного совещания не проводил, в горкоме партии не был. Примерно через 1-1,5 ч[аса] выехал обратно в Новосибирск. Точно не помню, или через неделю или через 10 дней, Попов был срочно отозван в город Новосибирск, где в кабинете застрелился заместитель Попо­ва. В это время ко мне Ш. несколько раз приходил для утверждения обвинительного заключения, которое было уже отпечатано на ма­шинке. Я это отказывался делать, ссылаясь на то, что следствием руководил Попов, и он должен утверждать. Но Попова все не бычо.

Имеется в виду помначальника СПО УНКВД ЗСК Г. Д. Погодаев, застреливший­ся в своем кабинете 31 июля 1937 г. после обвинений в связях с врагами народа.

Я позвонил Попову в Новосибирск. Попов дал указание мне подписать обвинительное заключение по делу Ш. и выслать дело немедленно в Новосибирск. При этом Попов напомнил о разговоре с Мироновым. После этого я утвердил обвинительное заключение по делу Ш. и дру­гих и выслал это дело в Новосибирск. Хотя я и знал о фальсификации этого дела, но обвинительное заключение вынужден был утвердить, ибо Миронов мне напоминал о неприятностях, если я не выполню ука­зания Попова. Сам же Миронов на мои сообщения о фальсификации этого дела не обращал никакого внимания, а наоборот еще предупре­дил меня, чтобы я не мешал следствию.

Вопрос: Чем еще можете подтвердить фальсификацию следст­венных дел по контрреволюционной организации «РОВС»?

Ответ: О фальсификации следственных дел по так называемой организации «РОВС» мне припоминается еще такой случай: Т., возглавлявший следствие по «РОВС», вызвал в Барнаул начальни­ков райотделений НКВД и у них выяснил, кто из колоритных фи­гур ими арестован. Оперативник Алейского райотделения НКВД П. и начальник Усть-Калманского райотделения НКВД 3. зашли ко мне и заявили, что Т. и Ш. требовали от них колоритных фигур из числа ими арестованных. Т. и Ш. им заявили, что фамилии этих лиц им нужны с той целью, чтобы от членов штаба «РОВС» полу­чить указанных лиц показания о преступной связи. Т. и Ш. предла­гали начальникам райотделения вписывать в протоколы допроса арестованных связь с членами так называемого штаба «РОВС». Об этом мне так же сообщали П., 3. Последние от фальсификации дел отказались. Так была «вскрыта» организация «РОВС» на тер­ритории Барнаульского сектора, то есть дела на этих лиц фальси­фицировались.

Когда было организовано управление НКВД по Алтайскому краю и Попов был назначен начальником управления, то он вызвал к себе 3. и ругал его за то, что он много говорит о фальсификации и предупредил 3., что он отдаст его за это под суд. Действительно, через некоторое время 3. был отдан под суд. Я же по прибытии Попова в Барнаул от оперативно-следственной работы был сразу отстранен . На пар­тийных собраниях обсуждали меня как лицо, которое не верит в су­ществование и разоблачение контрреволюционных организаций в Барнауле. Меня даже не пропускали в здание Управления НКВД. Со­трудники и партийный актив города от меня отвернулись и даже не здоровались. А 26 января 1939 года меня органы НКВД арестовали. Я находился под стражей по октябрь 1939 года.

На деле в первой половине 1938 г. Ж. руководил одним из ведущих репрессивных подразделений УНКВД - аппаратом Особого отдела.

Вопрос: За что Вы были арестованы органами НКВД? Ответ: На допросах в органах НКВД меня обвиняли в связи с уча­стниками контрреволюционной право-троцкистской террористиче­ской организации, в то время арестованными бывшими секретарями Барнаульского горкома ВКП(б) Капыловым" и Семенихиным, бывшим председателем Барнаульского горсовета Трелиным, что якобы я знал о их контрреволюционных убеждениях. Кроме того меня обвиняли в том, что я, работая начальником Барнаульского горотдела НКВД, не мобилизовал свой аппарат на разгром право-троцкистских формиро­ваний, открыто внушил оперсоставу неверие в существование контр­революционной эсеровско-монархической так называемой организа­ции «РОВС». Добиваясь от меня «признательных» показаний, быв­ший сотрудник горотдела П. предложил мне подписать отпечатан­ный протокол допроса, в котором было записано о моем участии в право-троцкистской организации. Я у него стоял на ногах, но от под­писи этого протокола отказался. После этого стал меня допраши­вать С, добиваясь таких же показаний, и стал мне доказывать о моем неверии в контрреволюционные формирования. Я же стал С. до­казывать о фальсификации следственных дел на так называемую ор­ганизацию «РОВС». Сначала С. в протокол мои показания о фальси­фикации дела на штаб «РОВС» не записывал, а требовал показаний о право-троцкистской организации. Он даже замахнулся один раз на меня стулом, но не ударил. После этого примерно через три дня снова вызвал меня С. и сказал мне, что же писать о фальсификации дела на штаб «РОВС». Во время этого допроса я давал такие же показания, как и в настоящее время. При этом я хочу отметить, что когда мне проводили очную ставку с Р., то я его спросил, как была «вскрыта» контрреволюционная организация «РОВС». Р. ответил, что в отно­шении «РОВС» никаких данных не было, что эта организация была «вскрыта» в ходе следствия бригадой во главе с Поповым.

Вопрос: Вам предъявляются 4 постановления об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения на Б., Б., В., Д., которые под­писаны Вами. Откуда Вам было известно об их принадлежности к контрреволюционной эсеровско-монархической организации?

Ответ: За период моей работы начальником Барнаульского горот­дела НКВД с марта 1937 года по октябрь 1937 года мне приходилось подписывать ряд таких постановлений после слов «согласен» или «утверждаю». Я должен сказать, что после того, как я был преду­прежден начальником Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Мироновым не мешать в ведении следствия бригадой во главе с Поповым, выполнять все его распоряжения, что в противном случае

Так в документе, правильно — Копыловым М. М.

для меня будут большие неприятности, я вынужден подписать доку­менты, связанные с оформлением ареста, как то: ордер, постановле­ние об избрании меры пресечения и о предъявлении обвинения. При подписи этих документов я обращал внимание только на прошлую деятельность арестованного: бывший белый офицер и так далее. О принадлежности к организации «РОВС» я ничего не знал, с этой фор­мулировкой был вынужден тоже соглашаться. Я, например, то знал, что дело на так называемый штаб «РОВС» было сфальсифицирова­но, о чем я показал ваше. Я об этом говорил с Т., Ш. и Поповым откры­то. Я высказался против фальсификации начальнику Управления НКВД Миронову. Но он этим не заинтересовался, а наоборот пригро­зил мне, если я буду мешать бригаде Попова. Видя такую обстановку, я и подписывал, а особенно за период с июля по октябрь 1937 года та­кие постановления и обвинительные заключения. Таким же образом мною были подписаны постановления о предъявлении обвинения на Б, В., Б. и Д. При этом я хочу еще также сказать, что подобные поста­новления иногда составлялись после ареста и «признания» аресто­ванных. Но дата в этих постановлениях указывалась задним числом, то есть до ареста.

Вопрос: Вами также было подписано постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения на В., Л., а также утвер­дили обвинительное заключение на Л. Что Вы можете сказать по этому вопросу?

Ответ: Ознакомившись с постановлениями о предъявлении обвине­ния на В. и на Л., я узнаю по почерку, что эти постановления подписа­ны мною. Обвинительное заключение на Л. утверждено также мною. Подобные документы я подписывал и на других лиц, на которых име­лись данные об их прошлой деятельности, как то: эсер, бывший белый офицер и так далее. Что касается указания и принадлежности этих лиц к контрреволюционной организации «РОВС», я на это не обращал внимания, а действовал согласно указанию начальника управления НКВД Миронова, о чем я показал об этом выше. О причинах подписы­вания таких документов мною также изложено подробно.

Вопрос: Чем желаете дополнить свои показания?

Ответ: Я, как коммунист хочу сказать, что о фактах фальсифика­ции дел по организации «РОВС» мне стало известно еще в ходе следст­вия. Я как коммунист, пытался против действовать этому. Я откры­то говорил об этом с Т., Ш., Поповым. Я своевременно сигнализировал о фактах фальсификации по делу организации «РОВС» начальнику управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Миронову. Но в той обстановке я один ничего не мог сделать, за все мои противодействия, органы НКВД меня арестовали и обвиняли в право-троцкистской дея­тельности, что, якобы, я мешал разоблачить врагов. В действитель­

ности же я мешал фальсифицировать дела. Когда я был арестован и давал показания о фальсификации дела на так называемый штаб «РОВС», то ко мне тоже не прислушивались. Если бы в то время разо­брали этот вопрос, я мог бы еще вспомнить ряд фактов о фальсифика­ции дел по организации «РОВС». Сейчас же за двадцатилетней давно­стью времени я, конечно, больше вспомнить ничего не могу.

Вопрос: В УКГБ имеется еще множество следственных дел, по которым проходящие лица обвинялись в принадлежности к так на­зываемой контрреволюционной организации «РОВС». Какие мне­ния Вы имеете в отношении этих дел?

Ответ: Я не могу быть уверенным, что в Алтайском крае не было участников контрреволюционной организации «РОВС». Возможно, что таковые были. Но в Барнаульском горотделе НКВД материалов, свидетельствующих о существовании контрреволюционной организа­ции «РОВС», не было. Судя по тому, как был «создан» так называе­мый штаб «РОВС» во главе с Ш., я предполагаю, что остальные дела на организацию «РОВС» тоже фальсифицировались. Особенно, если еще при этом учесть указания Т. и Ш. начальникам райотделений НКВД об искусственной увязке колоритных фигур в районе с так на­зываемым штабом «РОВС». Тем более я видел, что Попов и его бригада стремились показать следствию большую, широко разветвленную ор­ганизацию, представляющую собой блок монархистов, кадетов, эсеров и духовенства. А этот блок сочетали в себе Ш., Ш., Б., Б., В., В. и Д. О фальсификации дел на организацию «РОВС» то же говорят и те ме­тоды следствия, которые применялись бригадой Попова — выстойка, составление и печатание заранее вымышленных протоколов допросов арестованных с «признательными показаниями, искусственная увязка связей арестованных». Все это до некоторой степени можно было бы избежать, если бы к моим показаниям о фальсификации «РОВС» от­неслись внимательно, когда я об этом давал в 1939 году, будучи аре­стованным и обвиняемым в принадлежности к право-троцкистской организации в Барнауле. Тогда же мне предъявлялось обвинение в неве­рие существования контрреволюционной организации «РОВС», о чем мне пытались доказать о существовании так на очных ставках.

Протокол допроса мною прочитан,

ответы записаны с моих слов правильно (подпись)

Допросил: ст[арший] следователь УКГБ при СМ СССР

[по] Алтайскому краю, майор Соснов

ПОКАЗАНИЯ СОТРУДНИКОВ РАЙОННЫХ ОТДЕЛЕНИЙ МИЛИЦИИ И НКВД (ДОКУМЕНТЫ)

№ 180

Из протокола допроса свидетеля К., сотрудника Знаменского РО НКВД

[г. Барнаул] 30 января 1938 г.

1. Фамилия К.

2. Имя и отчество

3. Дата рождения 1908 г.

4. Место рождения п. Кресты Знаменского района

5. Местожительство с. Знаменка Знаменского района Алтайско- го ] к [рая J

6. Национальность], гражданство] (подданство) украинец <...>'

8. Род занятий фельдъегерь Знаменского РО НКВД <...>

Показания (свидетеля) К.

За ложные показания предупрежден об ответственности по ст. 95 УК.

4 июля 1937 года начальник Знаменского РО НКВД тов. П. провел оперативное совещание по вопросу изъятия контрреволюционно-ку­лацкого элемента в районе, [указав, что] одновременно с изъятием дополнительно нужно выявлять. Мне лично пришлось быть на этом совещании, на утро 5 июля 1937 г. П. мне сказал, чтобы я выехал вме­сте по этой работе в Херсонский и Преображенский с/с с уполномо­ченным РО НКВД К., так было и сделано. На утро мы с К. выехали, в пути следования я еще спросил К.: «Мы что, сразу будем арестовы­вать». К. ответил: «Нет, только выясним».

По приезду в Преображенский с/совет часов [в] 7 утра в с/сове­те никого не было, мы решили пойти к председателю] с/с, вышли из здания с/совета, как на встречу в с/совет шли: председатель] с/сов. К., заместитель] директора Знаменской МТС Г., инструктор РК ВКП(б) Т. и счетовод МТС К. и тут же договорились пойти к пред[седателю] с/сов. К. выпить молока. Придя в квартиру, К. вы­нул 6 руб., подсел [к] К., обязал последнего доставить 1/2 литра

вина. К. сходил, и эти 1/2 литра вина К. было расподано всем при­сутствующим, после этого мы все пошли в с/совет. Подойдя к с/со­вету, Г., Т. и К. задержались на улице, К., К. и я зашли в с/сов. К. у К. спросил [про] кулаков, тот ему рассказал. К. писал в тетрадь, но справок на них: не брал. Пробыли в с/совете не больше 2-х часов и выехали на одной автомашине с директором МТС Г., инструктором РК ВКП(б) Т. и К., доехали до села Погореловки, они слезли, а мы с К. поехали в с. Даниловку Херсонский с/сов. Прибыли часов в 12 дня 5/VlI-[19]37 г., в с/совете не оказалось никого, я съездил за предсе­дателем с/с. Он был в колхозе на расстоянии 7 км, председатель прибыл, К. с ним также побеседовал часика два. Записал на листок бумаги о живущих кулаках в Херсонском с/с. Закончили работу, нужно было покушать, я купил 1 кило хлеба, 10 яиц. К. опять купил 2 четвертушки водки, заехали к одной женщине, распили вино, заку­сили, на этом и выехали в РО НКВД. Во время второй выпивки я еще К. предупредил, что нам за это попадет от начальника: «Мы с тобой находимся на ответственной работе», — на это К. сказал, «что нам начальник, я сам начальник, пей, ничего не будет», дальше сказал: «Кто выпьет рюмку водки, партия за это коммунистов не бьет, пить можно в любое время».

Вопрос: Какое количество кулаков было выявлено К. за время ва­шей совместной поездки в Херсонском и Преображенском с/с?

Ответ: Человек пять, и то они не были взяты. После туда вто­рично [выехали] из оперсостава, где было установлено до 15 чел., которые были арестованы, поэтому прошло до 4 м-ц[ев], как это можно было проделать при выезде. Как пример: в п. Кресты после установили к-р подрывную кулацкую группу в количестве 6 чел.: Д., К., Д., Р., П. и К. Об этих кулаках я К. сразу говорил, т. к. я их ранее хорошо знал потому, что я лично участвовал во время их раскулачивания, но К. не обратил на это, где говорил: «Твое дело маленькое, кого я знаю, того арестую, а ты будешь их конвоиро­вать».

Вопрос: Что вам лично известно в отношении контрреволюцион­ной агитации со стороны К.?

Ответ: В отношении контрреволюционной агитации со стороны К., чтобы он выступал против политики соввласти или высказывал к-р клевету, про это сказать не могу, но были такие факты, это в июне м-це 1937 г., мне приходилось быть на районном партийном со­брании членов ВКП(б), присутствовал К., во время перерыва К. груп­пировал вокруг себя коммунистов, собиралось человек 30, где распро­странял всевозможные похабные шовинистские анекдоты, шельмуя все национальности, считая их последними людьми среди русских, а также рассказывал самые похабные анекдоты, которые были не уме­

стны как чекисту и коммунисту. За что первичная парторганизация ему объявила выговор.

Записано с моих слов правильно, протокол допроса мне зачитан, в чем и подписуюсъ.

(подпись )

Допросил: оперативный] уполномоченный УНКВД

по Алт[айскому] краю, сержант госбезопасности (подпись)

ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 2780. Л. 45-47. Рукописный под­линник.

№ 181

Заявление на имя И. В. Сталина осужденного П. А. Егорова, бывшего сотрудника УНКВД по Западно-Сибирскому краю