Г лава 4

Средневековый перевод и его особенности

1. Содержание термина «средние века»

Понятие «средние века» возникло в эпоху Возрождения для обозначения промежутка времени, отделявшего послед­нюю от столь высоко почитавшейся ее представителями ан­тичности. Традиционно началом указанного периода считали нападение Западной Римской империи (V в.), а концом — ги­бель Византийской империи и открытие Америки Христофо­ром Колумбом (XV в.). Однако многие историки относили последний рубеж Средневековья к середине XVII в., связы­вая его с распадом феодальных отношений (такая точка зре­ния преобладала в советской науке). Впрочем, необходимо учитывать, что даже в рамках западноевропейского мира ус­тановление жестких хронологических рамок не всегда воз­можно, так как для той или иной страны они могут разли­чаться (например, XIV в. для Италии — это раннее Возрож­дение, тогда как историками английской литературы даже XV столетие рассматривается обычно в рамках литературы средневековой).

2. Языковая ситуация в средневековой Европе

Как уже отмечалось, теоретически для Средневековья было характерно выдвижение на передний план трех «свя­щенных» языков (древнееврейского, древнегреческого и ла­тинского), противопоставляемых «вульгарным», т.е. живым новоевропейским языкам. Реальная жизнь, однако, внесла в указанную схему существенные коррективы. Древнееврей­ский язык изначально был чужд подавляющему большинству

46

христианского мира, и его знание в рассматриваемый пери­од (как, впрочем, и позднее) всегда являлось уделом немно­гих. Число владеющих греческим языком в странах Западной Европы также оставалось на протяжении средних веков (в от­личие от античной эпохи) незначительным, чему в немалой степени способствовала отчужденность между католической и православной церквами, завершившаяся в 1054 г. откры­тым разрывом. Отражением подобного положения вещей стала известная поговорка: «Graecum est, non legitur» («Это по-гречески не читается»). Таким образом, безусловное пер­венство в иерархии языков безраздельно принадлежало ла­тыни. Само понятие грамотности означало прежде всего зна­ние этой последней, а социально значимым признавалось де­ление людей на litterati (образованных, т.е. владеющих латы­нью) и idiotae — неграмотных, знающих лишь «грубый» род­ной язык. Причем интернациональный статус латыни влек за собой одну существенно важную особенность: в тех случаях, когда она выступала в качестве переводящего языка (особен­но если речь идет о религиозно-богословской и философской литературе), относить перевод к той или иной национальной традиции можно лишь чисто условно, имея в виду разве что национальность переводчика или его географическое место­пребывание.

Вместе с тем, наряду с латынью, в тот или иной период достаточно важную роль могли играть и другие языки. Ха­рактерен в этом отношении пример старофранцузского, ко­торый получил весьма широкое международное распростра­нение не только в Англии (где после норманнского завоева­ния и вплоть до конца XIV в. он занимал господствующие по­зиции), но и в других странах. На нем писали Марко Поло и Рустичелло, создавая известную книгу о странствованиях ве­нецианского купца; его использовал флорентийский юрист и дипломат Брунетто Латини при написании энциклопедиче­ского труда «Книга сокровищ», считая, что этот язык — «наи­более приятный и наиболее распространенный среди лю­дей»²⁹. Естественно, что старофранцузский часто выступал и ^в роли исходного при переводе «художественной литерату­ры» — произведений, где речь шла о воинских подвигах, сра­жениях, любовных приключениях и т.п.

47

3. Переводы

религиозно-философской литературы

Утверждение христианства в качестве государственной религии всех стран в Европе потребовало создания латин­ских версий тех трудов, написанных главным образом по- гречески, которые могли бы стать для католической церкви надежным идёологическим фундаментом. С одной стороны, такую роль призваны были сыграть произведения собствен­но христианских мыслителей, с другой — соответствующим образом отобранные и обработанные памятники, оставлен­ные мыслителями античной эпохи. После Боэция, о котором шла речь в предыдущем разделе, крупнейшим деятелем в этой области стал ирландец по происхождению Иоанн Скотт Эриугена, живший в IX в. (ок. 810—877).

В связи с личностью Эриугены представляется целесооб­разным сказать несколько слов о том вкладе, который внесли в культуру раннего Средневековья уроженцы «острова свя­тых», как называли Ирландию. Несмотря на достаточно не­благоприятные исторические условия (внутренние междо­усобицы, нашествия норманнов и т.д.), здесь продолжали со­храняться многие традиции, почти позабытые в VII—VIII вв. в континентальной Европе. В монастырских скрипториях осуществлялась интенсивная переписка сакральной, а отчас­ти и светской литературы и, кроме того, сохранялось знаком­ство с греческим языком, позволявшее заниматься перевода­ми на латынь. Многие ученые монахи из Ирландии отправля­лись в различные страны европейского континента, в частно­сти, ко двору Карла Великого, где их роль была весьма замет­ной. Сам Эриугена подвизался при дворе внука последнего, Карла Лысого, который приблизил его к себе и часто беседо­вал с ним.

Среди переводов Эриугены (сочинения философа-нео- платоника начала VI в. Присциана и труд одного из «отцов церкви», жившего в IV в., — Григория Нисского) особенно выделяются латинская версия «Ареопагитик», первоначаль­но приписывавшихся знатному афиняну Дионисию Ареопа- гиту, обращенному в христианство апостолом Павлом³⁰, а

48

также комментарии к ним Максима Исповедника, жившего в конце VI — первой половине VII в.

И по содержанию, и по форме «Ареопагитики», в кото­рых речь идет о сложнейших религиозно-философских про­блемах, необычайно трудны для понимания и тем более вос­создания на другом языке. Попытку осуществить подобное предпринял в 30-х годах IX в. аббат монастыря Сен-Дени под Парижем, но его перевод оказался весьма неудачным и не получил распространения. Сам Эриугена также хорошо понимал стоявшие перед ним трудности, отмечая, что гре­ческий язык лучше подходит для богословских и философ­ских сочинений, поскольку обладает более совершенной и точной терминологией, нежели латинский, на котором соот­ветствующие понятия не всегда могут быть переданы с до­статочной точностью. Подчеркивая свое стремление про­никнуть в суть оригинала и усвоить содержащуюся в нем мудрость, Эриугена отводит возможные упреки по поводу труднодоступности и неясности перевода, обусловленные слишком буквальным следованием подлиннику, почти дос­ловно повторяя аналогичное замечание Боэция³¹: «Если кто- то сочтет перевод темным и менее понятным, пусть примет во внимание, что я переводчик этого труда, а не истолкова­тель. По этой причине очень боюсь, что приму на себя вину "верного переводчика"»³².

Опасения Эриугены, как показали дальнейшие события, были не напрасны. Уже в IX в. относительно сделанного им перевода высказал критические замечания хранитель Вати­канской библиотеки Анастасий Библиотекарь — один из не­многих западных авторов этой эпохи, который владел гречес­ким языком и был знаком с греческой традицией. Отдавая должное труду своего предшественника — уроженца далекой страны «на краю света», который сумел понять столь труд­ные творения и воссоздать их на другом языке, — Анастасий тем не менее считал работу ирландца неудовлетворительной. И причиной тому являлся, по его мнению, излишний буква­лизм, результатом которого стала утрата присущей оригина­лам глубины и высоты. Впрочем, сам Анастасий хорошо по­нимал причину, побудившую Эриугену избрать подобный метод, — страх отступить от собственного значения слов,

4 Наука о переводе

49