142 Репетиции с масками продолжались и тогда, когда уже вся пьеса проходилась на сцене. Но рисунок их интермедий, текст и действие еще долгое время запрещено было фиксировать.

Думается, что поэтому они, действительно, были неповторимы и требовали от актеров всегда подлинного творческого самочувствия.

Талант и мастерство Щукина, Симонова, Кудрявцева, а затем и Горюнова, Шухмина, Кольцова, Державина выросли и обогатились от тех подлинных истоков театрального искусства, которые с такой блестящей щедростью раскрывал перед нами Е. Б. Вахтангов.

* * *

Из многих последующих репетиций особенно интересна была работа над «сценой ночи», как ее называл Вахтангов.

— В итальянской комедии, — говорил он нам, — это предпоследняя картина в представлении. Это драматическая кульминация всех нитей интриги. Все темно, как ночь, все загадочно, неизвестно, к чему все приведет, чем кончится судьба героя.

На нашем языке — это прежде всего ритм, ритм, ритм! Бешеный ритм, прерываемый вдруг то комедийным эпизодом, то лирическим, то… трагическим!

Материал для эпизодов у нас имеется: это сцена Скирины с Калафом — комическая; сцена Зелимы с Калафом — лирическая; Адельмы с Калафом — трагическая.

— А вот чем окружить эти эпизоды, как создать впечатление ночи и тревоги? Созывайте завтра всех прямо на сцену47*. Приготовьте все ударные инструменты: барабаны, тарелки и прочее, запаситесь палками и хлопушками. Александр Дмитриевич, сымпровизируйте с вашим оркестром к завтрашней репетиции какой-нибудь заунывный, но мощный аккорд48*.

На другой день все собрались в новом большом (!) зрительном зале Студии. Стульев, правда, в зале еще не было — их не успели купить. Сидели на принесенных из других помещений скамьях и креслах, и это придавало еще более живописный характер репетиции.

На сцене стояла уже готовая основная площадка для «Турандот» и была точно выгорожена декорация «сцены ночи». Она была несложна: всего лишь нечто вроде опального ложа, вписанного в белый круг с 143 занавесками. На балкончике задней стенки, окружавшей площадку, находился дежурный пост капитана Бригеллы, охранявшего спальный покой принца Калафа.

Вокруг площадки сцену со всех сторон окаймляли легкие сукна серебристо-зеленоватого цвета. Висела на блоке и луна.

За сукнами в правой от зрителя стороне сцены сидел наш оркестр. Свет был «условный». Мы знали, что Вахтангов терпеть не мог так называемый дежурный свет, и погрузили сцену в фантастические блики разных оттенков голубого цвета. Притушенно «сияла» луна.

Занавес к приходу Вахтангова был закрыт.

Евгений Богратионович пришел в хорошем настроении. Шутил, рассматривая почти готовое к открытию театра новое «большое» помещение49*. — Не провалимся? — с нарочитой многозначительностью сказал он, проверяя прочность деревянного помоста в зрительном зале, поднимавшегося амфитеатром из нескольких широких ступеней.

— Тушите свет в зале. Давайте занавес, — распорядился он, садясь в свое режиссерское кресло возле небольшого стола в центре зала.

И вот огни погашены. Занавес открыт, и перед нами «сцена ночи». На белом ложе спит принц Калаф. Бригелла, чем-то похожий на трубочиста, держа в руках фонарь и маленькую стремянку, караулит.

— А все, что я просил, заготовлено? — спросил Евгений Богратионович топотом у Котлубай и Захавы.

— Все, — так же тихо отвечали режиссеры.

— И Козловский с оркестром на месте?

— На месте, Евгений Богратионович.

— А цапни где?

— В зрительном зале.

— А где Адельма, Зелима и Скирина?

— За кулисами, на выходе!

— Сделайте так: сговоритесь с цанни, чтобы они, когда Козловский ударит неожиданно во все свои инструменты и произведет отчаянную какофонию, выскочили из разных мест сцены с любыми предметами обихода в руках (кастрюлями, звонками, палками) и в отчаянной панике носились по сцене и за сценой, появляясь и исчезая, пока не оборвется какофония. Говорить, шуметь, пугать других и пугаться друг друга могут, сколько угодно! Понятно?

— Значит, надо и Козловскому дать задание?

— Разумеется: держать какофонию одну минуту!

— А что сказать исполнителям?

— Вы с ума сошли! Ни слова! Они должны реагировать непосредственно. В том-то и дело, чтобы нам с вами не придумывать какой-то 144 партитуры тревоги, паники, а подловить непосредственно эти элементы и реакцию на них исполнителей.

Все распоряжения Вахтангова были выполнены. В зале о них не знали, но видели, что Вахтангов шептался с режиссерами и те после этого ушли на сцену; видели, что Котлубай, собрав группу цанни, о чем-то совещалась с ними. Как заведующий постановочной частью и лицо, причастное к режиссуре, я был тоже посвящен в замысел Вахтангова.

— Ну, а теперь закройте занавес и начинайте картину. Прогоним ее без остановки, — лукаво бросил он в сторону режиссеров. — Посмотрим, как вы мне ее приготовили.

Занавес открылся, и мы увидели прежнюю декорацию. Все на сцене дышало ночной тишиной. Бригелла на своем сторожевом посту как-то странно крякнул и постучал осторожно по стенке.

— А что такое? — встрепенулся на своем ложе Калаф.

— Ровно ничего, дорогой незнакомец, — отвечал, как можно учтивее, его страж. — Я хотел только предупредить вас, что не надо бояться призраков.

— Призраков? — переспросил Калаф.

— Нет, вы не волнуйтесь, сейчас их, конечно, тут нет…

Не успел договорить свои слова Бригелла, как на сцене стало твориться что-то невероятное. Прозвучал со страшной силой невозможный по своей какофоничности аккорд скрытого за кулисами оркестра. Выскочили из самых различных мест сцены цанни и, потрясая каждый своим фантастическим вооружением — кастрюлями, сковородками, звонками, — понеслись, кто навстречу друг другу, кто просто по сцене, издавая восклицания на каком-то тарабарском языке. Новый, столь же дикий аккорд потряс воздух — и цанни мгновенно скрылись.

Ошеломленные Калаф и его страж заметались — один на своем ложе, другой на сторожевом посту, — не зная, что им делать.

А на сцене воцарилась снова мертвая тишина…

— Конечно, никаких духов у нас не водится, — вынужден был продолжать Бригелла, — но, если какой-нибудь дух или фея какая через замочную скважину пролезет, — посудите сами, ваше высочество, что я могу сделать?

Зал встретил реплику Бригеллы дружным смехом. — Она ведь шла вразрез всему, только что происходившему по заданию Вахтангова на сцене. Мы были убеждены, что все показанное сейчас понравилось и Евгению Богратионовичу.

Не тут-то было!

— А где же были «духи» и «феи», о которых говорит Бригелла? — раздался его совсем недовольный голос. — Где наши милые девушки — Адельма, Скирина, Зелима?

145 — Мы были на сцене. Мы ждали своего выхода… — неуверенно отвечали исполнительницы названных ролей, предчувствуя недоброе для себя в тоне вопроса Вахтангова.

— Превосходно! — иронизировал Вахтангов. — Я устраиваю атмосферу для появления этих «призраков» и «фей», а они, как ни в чем не бывало, сидят себе на стульчиках в кулисах и ждут своей реплики! Они — главные роли, и им нужно отдельно сказать, когда их выход! Те, кого они изображают, больше всего боятся встретиться друг с другом в бесконечных переходах и закоулках дворца. Я создаю им обстоятельства и атмосферу тревоги, чтобы они могли ее впитать, накопить для своих ролей, а они хотят играть только свои сцены! Великолепно! Все, что мы сейчас видели как известную прелюдию к «сцене ночи», отменяется.

— Евгений Богратионович! — раздались голоса режиссеров в зале. — Это так интересно, так выразительно. Давайте повторим! Исполнительницы сейчас примут участие в «панике».

— Мы ведь не знали, что нам надо участвовать в сцене цанни!

— Они «не знали»! — опять вскипел Вахтангов. — Они, эти светлые души, эти чистые служительницы прекрасного, не знали! — укорял он актрис. — Может быть, и остальные участники спектакля, персонажи пьесы, не знают, что они существуют, заняты, участвуют на сцене? Что же канцлеры, секретари, мудрецы, рабы и рабыни — каждый в своем углу дворца — не живут мыслями и чувствами Калафа., Турандот и Альтоума! Поймите же, я хочу, чтобы вы играли все вместе весь вечер пьесу, пьесу (не знаю даже, как вам это объяснить!), а не роли, отдельные роли в ней…

А ну, марш все за кулисы, на сцену! Все — рабы, рабыни, мудрецы, Альтоум, Турандот, все, кто по логике происшествий в эту ночь находятся во дворце. Повторяем прелюдию…

Исполнители перечисленных Вахтанговым ролей быстро поднялись на сцену.

— Они ждут опять какофонии звуков, — шепнул Евгений Богратионович сидевшей рядом группе режиссеров. — Они собираются в общем шуме спрятаться, замаскировать свое отношение к ночному происшествию с Калафом. А мы их обманем. Пойдите шепните Козловскому, чтобы оркестр не издавал своих диких воплей, а играл бы любой лирический вальс то несколько быстрее, то медленнее… Цанни скажите, чтобы они не кричали, не гремели, а только появлялись и исчезали в ритме музыки… А основным исполнителям, смотрите, ни звука!

Сигналом начинать музыку и пантомиму призраков остается все та же реплика Бригеллы, — очень громко, для всех, кто был на сцене, произнес Вахтангов.

Занавес снова открылся. Бригелла сторожил, Калаф мирно спал. 146 Снова встревожили его слова о призраках, которые «сегодня не появятся» и немного странный по оркестровке (как нам показалось тогда), но простой, мелодичный вальс зазвучал в кулисах сцены.

Очевидно, исполнители основных ролей ждали другой музыки, так как в стремительном ритме появились из разных мест сцены, попробовали куда-то метнуться… и остановились, пораженные неожиданной для них тишиной (цанни ведь на этот раз не бегали, не били в сковородки).

Момент был очень забавным. Все находившиеся в зале искренне смеялись.

— Вот вам пример штампа! — достаточно громко, чтобы его слышали на сцене, произнес Вахтангов. — И, как видите, он рождается мгновенно. Актеры заранее настроились на какофонию и не дали себе труда вслушаться, воспринять новую обстановку, атмосферу сценического действия.

Но актеры на сцене были хорошие. В течение тех секунд, пока длился краткий монолог Вахтангова, они на ходу перестроились. Мы это увидели по тем плавным движениям, которыми скользнули в укромные уголки сцены Адельма, Скирина и Зелима, по тому, как мгновенно опустился, поджав под себя ноги и накрывшись каким-то куском материи, царь Альтоум — Басов. Он лишь выглядывал из-под своего сплошного покрывала, внешне похожий на задрапированную статую Суллы.

Еле касаясь земли, чуть ли не на цыпочках, скользили, прикрывшись чадрой, рабыни Турандот. Мудрецы Дивана не проявили особенной фантазии и, подражая своему государю, уселись по-турецки в разных углах сцены, также с головой накрывшись какими-то кусками материй.

Выполняя задание, цанни появлялись в разных местах сцены и, бесшумно (они были в мягких тапочках) проносясь по сценической площадке, исчезали в различных направлениях.

«Призрак» лучше всего получался у Адельмы — А. А. Орочко. В черном покрывале, сплошь драпировавшем ее фигуру до самого пола, она нашла такое движение, такой, вероятно, короткий шаг, что, казалось, она действительно недвижимо плыла по сцене. Это было очень эффектно.

А вальс все звучал и звучал, непрерывно меняясь то в ритме, то в основной мелодии.

— Это что за вальс? — спросил тихо Вахтангов. Но никто не мог ему ответить на вопрос. Вальс был простой, запоминающийся, но мы не могли вспомнить, откуда он.

Пантомима затягивалась, не развиваясь в своем сюжете, и Вахтангов дал знак остановить музыку.