зать, чтобы он был невозможен и на будущее время. Не­сколько лишних десятилетий, без сомнения, подвинут дело лучше всяких усилий со стороны переводчиков: в этот пери­од времени русский язык обогатится, установится и приобре­тет большую гибкость, а между тем изучение Шекспира у нас подвинется, и трагедии великого человека будут делаться знакомее и знакомее русским людям. Привычка к шекспи­ровским особенностям облегчит дело сближения, и очень ве­роятно, что с годами вся масса русских читателей станет к творцу "Отелло" в положение британской публики, для кото­рой каждый стих Шекспира есть семейное слово (household word)»²⁰⁹.

Впрочем, автор приведенных выше слов отнюдь не до­вольствовался пассивным ожиданием наступления предска­занной им эпохи и несколько лет спустя, воссоздавая по-рус­ски «Ричарда III», подчеркивал: «В "Ричарде ПГ мы тоже ос­танавливались перед странностью некоторых, чересчур мета­форических отрывков и переводили их без смягчения»²¹⁰, — что опять-таки напоминает о той эволюции взглядов на «по­этический перевод», которую раннее проделал Белинский.

Переводческая деятельность Дружинина вызвала горячее одобрение со стороны многих, по его выражению, «лиц, имею­щих почетный голос во всяком литературном деле», — Тур­генева, Островского, Боткина, А. Григорьева, даже идейно далеких от него Чернышевского и Некрасова (хотя были и отдельные нападки из враждебных «Современнику» жур­нальных кругов). И уже в конце 40-х годов XX в. Б.Л. Пастер­нак, внесший огромный вклад в создание «русского Шекспи­ра», считал, что «великолепный дружининский Лир, так глу­боко вошедший в русское сознание... есть единственный под­линный русский Лир с правом непререкаемости, как у ори­гинала»²¹¹.

5. Радикально-демократические литераторы и проблема перевода

Говоря об идейно-политических оппонентах Дружинина — русских радикально-демократических («революционно-де­

288

мократических») кругах, в первую очередь о признанных вождях последних — Н.Г. Чернышевском и А.Н. Добролюбо­ве, исследователи советской эпохи традиционно связывали их деятельность с наследием В.Г. Белинского, считавшегося их непосредственным предшественником. Вместе с тем от­мечалось, что оба «социалистических Лессинга» (выраже­ние К. Маркса) были заняты более существенными для них вопросами и поэтому уделяли проблемам перевода гораздо меньше внимания, нежели «неистовый Виссарион».

Тем не менее Николай Гаврилович Чернышевский (1828— 1889) неоднократно отмечал роль и значение переводов, прежде всего с культурно-исторической точки зрения. «Пе­реводная литература, — писал он в середине 50-х годов, — у каждого из новых европейских народов имела очень важное участие в развитии народного самосознания или... в развитии просвещения. Поэтому историко-литературные сочинения только тогда не будут страдать очень невыгодною односто­ронностью, когда станут на переводную литературу обращать гораздо более внимания, нежели это обыкновенно делается теперь»²¹². Естественно, что основное внимание Чернышев­ский уделял проблемам отбора «правильных» (с его точки зре­ния) оригиналов, часто упрекая тех или иных современных ему литераторов в «случайности» и «нехарактерности» выбо­ра. Эта, условно говоря, «просветительская» ориентация оп­ределяла и отрицательное отношение его к буквальной бли­зости к оригиналу, затрудняющей читательское восприятие, так как «заботиться о буквальности перевода с ущербом яс­ности и правильности значит вредить самой точности пере­вода, потому что ясное в подлиннике должно быть ясно и в

переводе; иначе к чему же и перевод? Пишите, как всеми

принято писать...»²¹³ Впрочем, не одобрял Чернышевский и чрезмерной вольности в трактовке подлинника и, рецензи­руя, например, сборник «Песни разных народов» в переводе Н. Берга, видел существенный недостаток последнего в том, что переводчик вместо перевода зачастую представляет пере­делки, к тому же с многочисленными пропусками.

Свои взгляды на задачи и принципы перевода высказы­вал и ближайший друг и соратник Чернышевского Николай

289

19 Наука о переводе

Александрович Добролюбов (1836—1861) — главным обра­зом, в рецензиях на переводы М.Л. Михайлова из Гейне и

2. C. Курочкина из Беранже. Как сам выбор переводимых авторов, так и фигуры переводчиков, близких Добролюбову в идейно-политическом отношении, предопределяли поло­жительное отношение критика к их труду. Подчеркивая, что главная задача перевода — возбуждать «в читателе именно то настроение, какое сообщается и подлинником»²¹⁴, Добро­любов допускает возможность достаточно больших фор­мальных отступлений и замен, что было особенно характер­но для творческого метода Курочкина, но, как уже отмеча­лось, ставит ему в упрек чрезмерную русификацию песен Беранже, а в некоторых случаях — слишком вольное и при­том не вызванное стилистическими или цензурными сооб­ражениями обращение с оригиналом, в результате которого «в переводе тонкие черты подлинника заменены более крупными и отчасти грубоватыми», как это, например, про­изошло со стихотворением «Le senateur» (у Курочкина «Добрый знакомый»), где простоватый обманутый муж представлен в переводе «низким подлецом, заведомо прода­ющим свою жену»²¹⁵.

Наиболее крупной фигурой в области теории и практики художественного перевода среди деятелей радикального ла­геря был Михаил Ларионович Михайлов (1829—1865), активно участвовавший в революционном движении и, подобно Чер­нышевскому, поплатившийся за это каторгой, где и окончил свои дни. Круг переводимых им авторов был чрезвычайно велик. «Он переводил произведения разных жанров более чем шестидесяти авторов (главным образом поэтов) различ­ных стран Европы, Азии и Америки, от древних времен до современности»²¹⁶, причем продолжал заниматься перевод­ческой деятельностью даже в условиях каторги. Однако ос­новным вкладом Михайлова в развитие отечественной пере­водческой традиции стали переводы Генриха Гейне, на про­изведения которого приходится почти треть его наследия. Это объясняется прежде всего творческой близостью обоих поэтов. Причем Михайлов неоднократно возвращался к сде­ланным раньше переводам, редактируя и переделывая их, до­биваясь большего сходства с оригиналами.

290

Как и его сподвижники, Михайлов уделял большее внима­ние просветительским и — особенно в последние годы жиз­ни — пропагандистским функциям перевода. «Близкое зна­комство с классическими писателями других народов, — от­мечал он, — расширяет умственный кругозор нации, вносит свежие элементы и в язык, и в сферу мысли. Это междуна­родное общение есть один из самых действительных двигате­лей человечества на пути прогресса»²¹⁷.

Считая, что переводчик обязан воспроизвести не только общий характер исходного текста, но и присущие последнему разнообразные оттенки и мотивы, Михайлов уделял большое внимание передаче художественной формы оригинала. Таким образом, в определенном отношении он продолжал и развивал мысли, высказанные в свое время В.Г. Белинским и П.А. Кате­ниным: «В художественном произведении форма постоянно обусловливается содержанием, в ней не может быть ничего произвольного. Мы говорим как о форме в обширнейшем смысле, то есть о постройке всего произведения, о согласии между идеей и образом, являющимся для ее воплощения, так и о форме в более тесном, но чрезвычайно важном значении, а именно об языке, о стихе, о метре. Не важным является раз-, мер только в художественно слабых произведениях, где содер­жание не вполне продумано и прочувствовано и потому не на­шло себе вполне соответственного выражения»²¹⁸. Лишь с уче­том этого обстоятельства, по мнению Михайлова, переводчик приобретает возможность «того проникновения духом под­линника, который сообщает переводу характер почти ориги­нального, не заимствованного произведения»²¹⁹. Тем не менее иногда и сам Михайлов позволял себе отступление от фор­мальных особенностей оригинала (в частности, допускал заме­ну стихотворных размеров) в тех случаях, когда их точное воспроизведение, по его мнению, будет производить на чита­теля иное впечатление, чем подлинник. С другой стороны, слу­чалось ему, по выражению Ю.Д. Левина, и дорабатывать ис­ходный текст, руководствуясь, главным образом, соображения­ми идейно-пропагандистского характера (так произошло, на­пример, со стихотворением «Белое покрывало» немецкого по­эта Морица Гартмана, которому Михайлов придал ярко вы­раженный революционный характер).

291

19*