Зарубежная переводческая мысль XX века

верный перевод не следует, однако, смешивать с пере­водом буквальным, поскольку верность не исключает необходимых изменений, имеющих целью дать почув­ствовать на другом языке, в другой стране форму, ат­мосферу и внутренний смысл произведения;

переводчик должен хорошо знать язык, с которого пе­реводит, и, что еще важнее, в совершенстве владеть языком, на который переводит;

он должен, кроме того, быть широко образован, доста­точно хорошо знать предмет, о котором идет речь, и воздерживаться от работы в незнакомой ему области.

Помимо количественного роста переводных текстов, для XX столетия, особенно его второй половины, характерна спе­циализация отдельных видов перевода и возникновение но­вых его разновидностей: все более важную роль стал играть научный перевод, были созданы и продолжают создаваться различные системы машинного перевода и т.д.

Указанные обстоятельства оказали огромное влияние и на развитие переводческой мысли. В 1950—1960-х гг. полу­чает своего рода официальное признание переводоведение в качестве особой научной дисциплины, обладающей соб­ственным предметом изучения, структурой и методами. Вместе с тем в XX столетии к проблемам межъязыковой коммуникации стали все чаще обращаться и для решения более общих научных задач. Один из крупнейших англий­ских лингвистов Джон Ферс писал в середине 1950-х годов: «Существование перевода является серьезным вызовом лингвистической теории и философии. Знаем ли мы, как мы переводим? Знаем ли мы хотя бы, что мы переводим? Если бы мы могли ответить на эти вопросы в строго научных тер­минах, мы значительно продвинулись бы вперед по пути со­здания новой всеобъемлющей теории языка и базы для фи­лософских обобщений»¹⁰⁶.

2. Философия перевода Хосе Ортеги-и-Гассета

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883—1955), получивший широкую известность в мире своими трудами, в которых была предпринята попытка критического осмыс­ления природы западноевропейской культуры, опубликовал в 1940 г. сравнительно небольшое эссе под характерным за­главием «Нищета и блеск перевода», во многих отношениях продолжавшее и развивавшее идеи Вильгельма фон Гум­больдта, а в ряде случаев прямо перекликавшееся с ними. Как отмечалось выше, в работах великого немецкого линг­виста можно найти как отрицание возможности полноцен­ной передачи оригинала на другой язык, так и глубокую те­оретическую разработку принципов и методов последней. Следуя ему, Ортега-и-Гассет в своем эссе, построенном в форме диалога, учиняет как бы своеобразный «суд» над пе­реводом: вначале («Нищета») испанский философ берет на себя роль обвинителя, перечисляя недостатки, «фатально» присущие переводу как таковому, а затем («Блеск») произ­носит горячую и страстную защитительную речь, отстаивая (как это делали столетием раньше многие деятели немецкой

культуры) высокое предназначение перевода и выполняе­мую им почетную роль.

«Нищета» интересующего нас явления объясняется, по мнению автора, следующими причинами:

• оригинальное творчество почти всегда представляет собой своеобразный протест против окружающей дей­ствительности. Хорошо писать — значит постоянно подтачивать общепринятую грамматику и норму язы­ка, что требует определенной решительности и бес­страшия. Переводчик же, сама профессия которого выдает натуру, склонную к подчинению, неизбежно заключит переводимого автора в темницу лингвисти­ческой нормы и тем самым предаст его;

более или менее близко к оригиналу могут быть пере­даны лишь научные сочинения, поскольку они написа­ны на «псевдоязыке» единой терминологии, представ­ляющем собой своеобразный суррогат естественного языка, непонятный неспециалистам. Однако и здесь существуют достаточно большие сложности (напри­мер, создатель теории множеств Г. Кантор использо­вал немецкий термин «Мепде», значение которого шире, чем значение слова «множество» в других евро­пейских языках);

даже в области самой науки (может быть, за исключе­нием таких областей, как математика, физика и, если угодно, биология) автор должен быть писателем в под­линном смысле слова, т.е. пользоваться родным язы­ком с редким тактом, выполняя два несовместимых ус­ловия: быть понятным читателю и в то же время поко­лебать обыденное употребление языка. Вряд ли подоб­ную двойную операцию в состоянии осилить простые переводчики;

индивидуальный стиль любого автора заключается в том, что отдельные слова, благодаря едва заметному смещению привычного смысла, приобретают значе­ние, отличающееся от общепринятого. С другой сторо­ны, каждый язык обладает собственным лингвистиче­

ским стилем, который В. Гумбольдт называл его «внут­ренней формой». Поэтому два слова в разных языках, которые в словарях отождествляются по значению, на самом деле никогда не соответствуют в точности од­ним и тем же предметам. Так, например, испанское и немецкое слова, обозначающие лес, настолько сильно расходятся с точки зрения предметной отнесенности, что вызывают совершенно разные эмоциональные и духовные отзвуки.

Вследствие отмеченного выше несходства перевод пред­ставляет собой некое «флю» — расплывчатое и размытое изображение, напоминающее фотографии двух разных лю­дей, снятые одна поверх другой. Из-за этого автор оригинала всегда предстает в несколько неясном виде и кажется не­сколько глуповатым.

Однако вслед за приведенными аргументами, казалось бы, «убивающими» саму возможность межъязыковой передачи, следуют характерные слова: «Мне было очень важно подчерк­нуть нищету перевода, особенно определить его трудности, его неосуществимость, но вовсе не для того, чтобы на этом остановиться; напротив, чтобы, оттолкнувшись от этого поло­жения, мы смогли устремиться к возможному блеску искус­ства перевода. Вот подходящий момент, чтобы воскликнуть: "Перевод умер! Да здравствует перевод!" Теперь нам следует грести в обратном направлении и, как говорит Сократ в по­добных случаях, пропеть палинодию»¹⁰⁷.

Таким образом, по мысли Ортеги-и-Гассета, заявлять о не­возможности перевода отнюдь не значит отрицать его воз­можный блеск. Напротив, именно трудность и неосуществи­мость стоящей перед переводчиком задачи придают его рабо­те особое благородство и смысл. И состоит последний преж­де всего в том, что, раскрывая секреты других эпох и наро­дов, перевод преодолевает враждебную разобщенность меж­ду ними и тем самым объединяет человечество.

Отмечая, что перевод представляет собой не само ориги­нальное произведение, а только путь к нему, испанский фи­лософ подчеркивает, что каждый текст допускает несколько переводов, в зависимости от того, какие именно его особен­