течением времени их недостатки становились все более за­метными. Последняя его работа — перевод «Фауста» Гёте — вызвала характерное замечание Тургенева: отмечая, что, не­смотря на всю присущую ему добросовестность и трудолю­бие, Вронченко «не поэт... даже не стихотворец; ему недо­ступно то, что составляет тайную гармонию стиха», — Турге­нев заключает: «Мы не чувствуем единой глубокой общей связи между автором и переводчиком, но находим много свя­зок, как бы ниток, которыми каждое слово русского "Фаус­та" пришито к соответствующему немецкому слову»¹⁴⁵. Еще раньше сходный упрек высказывал В.Г. Белинский (в целом высоко ценивший деятельность Вронченко), который подчер­кивал, что «ложное понятие о близости перевода и о русском слоге лишили его успеха на поприще, которое избрал с такой любовью»¹⁴⁶.

7. Проблемы перевода в творчестве а.С. Пушкина и м.Ю. Лермонтова

Вопрос о месте и роли А.С. Пушкина в развитии теории и практики русского перевода рассматриваемой эпохи всегда привлекал особенно пристальное внимание в переводческой литературе, что вполне понятно, учитывая значение великого поэта для русской культуры. Проблема эта получила неодноз­начную интерпретацию в трудах занимавшихся ею исследо­вателей, причем наметились два полярно противоположных подхода к ней.

Ряд ученых (Г.Д. Владимирский, О.П. Холмская и др.), ссы­лаясь на наличие в творческом наследии Пушкина ряда про­изведений, восходящих к тем или иным иностранным источ­никам — от античной классики до современных авторов, считал, что у него наличествовала стройная система пере­водческих взглядов (естественно, наиболее прогрессивных для данной эпохи), отвергавших как буквализм, так и чрез­мерную вольность, и чрезвычайно близких тому пониманию задач и методов передачи иноязычного оригинала, которое сложилось к середине XX столетия. Подобная точка зрения, сводившаяся к тезису «Великий поэт в то же время великий

263

переводчик», в наиболее яркой форме была высказана в 1950-х годах И.А. Кашкиным, который, обозревая путь, прой­денный русской перводческой традицией, нарисовал следую­щую картину: «Вот начало XIX века. Приверженцы вольного романтического перевода Батюшков¹⁴⁷ и Жуковский. Одно­временно с ними — ревнитель точности Катенин. Реалисти­ческие догадки некоторых поэтов-декабристов и гениальный синтез реалистического перевода, когда к нему прикасалась рука Пушкина или Лермонтова»¹⁴⁸.

Однако уже в 1930-х годах XX столетия было высказано и противоположное мнение. Так, Б.В. Томашевский, касаясь этого вопроса, писал: «Пушкин не был переводчиком, и пере­воды в его стихах занимают незначительное место. Он не считал себя

Ни подражателем холодным,

Ни переводчиком голодным И ни поэтом милых дам...

Все эти категории он объединил под общей кличкой "смиренных поэтов" и "несчастных глупцов". Это был удел мелких журнальных сотрудников...»¹⁴⁹. Впрочем, автор ого­варивает, что такого рода отношение не мешало Пушкину признавать просветительское значение переводов (доста­точно вспомнить известный афоризм «Переводчики — по­чтовые лошади просвещения») и высоко ценить некоторые из них.

В дальнейшем подобная трактовка была развита Ю.Д. Ле­виным, категорически отрицавшим наличие у великого поэта какой-либо последовательной системы переводческих прин­ципов и считавшим всякие попытки их обнаружения прояв­лением «профессиональной узости взгляда»: «Переводчику представляется, что перевод есть чуть ли не высшая форма человеческой деятельности. Поэтому, считает он, всякий ве­ликий писатель имеет свою теорию перевода. Величие Пуш­кина вне сомнений — следовательно, у него была теория пе­ревода. И если она не обнаруживается в его записях, то лишь потому, что он не успел ее изложить... Но отношение Пуш­кина к переводу было далеко не таким восторженным, как обычно изображают историки перевода... Перевод, когда им

264

занимался крупный поэт, рассматривался Пушкиным не как самоцель, а как своего рода школа мастерства, готовящая по­эта к созданию оригинальных произведений»¹⁵⁰.

Любопытный эпизод, проливающий свет на интересую­щий нас вопрос, приводит в своих воспоминаниях писатель и критик, издатель известного журнала «Московской теле­граф» Н.А. Полевой. По его словам, Пушкин, познакомив­шись с поэмой польского поэта Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», «восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего "Валленрода", но увидел, как говорил он сам, что не умеет пе­реводить, т.е. не умеет подчинять себя тяжелой работе пере­водчика»¹⁵¹. А уже в 1836 г., незадолго до гибели, Пушкин пи­сал князю Н.Б. Голицыну, переводившему его стихотворения на французский язык: «Вы обещаете перевод в стихах моего "Бахчисарайского фонтана". Уверен, что вам он удастся, как все, что выходит из-под вашего пера, хотя тот род литерату­ры, которому вы предаетесь, самый трудный и неблагодар­ный из всех, какие я знаю»¹⁵².

Что же касается самого Пушкина, то практически по еди­нодушному мнению всех исследователей, занимавшихся дан­ным вопросом, элементы переводческой деятельности, когда поэт к ней обращался, были, по существу, неотъемлемой час­тью его оригинального творчества. Обычно им и не стави­лась основная собственно переводческая задача — как мож­но более близкая к подлиннику передача оригинала. Поэто­му среди восходящих к иноязычным источникам произведе­ний можно встретить и переводы в собственном смысле слова, и различного рода сокращения и переделки, и соче­тания нескольких принципов передачи. Достаточно вспом­нить переработку сюжета о Дон Жуане в «Каменном госте», «Пир во время чумы», представляющий собой сцену из дра­мы Дж. Вильсона «Чумный город», стихотворение «Стран­ник», передающее основную идею сочинения пуританского автора Дж. Беньяна «Путь паломника» (написанного в прозе), «Воеводу» на сюжет А. Мицкевича, где несколько смещены акценты в характеристике главных героев, «Песни западных славян», источником которых послужила знаменитая мисти­фикация П. Мериме «Гузла», причем Пушкин отнюдь не пе­

265

реводил последнюю (также написанную прозой), а как бы воссоздавал в стихах стоявший за ней воображаемый под­линник¹⁵³, и т.д. Правда, в специальной литературе порой ут­верждалось, что в последние годы жизни Пушкин якобы эво­люционировал к более полному воссозданию исходного тек­ста, однако сколько-нибудь убедительно увязать тот или иной способ его передачи с определенными периодами биографии поэта сторонникам данной точки зрения, по существу, так и не удалось.

Что касается теоретических воззрений Пушкина на ин­тересующую нас проблему, то здесь чаще всего обращают­ся к незаконченной статье «О Мильтоне и переводе "Поте­рянного рая" Шатобрианом». В ней критика классицисти­ческих традиций «приятного перевода», в связи с которой отмечается, что «даже мнение, утвержденное веками и при­нятое всеми, что переводчик должен стараться передавать дух, а не букву, нашло противников и искусные опроверже­ния», сочетается с указанием на тот факт, что стремление «передать... слово в слово» вступает в противоречие с необ­ходимостью соблюдения «верности смысла и выражения. Каждый язык имеет свои обороты, свои усложненные рито­рические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены на другой язык соответствующими словами»¹⁵⁴. Однако какую-либо систему позитивных пере­водческих принципов в упомянутой статье также вряд ли можно обнаружить хотя бы потому, что это и не входило в задачи ее создателя.

Сказанное, разумеется, ни в коей мере не означает ума­ления той роли, которую сыграла деятельность великого по­эта в развитии художественного перевода. «Осмысление на­циональной самобытности, воссоздание исторического коло­рита, новые возможности русского литературного языка и стиха и т.д. — все это было усвоено русской переводческой культурой благодаря Пушкину. Но это влияние Пушкина осу­ществлялось всем его творчеством, а не только переводами или теоретическими суждениями о переводе»¹⁵⁵.

Схожим образом обстоит дело и с творчеством М.Ю. Лер­монтова, также, как мы видели, зачисляемого порой в ряды представителей «реалистического перевода». Интересно от­

266