Г лава 3

Мировые религии и развитие перевода

1. Понятие мировой религии

К числу мировых религий принято относить буддизм, хри­стианство и мусульманство, вышедшие далеко за пределы сво­его первоначального распространения и объединяющие лю­дей, принадлежащих к различным народам и расам и говоря­щих на разных языках. Таким образом, для мировых религий характерно стремление к универсализму, что предопределяет важное значение, отводимое в них религиозной пропаганде, которая немыслима без перевода соответствующей сакраль­ной литературы. Часто само принятие новой религии приводи­ло к появлению у тех или иных народов письменности и лите­ратуры — сначала переводной, а затем и оригинальной.

Вместе с тем универсальный характер соответствующей мировой религии мог вызывать и тенденцию к использованию только одного языка, выполняющего сакральную функцию и противопоставляемого всем остальным в качестве единствен­ного средства, пригодного для религиозных нужд. Это, в свою очередь, приводило к ограничению сферы действия нацио­нальных языков, а иногда и к попыткам полного их вытесне­ния из литературы — причем не только духовной в собствен­ном смысле слова, но и светской. Так, например, исламская традиция вообще не допускала перевода священной книги му­сульман — Корана на другие языки, чем и объясняется отсут­ствие в данной главе посвященных ей разделов. Сложно и противоречиво обстояло дело с указанной проблемой в като­лических странах средневековой Европы и т.д.

2. Переводы буддийской литературы

Основателем буддизма считается религиозный деятель сиддхартха шакьямуни («отшельник-мудрец из племени ша-

36

кьев»), происходивший из знатного рода Гаутама и приняв­ший имя Будда («просветленный»). Точные даты его жизни неизвестны; предположительно они относятся к 563 (566)— 483 (486) гг. до н.э., хотя высказывались и другие предполо­жения.

Буддийская литература весьма богата и разнообразна по содержанию (канонические тексты, комментарии, религиоз- но-философские произведения и т.д.). Согласно традиции, сам Будда, желавший, чтобы его последователи излагали но­вое учение на своих родных языках, проповедовал на одном из среднеиндийских языков — магадхи. Однако памятники буддийской литературы дошли до нас на разных языках — сакскрите, тибетском, палие и др., что затрудняет вопрос о первоначальном составе буддийского канона.

Проникновение буддизма в Китай привело к появлению переводов буддийских текстов на китайский язык. Необходи­мо отметить, что до этого переводческая деятельность в Ки­тае фактически отсутствовала (поскольку речь идет о литера­турном переводе). Указанное обстоятельство в значительной степени объяснялось присущей древнекитайской культуре замкнутости и уверенности в своем превосходстве над всем иностранным, «варварским», подобно тому, как это имело место в Древней Греции. Естественно, что первыми перевод­чиками¹⁹ стали не китайцы, а прибывшие в Китай буддийские миссионеры — выходцы из Индии, Парфии, Центральной и Средней Азии. Поскольку перед переводчиками стояла не­обычайно сложная задача — не только преодолеть языковые трудности, но и донести до китайской аудитории философ­ские категории, представления и этические нормы буддизма, они часто работали целыми коллективами, обсуждая вариан­ты переводов и выбирая необходимую терминологию. Среди наиболее видных переводчиков были индийские монахи Ка- таяна Матанги и Дхармаратна, которым приписывается пе­ревод «Сутры из 42 глав», представлявший собой скорее из­ложение основных догм буддизма, парфянец Ань Шингао и другие. Первым собственно китайским переводчиком тради­ционно считается Янь Фодяо, который вместе с парфянцем Ань Сюанем, как считается, перевел знаменитую «Сутру о Виламокирти».

37

Сохранилось несколько рассказов о чудесных явлениях, связанных с переводческой деятельностью проповедников буддизма. Так, согласно преданию, монах Сангхдэва, прибыв­ший в Китай из Кашмира (402 г.) в качестве миссионера, не имел с собой никаких книг, однако сумел по памяти переве­сти на китайский язык одну из самых обширных буддийских сутр. Другой индиец — Кумараджива, прибывший в Китай по приглашению правителя страны в 402 г., прославился тем, что устно переводил по памяти буддийские тексты, которые пис­цы записывали под его диктовку. Поскольку многие более ранние китайские версии не отражали истинного содержа­ния санскритских оригиналов, Кумараджива создал с помо­щью выделенных ему помощников новый перевод одной из сутр. Приобретя широкую известность, Кумараджива тем не менее считал, что сохранить в переводе изящество и вырази­тельность необычайно трудно. Сохранилось предание, со­гласно которому Кумараджива поклялся, что если он не до­пустил при передаче никаких ошибок, то после смерти, когда его тело будет сожжено, язык останется невредимым, и это предсказание сбылось.

Появление на китайском языке буддийских произведений оказало большое влияние на китайскую литературу и способ­ствовало пробуждению интереса и к воссозданию индийских трактатов по медицине, астрономии и т.д.

Переводческая деятельность способствовала формирова­нию соответствующих школ и концепций. Осуществлялась и редакторская деятельность, в которой принимал участие поэт Се Линюнь, специально изучавший санскрит.

Помимо Китая, переводы буддийских текстов осуществля­лись в государствах Юго-Восточной, Центральной и Средней Азии, в Японии и т.д., оказав большое влияние на их дальней­шее культурное развитие.

3. Ветхозаветная литература

и ее переводы на греческий язык

Как известно, специфической особенностью христиан­ского учения является преемственная связь с древнееврей­

38

ской религией — иудаизмом, Священная Книга которого во­шла в христианскую Библию под именем Ветхого Завета. Жанровые и стилевые особенности входящих сюда произве­дений отличаются большим разнообразием, поскольку ветхо­заветный канон складывался на протяжении почти тысячи лет — приблизительно в XII—II вв. до н.э.

Вопрос о создании греческой версии библейского текста возник в III в. до н.э. среди александрийских евреев и, как от­мечалось выше, был связан с тем обстоятельством, что зна­ние древнееврейского языка среди последних к этому време­ни стало редкостью. Следует отметить, что соображения ре­лигиозной пропаганды в данном случае решающей роли, ве­роятно, не играли, поскольку в целом миссионерская направ­ленность для иудаизма нехарактерна. Вместе с тем легенда, возникшая вокруг этого перевода, ясно свидетельствует о стремлении придать созданию греческого текста Библии ха­рактер, выходящий за пределы чисто внутрииудейских дел, приписав инициативу его появления самому царю эллинисти­ческого Египта Птолемею II Филадельфу, правившему стра­ной в 285—246 гг. до н.э., который якобы, узнав о существо­вании мудрой книги, содержащей иудейские законы, обра­тился к иудейскому первосвященнику Элеазару с письмом, где говорилось: «Желая сделать приятное всем живущим на земле иудеям, я решил приступить к переводу вашего закона и, переведя его с еврейского языка на греческий, поместить эту книгу в своей библиотеке.

Поэтому ты поступишь хорошо, если выберешь по шести престарелых мужей из каждого колена, которые вследствие продолжительности занятий своих законами многоопытны в них и смогли бы в точности перевести его. Я полагаю стя­жать себе этим делом величайшую славу»²⁰.

Далее легенда повествует, что из каждого из 12 «колен Израилевых» было отобрано по шесть ученых переводчиков, прибывших в Египет. Размещенные на острове Фаросе, они были лишены возможности общаться друг с другом, но когда после окончания работы рукописи сличили, оказалось, что все переводы совпали слово в слово. Созданная версия по­зднее стала именоваться Септуагинтой (лат. septuaginta — «семьдесят»), или переводом Семидесяти Толковников (циф-

39

pa 72 подверглась округлению). Считается, что она включала первую часть Священного Писания — Пятикнижие Моисее­во, а вся работа по переводу иудейской Библии была завер­шена к концу II в. до н.э.

Исследователи Септуагинты отмечали, что уровень и стиль передачи отдельных частей оригинала весьма различ­ны — от буквального воспроизведения до парафразы. На­блюдаются в ней и определенные отклонения от подлинни­ка, вызванные несходством языковых систем и культурной традиции.

После возникновения христианства Септуагинта вошла в состав греческой Библии в качестве Ветхого Завета, причем считалась столь же боговдохновенной, как и еврейский ори­гинал. Однако в иудейских кругах к первым векам нашей эры стало распространяться убеждение в том, что эта версия слишком отступает от подлинника. По-видимому, помимо действительно наличествовавшего в Септуагинте некоторого налета античного мировоззрения²¹, сыграло роль и желание иметь собственный греческий текст, отличающийся от хрис­тианского. Результатом стало появление во II в. н.э. перевода Аквилы, за которым закрепилась репутация крайне буквали- стического, и относящегося к рубежу II—III вв. перевода Симмаха, который, как считается, характеризовался большей свободой по отношению к оригиналу и ориентировался на нормы переводящего (греческого) языка при сохранении в целом смысла подлинника. Известна также версия Феодоти- она, вероятно, также созданная во II в. и скорее представляв­шая обработку Септуагинты. Впрочем, судить о качестве упо- мятутых переводов можно лишь по весьма незначительным фрагментам и отзывам древних авторов, поскольку в полном виде они до нас не дошли. Как представляется, причина их утраты состояла в том, что христианской версией всегда ос­тавалась Септуагинта, а греческий язык перестал в дальней­шем использоваться иудеями, уступив место в синагоге древ­нееврейскому языку²².

В III в. н.э. один из отцов церкви — Ориген Александрий­ский (185?—254?) сличил имевшиеся в его распоряжении греческие версии с еврейским оригиналом и расположил их в виде вертикальных столбцов — подлинный текст, его

40

транскрипция греческими буквами и существующие перево­ды²³. Позднее, в IV в., появились и другие редакции — Лукиа­на в Антиохии и епископа Гензихия (Исихия) в Александрии, получившие распространение в разных частях христианско­го мира.

4. Создание латинской Библии

С распространением христианства на территории Рим­ской империи встал вопрос о создании ее латинской версии. Причем, если в случае с греческим переводом речь шла толь­ко о воссоздании ветхозаветного канона (поскольку оригина­лы книг Нового Завета были написаны по-гречески, хотя уже в древности высказывались предположения о первоначаль­ной арамейской редакции некоторых из них), переводить здесь предстояло обе части Библии.

Первый вариант латиноязычного Священного Писания, как предполагают, был создан во II в. христианами Север­ной Африки и в дальнейшем стал известным под именем Италы. Однако, несмотря на признание со стороны таких крупных христианских мыслителей, как Тертуллиан, Кип- риан и Августин, текст названной версии довольно сильно расходился в ряде моментов с оригиналом, а кроме того, в различных ее рукописях содержались существенные раз­ночтения — обстоятельство, не только крайне нежелатель­ное, но и прямо опасное для единства веры. Особенно сильно необходимость создания канонической Библии на латинском языке стала ощущаться в IV в., когда христиан­ство утвердилось в Римской империи в качестве государ­ственной религии.

По решению тогдашнего главы католической церкви — папы Дамасия выполнение указанной задачи было поручено Евсевию Софронию Иерониму (340?—420?)²⁴, которому, по собственным словам, предстояло пересмотреть труды своих предшественников и исправить то, что было «плохо переве­дено дурными переводчиками, еще хуже исправлено самона­деянными невеждами и добавлено либо изменено дремавши­ми переписчиками»²⁵.

41

При этом подход Иеронима к передаче книг Ветхого и Но­вого Заветов существенно различался. Если, работая над вер­сией Нового Завета, он видел свою задачу прежде всего в сличении существовавших вариантов, отборе тех, которые соответствовали греческому подлиннику, и исправлении яв­ных расхождений с ним, то большинство произведений, вхо­дящих в состав Ветхого Завета, Иероним перевел заново с древнееврейского языка на латынь.

Работа предшественников не удовлетворяла создателя но­вого варианта прежде всего потому, что они видели зачастую только поверхность текста, а не его глубину. Поэтому книги Священного Писания предстают в переводах гораздо более тяжеловесными и гораздо менее изящными, нежели в ориги­нале, представляющем собой образец высокой поэзии. В свя­зи с отмеченным моментом Иероним указывает на стоящую перед переводчиком дилемму: ведь дословный перевод при­водит к абсурду, а вынужденное необходимостью отступле­ние от него представляется нарушением обязанностей пере­водчика.

Для ответа на вопрос, какому пути все-таки отдавал пред­почтение сам Иероним, исследователи обращаются обычно к написанному им «Письму к Паммахию о лучшем способе пе­ревода», где, характеризуя свою переводческую деятельность (а помимо Библии перу Иеронима принадлежали латинские версии исторического труда церковного историка Евсевия, сочинений Оригена, богословского труда Дидима), автор под­черкивал, что, следуя заветам античных классиков (Цицеро­на, Горация, Теренция, Плавта, Цецилия), он всегда переда­вал не слово словом, а мысль мыслью — всегда, за исключе­нием Священного Писания, «где и самый порядок слов есть тайна». Иными словами, с точки зрения Иеронима, столь вы­соко ценимые им принципы древнеримской переводческой традиции не подходят для воссоздания Слова Божия (напом­ним, что сакральные тексты вообще не входили в сферу дея­тельности римских переводчиков). Поэтому Иероним подвер­гает критике не только пресловутого Аквилу, чей буква\изм означал фактическое уничтожение подлинника, но и тех, в ком он видел союзников по борьбе с прямолинейной дослов­ностью — опиравшегося главным образом на смысл Симма-

42

ха, «одержимого риторическим духом» Цицерона и даже Септуагинту, где многие места, в которых, согласно христи­анскому толкованию, речь идет о Святой Троице, либо пере­даны по-иному, либо вообще обойдены молчанием. В связи в этим Иероним настаивает на праве давать при переводе вет­хозаветного канона иную интерпретацию (несмотря на при­знание перевода Семидесяти Толковников христианской церковью), мотивируя свой подход следующим образом: со­здатели греческого текста переводили еще до появления Хри­ста и часто не могли понять подлинный смысл пророчеств; мы же сейчас, зная, о чем идет речь, имеем дело не столько с пророчествами, сколько с историей; и так как лучше понима­ем смысл текста, способны и перевести его лучше предше­ственников. Вот почему создатель латинской Библии часто считает необходимым не следовать старым переводам, а опи­раться на оригинальные источники, благодаря которым в пе­реводе обретут подлинное звучание и слова, и значения, и неразрывно связывающее их в оригинале единство.

Однако Иероним хорошо понимал, что, несмотря на все приведенные им доводы, вряд ли ему удастся избежать напа­док противников. «Кто из ученых или неучей, — писал он папе Дамасию, — взяв в руки этот труд и обнаружив в нем уже с первых страниц расхождения с привычным текстом, не обрушится на меня с обвинениями в обмане и святотат­стве за то, что я посмел что-то добавить, изменить или испра­вить в старых книгах»²⁶.

Действительно, отклонения от столь почитаемого в хрис­тианских кругах текста Септуагинты вызвали со стороны не­которых критиков обвинения в ереси. Однако, уже начиная с VII в., версия Иеронима, получившая наименование «Вуль­гата» («Общераспространенная»), была принята католичес­кой церковью и вошла в повсеместное употребление, а еще девятьсот лет спустя Тридентский собор 1546 г. объявил ее боговдохновенной и равной оригиналу.

Проблемы перевода библейского текста касался в своем теологическом трактате «О христианской науке» и один из крупнейших мыслителей позднеантичной эпохи Аврелий Ав­густин (354—430), отмечавший необходимость глубокого зна­ния языков, на которых были написаны оригиналы Ветхого

43