щей собой религиозно-назидательное произведение с опре­деленной сатирической окраской, которое подверглось в русской редакции наиболее существенному сокращению и редактированию, усиливавшему назидательную сторону и устранявшему ее сатирико-юмористический характер, «Ле­чебник» И. Спичинского, «Назидатель» Петра Кресценция, а также «Всемирная хроника» Мартина Вельского, в кото­рой были представлены и чешские источники. Характерно, что к концу XVI в. появилась еще одна версия последней, но уже переложенная с «простой мовы», т.е. западно-русского перевода.

Обращает на себя внимание почти полное отсутствие сре­ди переводных памятников произведений, которые можно было бы отнести к художественной литературе. Хотя, как видно из предыдущего изложения, переводились тексты не только церковно-религиозного, но и светского содержания, Лднако последние представляли собой, если можно так выра­зиться, произведения познавательно-прикладного характера (исторические, географические, медицинские). В технике пе­редачи могли сочетаться стремление к дословности и внесе­ние различного рода изменений и купюр, вызванное недоста­точным знакомством переводчика или читателя с реалиями, фигурирующими в оригинале. Так, например, обстояло дело с переводом сочинения «О Молукитцких островах», где исто­риограф Педро Мартир де Англериа превратился в «Петра- Мученика» (переводчик понял часть собственного имени «Мартир» как «мученик»), «раковина» заменена на привыч­ного «рака» и т.д. В целом состояние переводческого дела в Русском государстве (которое, по выражению Курбского, было затворено, «аки в адовой твердыне») свидетельствовало о сильной культурной изоляции страны, продолжавшейся вплоть до Смутного времени.

2. Основные тенденции развития русского перевода в XVII столетии

XVII в. принес много перемен в жизни страны, отразив­шихся в интересующей нас сфере. Прежде всего в этой свя­

193

13 Наука о переводе

зи отмечают процесс так называемого «обмирщения» рус­ской культуры, результатом которого явилось осознание са­мостоятельной эстетической и познавательной ценности различных видов искусства. Одним из наиболее заметных его проявлений стало расширение социальной базы литера­туры: наряду с духовенством, ранее занимавшим в среде книжников почти монопольное положение, можно встре­тить представителей других сословий (от крестьян до бояр). Усиливается и авторское начало: появляется все больше подписанных произведений, в том числе и переводных. На­чинается и процесс специализации книжного дела, выделе­ние отдельных жанров (развлекательные повести, трактаты, посвященные различным областям знаний, учебные посо­бия и т.д.), хотя пока еще они и развиваются в рамках еди­ного фонда письменности, создаваемого одними и теми же писателями и переводчиками. Меняется и соотношение между исходными языками: большая часть переводов дела­ется с латинского языка, бывшего в этот период языком на­уки в европейских странах. За латинским языком шел польский — как в силу его достаточно широкого распрост­ранения среди русских переводчиков (вообще, знание польского языка считалось к концу XVII столетия в дворян­ской среде признаком образованности), так и благодаря тому, что в этот период Польша продолжала быть посредни­цей в сношениях с Западом. Меньше переводили с немецко­го и белорусского. Случаи перевода с французского единич­ны, а с итальянского или испанского пока не переводили совсем. В первой половине XVII в. почти не выполнялось переводов с греческого языка, за исключением басен Эзопа, переведенных служившим в посольском приказе Федором Гозвинским²², и нескольких сочинений религиозного харак­тера (литургия апостола Иакова и полемические произведе­ния против католиков, перевод которых не сохранился или не был осуществлен).

Однако начиная с середины столетия положение начина­ет меняться. Большую роль здесь сыграл приезд в 1649 г. группы киевских «ученых старцев», о котором еще будет ска­зано ниже. Позднее, в 1685 г., в Москву прибыли выходцы из Греции братья Лихуды — Иоанникий (в миру Иоанн, 1633—

194

1717) и Софроний (в миру Спиридон, 1652—1730). Прислан­ные по просьбе патриарха Иоакима для преподавательской деятельности, они также внесли заметный вклад в формиро­вание греческой образованности. К концу века при поддерж­ке патриарха возникает так называемая «грекофильская» партия, центром которой стал Чудов монастырь. Ее предста­вители, имевшие сильные позиции при Печатном дворе и Московской духовной академии²³, противопоставили себя «латинофилам», ориентировавшимся на европейскую, преж­де всего польскую, культуру (сюда относят Симеона Полоц­кого и его ученика Сильвестра Медведева). Грекофилы не только переводили с греческого на славянский, но и доказы­вали, что последний лучше подходит для этой цели, нежели латинский: «И аще случится и преложити это на славенский с греческа, удобно, и благопристойно, и чинно прелагается, и орфография цела хранится»²⁴. В Чудовом монастыре выпол­нялись даже (Козмой Афоноиверским) и переводы с церков­нославянского языка на греческий. Способствовала оживле­нию переводов с греческого церковная реформа патриарха Никона, целью которой было согласование русского богослу­жения с греческим и исправление церковных книг по гречес­кому образцу.

Что касается языка самих переводов (естественно, речь идет о произведениях светского, в основном беллетристичес­кого характера, поскольку религиозная литература, по опре­делению, ориентировалась на церковнославянские нормы), то в специальной литературе нет однозначного ответа на этот вопрос. Вероятно, в каждом отдельном случае, в зависимости от комплекса объективных и субъективных факторов (харак­тер текста, личность переводчика, его образовательный уро­вень и т.д.), могли преобладать либо русские, либо церков­нославянские элементы, иногда сочетавшиеся с польскими, белорусскими и украинскими.

2. Основные жанры переводной литературы

В XVII столетии отмечается проникновение в Россию ры­царских романов. Одним из первых стал роман о Бове Коро­

195

13'

левиче, восходящий к французскому источнику и ставший на Руси «народной книгой», впитавшей множество фольк­лорных мотивов. Можно назвать также роман о Брунцвике, пришедший из Чехии, «Повесть о Петре Златых Ключей», также имеющую французское происхождение, но переве­денную с польского языка, и некоторые другие памятники. Хотя литературно-художественная ценность этих памятни­ков была достаточно низкой, знакомство с ними знаменова­ло важный для русской культуры факт появления сочине­ний чисто развлекательного характера, лишенных назида­тельно-дидактической значимости. О единстве переводчес­кого метода здесь также не приходится говорить: например, «Повесть о Петре Златых Ключей», почти дословно следую­щая оригиналу (включая значительное количество полониз­мов и украинизмов), вместе с тем имеет в русской версии существенные отличия: в ней также устранялись незнако­мые реалии, второстепенные персонажи, описания и т.п. Характерно, что переводы таких произведений оставались анонимными.

XVII столетие знало и ряд переложений (опять-таки с польского языка) различного рода новеллистических сборни­ков. Так, в 30-е годы появилась «Повесть о семи мудрецах», затем — «Римские деяния», «Фацеции», «Апофегматы», «Ве­ликое зерцало».

«Повесть о семи мудрецах» восходит к латинскому перево­ду, выполненному во Франции в XII—XIII вв. с древнееврей­ского языка. Ее источником была Индия, а посредниками — арабская, персидская, сирийская и греческая версии. Рус­ский текст, сделанный с польского перевода XVI столетия, скорее представлял собой его пересказ.

«Римские деяния» (предположительно созданные в XIII в. на латыни в завоеванной норманнами Англии) представляют собой рассказы псевдоисторического характера; русский текст достаточно близко следует за польским.

Польские «Фацеции» состояли из новелл, собранных из латинских и немецких источников. В них можно найти и жанровые сценки с простой фабулой, и псевдоисторические анекдоты, и изречения, приписываемые тем илл иным знаме­нитым людям. И здесь при переводе на русский язык дослов­

196

ное следование оригиналу сочетается с его свободной обра­боткой. Близок к «Фацециям» и сборник «Апофегматы», с которым московские читатели познакомились не позднее последней трети XVII в.

«Великое зерцало» ведет свое происхождение от латин­ской книги, составленной в Нидерландах, и включает в себя главным образом произведения религиозно-дидактического содержания. По замыслу составителей, этот сборник (как, впрочем, и «Римские деяния») должен был обеспечивать про­поведников иллюстративным материалом, однако первона­чальное назначение часто забывалось и оба памятника вос­принимались как беллетристические повествования. Известны два перевода «Великого зерцала» (аналогично обстояло дело с «Апофегматами» и «Римскими деяниями»). Первый был вы­полнен по приказу царя Алексея Михайловича в 1677 г. груп­пой из пяти переводчиков Посольского приказа: Семена Лав­рецкого, Гавриила Дорофеева, Григория Кульчицкого, Ивана Гуданского и Ивана Васютинского, получивших, кстати, за свой труд по сто сальных свечей в качестве вознаграждения. При редактировании были исключены некоторые новеллы, устранен католический оттенок, опущены или изменены от­дельные детали, а также введены некоторые подробности, ха­рактерные для русской жизни, что, однако, не меняет обще­го дословного характера перевода. Во втором переводе (кото­рый, как предполагают, делался уже не по заказу, а для себя) эта тенденция приспособления к русской действительности проявилась еще отчетливее.

Крайне слабо представлено было в переводной литерату­ре XVII столетия античное наследие. Если не считать упомя­нутых выше басен Эзопа в переводе Гозвинского (позднее появились еще две их версии, создателями которых были Андрей Виниус и Петр Кашинский), то можно назвать лишь несколько памятников, в большинстве своем не относящих­ся к художественной литературе в собственном смысле сло­ва (хотя грань между «художественными» и «нехудоже­ственными» текстами здесь достаточно условна). Это не до­шедшие до нас части «Истории» греческого автора Фукиди­да и «Панегирика», написанного в честь римского импера­тора Траяна Плинием Младшим, которые переводил Епифа-

197

ний Славинецкий, «История Филиппа» римского историка эпохи императора Августа Помпея Трога, сочинение Фронти- на о военном искусстве, переведенное Карионом Истоми­ным, и незаконченный перевод «Физики» Аристотеля. Иног­да к приведенному списку присовокупляют также «Метамор­фозы» Овидия, переложенные со стихотворений польской версии Валериана Отфинского, однако многим исследовате­лям представляется более правильным отнесение последнего уже к XVIII в.

Наконец, говоря о переводной литературе XVII столе­тия, нельзя не отметить зарождения стихотворного перевода. Один из первых опытов — причем с украинского языка — принадлежал князю И.А. Хворостинину и носил антиерети- ческую направленность. В дальнейшем переводились стихи разных жанров, главным образом с польского языка (про­изведения Бартоша Патроцкого, Андрея Белобоцкого, Яна Кохановского и др.). Стихами были даже переведены ле­чебник «Управление здравия» и стихотворные вставки в прозаических произведениях. Стихотворным переводом с немецкого начинается и русская драматургия — пьеса «Ар- таксерксово действо», автором которой был пастор Иоанн Грегори.

Завершая разговор об основных жанрах переводной лите­ратуры XVII столетия, необходимо назвать и сочинения ути- литарно-прикладного научного характера (трактаты по воен­ному делу, географии, геометрии, астрономии, экономике, медицине, анатомии и т.п.). Появляются первые словари (ла­тино-греко-славянский, российско-латино-шведский, поль­ско-славянский и др.).

Что же касается переводрв духовной литературы, то они в этот период не только занимали весьма важное место, но по качеству даже превосходили наследие предыдущих эпох. Однако теперь книги религиозного содержания стали одним из специальных разделов письменности, не покрывая всего содержания последней. Именно их межъязыковую передачу и имели в виду авторы рассматриваемой эпохи в своих тео­ретических рассуждениях о переводе, о которых будет сказа­но в следующем параграфе.

198

2. Переводчики XVII века

и развитие переводческой мысли

Если исключить многочисленную группу «случайных» или «разовых» (по выражению академика А.И. Соболевского) пе­реводчиков, с одной стороны, и нескольких высокопостав­ленных царских приближенных (вроде Андрея Матвеева, Богданова, князя Кропоткина), для которых перевод (глав­ным образом с польского языка) являлся своего рода увлече­нием, — с другой, то можно говорить о следующих предста­вителях русской переводческой традиции интересующего нас периода.

Прежде всего это переводчики Посольского приказа, вы­полнявшие основную часть заказов на переводы иноязычных произведений. Традиционно результаты их деятельности в большинстве случаев получали у позднейших исследователей достаточно негативную оценку. Так, А.И. Соболевский, отме­чая, что немалую их часть составляли «выходцы из Южной и Западной России, поляки, немцы, голландцы, люди с нич­тожным образованием, безо всякой литературной подготов­ки», характеризовал их следующим образом: «Большинство из них совсем не знает литературного языка Московской Руси — церковнославянский язык, многим мало известен даже живой русский язык того времени. И вот одни перево­дят с польского так, что их перевод не что иное, как перепи­санный русскими буквами польский текст оригинала, у дру­гого мы встречаемся то с так называемым белорусским язы­ком, то со смешною смесью элементов церковнославянского, великорусского, белорусского и польского, у третьих такой русский язык, что читателю нужно много думать, чтобы до­гадаться, что говорится в иностранном оригинале»²⁵.

Не могло не сказаться на качестве переводов и то обстоя­тельство, что среди переводчиков, причисленных к Посоль­скому приказу, практически отсутствовала какая-то темати­ческая специализация: сегодня они могли выполнять заказ по переводу учебника верховой езды, а завтра — перелагать со­чинение, посвященное военному делу, — в зависимости от потребностей правительства. Вместе с тем было бы крайне несправедливо недооценивать вклад служащих Посольского

199

приказа в культурное развитие страны. «Работники приказа оставили след во всех почти разделах литературы, особенно переводной: помимо информационных сводок («Вестей Ку­рантов») они должны были переводить специальные науч­ные исследования, они переводили и составляли лексиконы, они трудились над компиляциями, утверждавшими достоин­ство Московского Царства и правящей династии, готовили учебные пособия для членов царской семьи, переводили учи­тельную и развлекательную литературу, участвовали в подго­товке первых пьес русского театра»²⁶. Именно в их среде вы­рабатывался тот переводящий язык, который уже в следую­щем XVIII столетии был узаконен распоряжением Петра I, адресованном переводчику Феодору Поликарпову: «Высоких слов славенских класть не надобеть, но Посольского приказу употреби слова»²⁷.

Однако при всем разнообразии деятельности этой группы переводчиков (имена некоторых из них упоминались в пре­дыдущем разделе) одна жанровая разновидность переводной литературы — произведения религиозно-духовного содержа­ния — находилась фактически вне сферы их компетенции. Ею занимались уже специалисты, как правило, сами принад­лежащие к духовенству.

Прежде всего следует назвать группу украинских «уче­ных старцев», приглашенных в 1649 г. в Москву для работы с церковной литературой и преподавания греческого и латин­ского языков. Первое место среди них бесспорно принадле­жит Епифанию Славинецкому (ум. в 1675 г.). Знаток несколь­ких языков (помимо греческого и латинского в их число, по сообщениям источников, входил и древнееврейский), Епифа- ний после переезда в Москву вначале обосновался в Андре­евском Преображенском монастыре, а позже перешел в Чу­дов монастырь, где оставался иеромонахом в течение 26 лет, одновременно занимаясь преподавательской и переводчес­кой деятельностью. Репертуар последней был весьма обши­рен. Помимо книг различного содержания, заказанных мос­ковскими властями (сочинения по космографии, анатомии, географии и т.д.), Епифаний (составивший также греко-сла- вянский и латино-славянский лексиконы) переводил и редак­тировал издания религиозной литературы (богослужебные

200

книги, жития святых и др.). При этом он уделял много вни­мания филологической работе над текстами, что особенно за­метно на примере сборника сочинений Отцов Церкви, издан­ного в 1665 г. и предназначавшегося для замены несовершен­ных с точки зрения составителя древних переводов. В 1674 г. произошло событие, которое должно было стать достойным венцом жизненного пути бывшего преподавателя Киево-Мо- гилянской коллегии²⁸: по инициативе царя Алексея Михайло­вича «Священный Собор, преосвященные митрополиты, ар­хиепископы всея великия России разных епархий благосло­вили преводити Библию всю вновь, Ветхий и Новый Завет, ему иеромонаху Епифанию Славинецкому с книг греческих самых семидесятых переведенные»²⁹. Будучи сотрудником патриарха Никона (и, кстати, пытавшийся облегчить его участь на Соборе 1660 г., впервые осудившем честолюбивого иерарха), Епифаний сам отмечал, что «грех еличейший есть нам, Словенам, Православным христианам, и укоризна, и бесчестие крайнейшее от иностранных народов... яко не има­мы Библии, добре переведенный, паще же в Святом Еванге­лии премногая суть прегрешения»³⁰. Для реализации этого за­мысла «претолковник изящный Священных Писаний» (как гласила посвященная ему эпитафия) создал авторитетную ко­миссию из «чтецов греческих и латинских книг и писцов, добре знающих по грамматице славенстей правописание»³¹ и горячо взялся за дело. Однако перевести ему удалось лишь книги Нового Завета, причем завершить их редактирование ученому старцу помешала смерть, после которой создание новой версии церковнославянской Библии приостановилось почти на полвека.

Говоря о методе, которым пользовался Епифаний при пе­редаче иноязычного текста, позднейшие исследования акцен­тировали внимание на буквализме, часто затрудняющем вос­приятие и понимание его переводов. Эта установка, опирав­шаяся на отмеченное выше убеждение в близости церков­нославянского языка греческому, особенно ярко проявилась в деятельности ученика и последователя Епифания — монаха Чудовского монастыря Евфимия, переводчика трудов христи­анского автора III в. Дионисия Александрийского и других религиозных сочинений. В своем стремлении как можно бли­

201

же следовать за греческим оригиналом, Евтимий доходил до использования греческих слов со славянскими грамматиче­скими элементами, частично сохранившими графику источ­ника. Он дал и теоретическое обоснование подобного прин­ципа: «Подобает истинно и право преводити от слова и до слова, преписывати, паче же преводити от языка на язык, яко писаша самим святии отци древнии еллинским диалек­том... и не токмо речение, лежащее во Святом Писании, пре- менити не безбедно есть, но и само сторонное препинание, запяту или точку не на подобающем месте положити — ве­лику творит тщету и разум Писания растлевает»³². Столь крайняя позиция вызывала недовольство у современников чудовского инока, настроения которых выразил — правда, уже в XVIII в. — упоминавшийся выше Федор Поликарпов, отозвавшийся об одном из переводов Евфимия следующим образом: «Книга Григория Богослова Назианзена, с прочими, иже в ней, преведена необыкновенною славянщизною, паче же рещи еллинизмом, и затем о ней мнози недоумевают и отбегают»³³. Вместе с тем Евфимий, как и Епифаний, уделял большое внимание филологической работе над текстом, при­влекая многие списки, тщательно редактируя свои переводы и снабжая их справочным аппаратом — оглавлениями и ука­зателями.

Среди активных участников Никоновской реформы выде­ляется колоритная фигура Арсения Грека, прибывшего в Рос­сию в 1649 г. (т.е. почти одновременно с киевскими старца­ми) и основавшего в ней школу с преподаванием латинского и греческого языков. Обвиненный в измене православию и сосланный в 1650 г. в Соловецкий монастырь, он был два года спустя возвращен в Москву по приказу самого патриар­ха, поручившего ему руководство «справным делом» (в обя­занности справщиков входили перевод с греческого, сверка его со славянским текстом и редактирование с использовани­ем древних греческих и славянских рукописей). После же падения некогда всесильного Никона Арсению вновь при­шлось несколько лет провести на Соловках.

В лагере «латинофилов» выделяется прежде всего дея­тельность Симеона Полоцкого (Самуила Емельяновича Пет- ровского-Ситниановича, 1629—1680). Воспитанник Киево-

202

Могилянской коллегии, с 1664 г. живший в Москве и пользо­вавшийся доверием Алексея Михайловича (в 1667 г. он был назначен воспитателем царских детей), Симеон оставил сравнительно небольшое количество переводов (книгу папы Григория Великого об обязанностях пастыря, фрагменты из сочинений Петра Альфонса и Винцента де Бове). Особо вы­деляется версия «Псалтыри рифмотворной», восходящая к польскому сочинению Яна Кохановского, но представляющая собой скорее перенос иноязычного образца на русскую по­чву. Однако гораздо более важен его вклад в разработку тео­ретических проблем перевода, основной принцип которого сформулирован им в полемическом сочинении «Жезл прав­ления» следующим образом: «Образ той прототипу своему или первообразному благо уподобляется, иже во всех частех праведне ему ответует. Сказатель же или преводитель стран­ного языка сей есть верный, иже и разум, и речения прево- дит неложно, ничесо же оставляя. Греческая Святая Писания суть нам славянам прототипом, иже есть первообразное, от их же вся книги наша преводим, ничесо же прилагающе или отъемлюще, да совершение им уподобимся. Тем же аще что в древних преводех или непризрением, или недомыслием, или нерадением оставися, добре ныне исправляется прило­жением»³⁴.

Таким образом, наиболее выдающиеся представители обе­их партий — «грекофильской» и «латинофильской» — сфор­мулировали свое отношение к принципам межъязыковой пе­редачи, причем, как отмечала чешская исследовательница Светла Матхаудерова, если Евфимий Чудовский акцентиро­вал внимание на том, чтобы «речение и разум» не были пе­ременены, то Симеон Полоцкий требует, чтобы они были пе­реведены и ничего не было оставлено.

Таким образом, «пословной» концепции перевода вновь была противопоставлена ориентация на выявление граммати­ческого соотношения между системами исходного и перево­дящего языков, возрождавшая на новом этапе идеи Максима Грека³⁵.

О взаимоотношениях между представителями обоих тече­ний говорит тот факт, что, подбирая себе сотрудников для предполагаемого перевода Библии и включив в их число Ев-

203

фимия Чудовского, «Симеону же Полоцкому не изволи отец Епифаний (Славинецкий. — Л.Н., Г.Х.) у дела сего быти того ради, зане аще и учен бе, по-латински точию, гречески же ниже малейши что-либо знаше».

Вместе с тем в специальной литературе отмечалось, что сама оппозиция «грекофилов» и «латинофилов» носила в значительной степени условный характер. Так, греческая партия в лице своих наиболее ярких представителей — чу­довского иеродиакона Дамаскина, Евфимия, братьев Лиху- дов — пользовалась и латинскими источниками. В ее среде было много людей, которых Дамаскин окрестил «пестрыми», т.е. занимавшими колеблющуюся позицию.

В этой связи можно вспомнить Кариона Истомина (1650—1717). С одной стороны, будучи монахом Чудова мона­стыря и справщиком Печатного двора — цитаделей «греко­филов», он не мог не разделять многие их положения. С дру­гой стороны, в поэзии Карион Истомин выступал как продол­жатель Симеона Полоцкого, а среди его переводов мы нахо­дим латиноязычные произведения — упомянутую выше кни­гу Фронтина о военном искусстве и сочинение Псевдо-Авгус­тина «Книга о видении Христа», что сближает его с противо­положной партией.

С такими итогами подошла русская переводческая тради­ция к XVIII столетию, открывшему новый этап в жизни стра­ны, который существеннейшим образом повлиял на дальней­шее развитие перевода и переводческой мысли.