К радикальным кругам был в 60-е годы близок и упомяну­тый выше Дмитрий Лаврентьевич Михаловский (1828—1905), (что, впрочем, не помешало ему дослужиться до чина дей­ствительного статского советника), переводивший англий­ских, американских, немецких, французских и итальянских поэтов. Довольно широкую известность получила также его статья «Шекспир в переводе» Фета с резкой критикой буква­лизма, допущенного последним при переводе трагедии «Юлий Цезарь».

6. Русский художественный перевод последней трети XIX века

Характеризуя указанный период, в специальной литера­туре обычно обращают внимание на два момента. С одной стороны, наблюдается дальнейшее увеличение количества переводной литературы; в частности, издаются и переизда­ются многотомные собрания сочинений таких зарубежных авторов, как Шиллер, Гёте, Гейне, Шекспир и др. С другой стороны, отмеченный выше процесс «профессионализации» переводческого дела и его отделения от оригинального твор­чества нередко приводил к его «ремеслизации», т.е. к паде­нию качества самих переводов: зачастую они не передавали стилистических особенностей оригиналов, порой нарушали нормы русского литературного языка, страдали излишним многословием²²⁰. В значительной степени подобная ситуация объяснялась тем, что при достаточно широком размахе пе­реводческой практики она во многих случаях носила чисто эмпирический характер: сколько-нибудь систематической разработки на соответственном уровне связанных с ней те­оретических проблем не велось. Все это приводило и к паде­нию престижа переводческой профессии. «И среди издате­лей, а отчасти в литературных кругах, и у некоторой части интеллигенции, — отмечал А.И. Федоров, — существовал взгляд на перевод прозы, как на дело более или менее лег­кое, не ответственное и не требующее особых данных, кро­ме общего знания иностранного языка. Поэтому переводы часто поручались людям случайным, с недостаточным зна­

292

нием языка подлинника или русского языка, или и того и другого вместе. Отсюда, с одной стороны, многочисленные смысловые ошибки и элементарная неточность и безответ­ственность в передаче содержания, доходившая до того, что нередко перевод становился пересказом с многочисленны­ми пропусками, а порой и добавлениями; с другой же сто­роны — плохое качество языка многих прозаических пере­водов... буквализм, тяжеловесность фразы, бедность слова­ря. Эти, казалось бы, противоположные недостатки (т.е не­точность и дословность) нередко совмещались в пределах од­ного и того же перевода»²²¹.

Одним из наиболее распространенных недостатков пере­водческого языка рассматриваемой поры часто называют злоупотребление тем приемом «перенесения» автора на рус­скую почву, который, как мы видели выше, пытался обосно­вать еще И. Введенский. Зачастую в тексте переводного про­изведения фигурировали типично русские реалии, не имев­шие никакого отношения к месту и времени действия под­линника, а персонажи — немцы, французы, англичане — ис­пользовали пословицы и поговорки типа «Все, что есть в печи, на стол мечи» или «В Тулу со своим самоваром ехать» и т.п., совершенно невозможные в устах иностранца.

С точки зрения географического охвата зарубежной лите­ратуры по-прежнему (что, впрочем, было вполне объяснимо) доминировали переводы произведений французской, англий­ской и немецкой беллетристики. На рубеже XIX—XX вв. по­вышается интерес к скандинавской литературе, особенно норвежской (творчество Ибсена) и шведской (произведения Стриндберга).

Знакомство русского читателя с другими национальными литературами было в значительной степени неполным и от­рывочным (так обстояло дело с творчеством писателей мно­гих славянских стран, за исключением Польши, значитель­ная часть которой тогда входила в состав Российской импе­рии, и отчасти Чехии, бывшей частью Австро-Венгерской монархии).

К сказанному можно добавить еще одно обстоятельство. В отличие от первой половины XIX в., времени расцвета

293

классической русской поэзии, в литературе второй половины столетия бесспорным было преобладание художественной прозы, крупнейшие представители которой уделяли переводу и его теоретическим проблемам гораздо меньше внимания. Обращение И.С. Тургенева к творчеству Флобера или ис­пользование Л.Н. Толстым одного из рассказов Мопассана, конечно, не могли сколько-нибудь существенным образом повлиять на общую ситуацию. «Правда, — отмечал А.В. Фе­доров, — интерес к переводу не замирает, и мысль писателей продолжает работать над его вопросами, но находит в себе выражение теперь главным образом в дружеской и деловой переписке, а не в статьях для печати. Тем самым, конечно, и крут ее действия, ее общественного эффекта снижается. В письмах и записях Л.Н. Толстого, Чехова, Короленко посто­янно встречаются верные и глубокие (пусть порой парадок­сальные, как например, у Толстого) соображения о переводе, тонкие наблюдения над переводами, любопытные оценки, интересные советы насчет выбора переводимого, но эти за­мечания носят скорее фрагментарный, даже мозаичный ха­рактер»²²².

Разумеется, и в рассматриваемый период в области пере­вода — в том числе и поэтического — наблюдались замет­ные явления, оставившие яркий след в отечественной куль­туре. Среди них можно назвать труды Дмитрия Егоровича Мина (1818—1885). Врач по профессии, жизнь и деятель­ность которого были связаны с медицинским факультетом Московского университета, переводивший с итальянского, английского и немецкого языков, он вошел в историю как создатель первой полной версии «Божественной комедии» Данте на русском языке, впервые опубликованной полнос­тью уже в начале XX в. Рядом с ним ставят обычно имя уче- ного-зоолога Николая Александровича Холодновского (1858— 1921). Перу последнего принадлежит ряд переводов произ­ведений Шекспира, Мильтона, Шиллера и ряда других авто­ров, но в первую очередь — русская версия «Фауста» Гёте, до сих пор не потерявшая своего значения с точки зрения полноты передачи оригинала, несмотря на неизбежную при такой целеустановке некоторую тяжеловесность языка и стиля.

294