метить, что, порицая Жуковского за «неразличение» пере­водных и оригинальных произведений, в частности за то, что он порой не обозначает источник, откуда взяты те или иные мотивы, сам Лермонтов далеко не всегда в своих рукописях ссылался на автора оригинала (так обстояло дело, например, с некоторыми стихотворениями Гейне, Мура, Мицкевича). Он также достаточно сильно перерабатывал иноязычный ма­териал, сочетая его порой с собственными вставками, конта- минируя разных авторов, и т.д. «...Твердой грани между пе­реводом и собственным творчеством для Лермонтова нет... в ряде случаев перевод легко переходит у него в самостоятель­ную вариацию на мотив иностранного поэта, а иногда и в по­лемику с ним. Во всех переводах, переделках и вариациях Лермонтов выступает как необыкновенно сильная поэтичес­кая индивидуальность, а внимательное сопоставление их с оригиналами в конечном счете позволяет выделить именно лермонтовский элемент»¹⁵⁶. Высказывалось даже мнение, что у Лермонтова вообще нет переводов как таковых, если не считать нескольких произведений Байрона: «Все попытки найти для Лермонтова "место" в истории русского перевода наивны и заведомо безуспешны; его стихотворения не свя­заны ни с тем, что было до него, ни с тем, что будет после. Но как пример поэтического истолкования и "пересозда­ния" чужих стихов, эти строки навсегда останутся образца­ми для поэтов»¹⁵⁷.

8. Теоретические проблемы перевода в трудах в.Г. Белинского

Крупнейший русский критик прошлого столетия Виссари­он Григорьевич Белинский (1811—1848) не оставил заметного следа в переводческой практике: хотя в молодые годы он и занимался переводами с французского языка, но работа эта выполнялась главным образом для заработка и носила доста­точно случайный характер. После 1834 г. Белинский не созда­ет сам новых переводов, но уделяет пристальное внимание переводной литературе и теоретическим проблемам перево­да в целом ряде статей, рецензий, писем и т.д.

267

Характерное рассуждение о важности переводов с точки зрения общественного развития России можно найти уже в одной из относительно ранних работ, относящейся к 1835 г.: «...У нас вообще слишком мало дорожат славою переводчика. А мне кажется, что теперь-то именно и должна бы в нашей литературе быть эпоха переводов или, лучше сказать, теперь вся наша литературная деятельность должна обратиться ис­ключительно на одни переводы как ученых, так и художе­ственных произведений... Нам надо больше переводов... О пользе говорить нечего: она так очевидна, что никто не мо­жет в ней сомневаться; главная же польза последних, кроме наслаждения истинно изящным, состоит наиболее в том, что они служат к развитию эстетического чувства, образованию вкуса и распространению истинных понятий об изящном... Сверх того, переводы необходимы и для образования нашего еще не установившегося языка; только посредством их мож­но образовать из него такой орган, на коем бы можно было разыгрывать все неисчислимые и разнообразные вариации человеческой мысли»¹⁵⁸.

Однако, знакомясь с суждениями и замечаниями Белин­ского, посвященными интересующей нас теме, необходимо учитывать, что в них отражались как объективные факторы, связанные с историческим развитием русской переводческой традиции, так и эволюция его собственных воззрений, кото­рые зачастую могли кардинальным образом меняться даже в течение относительно небольшого промежутка времени. Кстати, сам критик никогда не считал себя связанным од­нажды высказанным положением, если оно вступало в про­тиворечие с новыми взглядами и мыслями. «Неужто вы дума­ете, — заметил он однажды, — что я должен при каждом мнении справляться с тем, что сказал когда-то прежде? Да вот теперь я вас ненавижу, а через день буду страстно лю­бить»¹⁵⁹. Поэтому не приходится удивляться, что в наследии Белинского можно найти положения, совершенно по-разно­му трактующие одни и те же вопросы.

Так, в 1838 г. им выдвигается тезис о двух видах перевода: «художественном», представляющем собой объективное от­ражение действительности, и «поэтическом», под которым понимается идеализированное отражение субъективного.

268

Сущность и специфика первого обосновывается следующим рассуждением: «В художественном переводе не позволяется ни выпусков, ни прибавок, ни изменений. Если в произведе­нии есть недостатки — и их должно передать верно. Цель та­ких переводов есть — заменить по возможности подлинник для тех, которым он недоступен по незнанию языка, и дать им средство и возможность наслаждаться им и судить о нем»¹⁶⁰.

Необходимость же «поэтического» перевода мотивирует­ся тем, что иноязычный писатель может быть «еще недосту­пен для большинства нашей публики в своем настоящем виде; что в нем понятно и извинительно для любителя ис­кусства, посвятившего себя его изучению, то непонятно и неизвинительно в глазах большинства. Так как переводы де­лаются не для нескольких человек, а для всей читающей публики... то переводчик должен строго сообразоваться со вкусом, образованностию, характером и требованиями пуб­лики. Вследствие этого... он не только имеет право, но и дол­жен выкидывать все, что непонятно без комментария, что принадлежит собственно веку писателя, словом, для уразу­мения чего нужно особенное изучение»¹⁶¹. И доводя свою концепцию до логического конца, Белинский безапелляци­онно заявляет: «Если бы искажение Шекспира было един­ственным средством для ознакомления его с нашею публи­кою — ив таком случае не для чего было б церемониться; искажайте смело, лишь бы успех оправдал ваше намере­ние»¹⁶².

А несколько лет спустя с не меньшей категоричностью критик выдвигает прямо противоположный тезис: «Какова цель перевода? — дать возможно близкое понятие об ино­странном произведении так, как оно есть... хорошего произ­ведения великого поэта нельзя сделать в переводе лучшим против подлинника: поправки и переделки только портят его»¹⁶³.

Нетрудно заметить, что процитированная формулировка, по существу, означает отказ от самого понятия «поэтическо­го» перевода. Но и понятие перевода «художественного» (в приведенном выше смысле) подвергается существенным уточнениям. В статье 1834 г. читаем: «Правило для перевода

269

художественных произведений одно — передать дух перево­димого произведения, чего нельзя сделать иначе, как пере­давши его на русский язык так, как бы его по-русски напи­сал сам автор, если бы был он русским»¹⁶⁴. А в 1845 г., возра­жая против аналогичного мнения А.Н. Струговщикова¹⁶⁵, ко­торый «печатно сказал, что по его мнению, переводить ино­странного писателя значит заставлять его творить так, как он сам бы выразился, если бы писал по-русски», Белинский не без иронии заметил: «Подобное мнение очень справедливо, если оно касается только языка; но во всех других отноше­ниях оно более, нежели несправедливо. Кто угадает, как бы стал писать Гёте по-русски? Для этого самому пишущему надо быть Гёте»¹⁶⁶.

Не вполне однозначно подходил критик и к самой пробле­ме переводимости. С одной стороны, у него можно встретить весьма саркастические замечания по адресу тех, «которые утверждают, что переводить что бы то ни было, с какого бы то ни было языка труд совершенно потерянный, не принося­щий пользы ни литературе, ни обществу, ибо доныне нет будто бы ни одного перевода, который можно было бы чи­тать по прочтении подлинника. Все это очень глубокомыс­ленно и остроумно, жаль только, что эти люди забыли, что переводы, преимущественно, назначались для не читавших и не имевших возможности читать подлинника, а главное, что на переводах произведений литературы одного народа на язык другого основывается знакомство народов между со­бою, взаимное распространение идей, а отсюда самое про­цветание литератур и умственное движение»¹⁶⁷.

А с другой стороны, высокая оценка ряда переводов со­провождается характерной оговоркой: «Никакое колоссаль­ное творение человечества не может быть передано на дру­гой язык так, чтоб читая перевод, вы не имели нужды читать подлинник; напротив, не читая творения в подлиннике, нельзя иметь точного о нем понятия, как бы ни был превос­ходен перевод»¹⁶⁸.

Даже вопрос о том, допустимы ли прозаические переводы стихотворных произведений, получает в трудах Белинского различную интерпретацию. В 1838 г. он писал: «Кажется, что

270

могло быть ближе прозаического перевода, в котором пере­водчик нисколько не связан, а между тем прозаический пе­ревод есть самый отдаленный, самый неверный и неточный, при всей своей близости, верности и точности»¹⁶⁹. Кроме того, он настаивал на максимально близком воспроизведе­нии формальных особенностей оригинала: «Так как форма всегда соответствует идее, то размер отнюдь не есть случай­ное дело, — и изменить его в переводе значит поступить произвольно. Может быть, такой перевод будет и выше сво­его подлинника, но тогда он — уже переделка, а не пере­вод»¹⁷⁰. Однако это не помешало критику положительно оце­нить появившиеся в начале 40-х годов прозаические перево­ды Шекспира и Данте, а в 1847 г. он уже, по существу, счита­ет такой метод передачи наиболее подходящим в подавляю­щем большинстве случаев: «...Мы отнюдь не хотим сказать, что переводы стихотворных произведений стихами же были не нужны или бесполезны. Напротив, только такие переводы могут давать истинное понятие о своих подлинниках. Но, во- первых, для этого нужны такие даровитые переводчики, ко­торые являются, может быть, еще реже, нежели оригиналь­ные самостоятельные поэты. Таков наш несравненный един­ственный Жуковский: он своими переводами усвоил русской литературе несколько замечательнейших произведений Шил­лера и Байрона. Говорим усвоил, потому что его переводы больше похожи на оригинальные произведения. Но и тут для не знающих немецкого и английского языков было бы при­ятно и поучительно иметь в руках, для сравнения, верные и близкие переводы в прозе, чтобы видеть, где переводчик-со­перник Шиллера или Байрона по необходимости отступал от подлинника, так как в переводе стихами невозможна бук­вальная верность, и где он с умыслом удаляется от него для того, чтобы вернее подойти к нему, другим оборотом выра­зив ту же мысль, другою формою уловив тот же дух. Такое сравнение, после возможности читать в подлиннике переве­денное сочинение, лучше всего знакомит с ним и помогает изучить его. Тем более это должно относиться к переводам низшего достоинства. Что же касается до обыкновенных, дю­жинных переводов стихами — верный и близкий перевод в прозе всегда лучше их знакомит с подлинником»¹⁷¹.

271

Как уже отмечалось, истоки подобной противоречивости следует искать прежде всего в переломном характере самой эпохи, когда жил и творил крупнейший русский критик XIX сто­летия, отразивший присущие своему времени искания и про­тиворечия. Вместе с тем содержащиеся в рассуждениях Бе­линского положения и выводы, в свою очередь, послужили в определенной мере стимулом для творческих исканий прак­тиков и теоретиков перевода, чья деятельность относится уже к последующим этапам развития русской переводческой традиции.