53 Он щелкнул пальцами — пауза нам казалась невыносимо долгой. Кто-то не выдержал и фыркнул.

— Отставить, — совершенно спокойно, «профессиональным» тоном произнес Вахтангов. — На каждого, кто будет портить снимок, я насчитываю рубль. Попрошу снова спокойствие. Смотреть поверх меня в одну точку! Даю раз!

Это был фотограф-южанин, одессит, средних лет, с усталым выражением глаз. Чувствовалось, что он так привык к своей профессии, к нелепому поведению тех, кого снимал, что только по привычке делал все свои шаблонные замечания.

— Попрошу внимания. Аппарат фиксирует вас с математической точностью. За выражение лица не отвечаю, — уныло говорил Вахтангов, уже не глядя на группу. Отвлекшись в сторону, он пристальна изучал этикетки вин на бутылках.

И Вахтангов снова щелкнул пальцами, и снова несколько человек не выдержало. А вернее, всем нам хотелось еще послушать Вахтангова в роли фотографа.

— Пластинка вся! Я с вами больше не играю, — разгадал моментально наш нехитрый замысел Евгений Богратионович. Давайте-ка я лучше послушаю, как гости поют хором на свадьбах. У Чехова этого нет, но, чтобы помочь вам сплотиться в одну компанию, но не актеров, а чеховских персонажей, — подчеркнул Вахтангов, — очень полезно проделать ряд общих для всех действий, возможных в предлагаемых автором обстоятельствах. Пойте! Режиссеры, записывайте упражнения!

— А что именно петь? — спросил кто-то.

— Все, что угодно. Что кому захочется…

— Но ведь тогда хора не получится.

— Не беспокойтесь, получится то, что надо. Пойте!

В разных местах нашего свадебного зала раздались голоса запевал. Кто тянул «Вниз по матушке по Волге», кто «Стеньку Разина», кто «Ах, вы сени, мои сени…». Одни из гостей присоединились к первой песне, другие — ко второй, третьи… Разноголосица получилась чрезвычайная.

В первые минуты нам казалось, что какофония была нестерпимая. Однако, как ни странно, через некоторое время мы к ней привыкли, и каждая группа поющих стала в своем роде общаться через слова своей песни с соседними группами.

Вахтангов позвонил в колокольчик, и мы замолкли.

— Впечатление весьма своеобразное, — сказал он. — Что-то невероятно грустное по своему «зерну» в этих отдельных группах, живущих каждая своим мотивом. У этих обывателей не хватает художественного вкуса даже на то, чтобы затянуть какую-то общую песню. Бездарность, 54 тупая пошлость идет от них. Запомните и в этом этюде свое отношение друг к другу, группа к группе и… к песне, к чудесной русской песне, которую вам удалось так талантливо опошлить, — с веселой иронией добавил Вахтангов.

— Что же делать? Иногда ради искусства, ради задачи показать до дна всю мерзость обывательщины приходится идти и на сознательное искажение лучших сокровищ души народа.

А русская песня — это душа народа. Она тоскует, ободряет, укоряет, возвышает тех, кто ее любит и ценит. Как знали, как глубоко чувствовали и понимали наши лучшие писатели песню, какое большое место уделяли ей в своем творчестве. Ни один не прошел мимо: Пушкин, Гоголь, Некрасов, Тургенев, Кольцов, Майков, Островский… Поставить бы когда-нибудь «Бедность не порок»… А?

— Ну-с, все это лирика. Давайте работать дальше, — продолжал Вахтангов. Давайте искать, отбирать другие моменты сценического действия нашей «Свадьбы». Стол у нас, значит, разделен на две равные части, и мы можем его сервировать, как говорят французы, в любую минуту. Вот и проделаем это.

— То, что я вам сейчас предложу, относится одновременно и к психологии образа, и к умению актера все, что угодно, оправдать на сцене, и к его умению работать в этюде, и к работе режиссера над мизансценой…

Вахтангов задумался на минуту, мы же, находившиеся на сцене, были крайне заинтересованы его вступлением.

— Вот с какого конца подойдем к тому, что я задумал, — продолжал Евгений Богратионович. — Вы все остаетесь на сцене теми, кем были до сих пор: персонажами чеховской «Свадьбы» с теми зачатками «зерна» каждого образа, которые мы успели с вами накопить, нажить за все репетиции.

Вы все собрались на свадьбу, пели, танцевали, сплетничали, ссорились, мирились, занимались ухажерством, жульничали по-мелкому и так далее.

И все поглядывали на расставленные по разным местам посуду, вино, столы так, как они расположены сейчас у нас на сцене, поглядывали и думали: когда же ужин?

А к столу всё не зовут! Во-первых, нет генерала; во-вторых, хозяин зала обещал десяток лакеев, а приставил к вашей «Свадьбе» только двух. Остальных отправил на более выгодную работу. Он содержит несколько залов, обслуживая их одновременно. И сегодня в одном из его предприятий нужно было экстренно устроить богатые поминки, вот туда-то и отправились восемь из десяти обещанных лакеев. «Обойдутся и двумя», — решил хозяин-антрепренер. — «Свадьба — не поминки. Гости сами могут, если понадобится, себе помочь. Ну, сброшу потом 55 десятку с арендной платы за зал. Скупердяи Жигаловы еще меня же поблагодарят!»

— Это, так сказать, предуведомление. А сыграть вам надо следующее: гости до того натанцевались и наголодались, что охотно исполнят любое задание отца и матери невесты лишь бы поесть да попить.

Настасье Тимофеевне и ее супругу известно, что больше двух лакеев у них сегодня не будет. К тому длинному разъяснению, которое я сделал, чтобы ввести вас в «предлагаемые обстоятельства» этого куска пьесы, у супругов Жигаловых текста нет. Сочинять новый не надо. Жигалов, как сказано у Чехова, произнесет: «Господа, покорнейше прошу! Пожалуйте! Ужинать! Молодые люди!» И вот тут-то всем гостям потребуется сообразить и понять, чего от них ждут хозяева. Ясное дело, что два имеющихся в нашем распоряжении лакея поставят столы — это ведь самая тяжелая работа. Попрошу столы поставить по диагонали через сцену, а не параллельно рампе. А затем каждый гость должен сообразить, что он может взять и поставить на стол, не унижая своего звания и чина… Ну-ка, прикиньте в своем воображении и назовите мне вслух, кто что предполагает делать по сервировке стола.

Воцарилось молчание. Мы смотрели на расставленные перед нами столы, столики, стулья с бутылками, закусками, блюдами и примерялись, что каждому делать. Вахтангов терпеливо ждал.

— Омара я никому не отдам, — раздался голос Шухминой — Настасьи Тимофеевны. — Омар для генерала, да и вообще большие блюда буду сама на стол ставить.

— А я — столовое серебро, вилки, ложки, ножи, — сказала, «не выходя из образа» невесты, низким голосом Некрасова. — Может быть, это наше «семейное» серебро-то!

— Может быть! — согласился с ней Вахтангов.

— Тогда мое дело — вино! — объявил Кудрявцев — Апломбов.

— А я уж за грибки маринованные и прочие закусочки возьмусь, — тоже в «зерне» роли произнес Щукин — Жигалов.

— Только цветы! Могу цветами украшать стол, — проворковала томно Змеюкина — Ляуданская.

— Украшайте, украшайте, чудно! — в тон ей ответил от лица Ятя Вахтангов.

Предложения следовали одно за другим, и вскоре все задачи по сервировке нашли своих исполнителей.

— Ну-с, а теперь начнем. Сидите и пойте все. Смотрите одновременно с тоской на заготовленный, но недоступный вам пока ужин. Настасья Тимофеевна подойдет к мужу, что-то ему скажет и… Прошу сыграть этюд. Но без всякой суеты, оправдав все: как садиться, когда столы не накрыты; как приступить к ужину, которого нет на столе; что прилично мне делать и так далее. Все понятно?

56 — Как будто все.

— Пойте.

И мы затянули снова по группам свои песни, устремив грустные взоры на столы. А затем услышали приглашение Щукина:

— Господа, покорнейше прошу! Пожалуйте! — и Борис Васильевич сделал широкий жест, приглашая всех в переднюю часть зала. — Пожалуйте! Ужинать! — еще громче возгласил он. — Ужинать! Молодые люди!

И то, как было им произнесено последнее обращение — «молодые люди», и жест, которым Щукин выразительно указал на заготовленные к ужину вина, закуски, посуду, подсказали и облегчили нам задачу — оправдать наши действия по сервировке стола.

Лакеи немедленно составили оба покрытых скатертями стола почти по прямой диагонали сцены от левого угла зрительного зала.

Наступила небольшая пауза-заминка: что делать дальше? Кому начинать уставлять стол?

Шухмина первая двинулась к «вспомогательному» столу с блюдами и с помощью еще двух женщин-гостей торжественно поставила блюдо с омарами на середину свадебного стола. За ней лакеи быстро стали вносить и расставлять посуду, невеста принялась раскладывать серебро. Мужская часть гостей под предводительством жениха мгновенно украсила стол винами, а Дымба и Жигалов — закусками; Змеюкина порхала вокруг и разбрасывала по столу какие-то бумажные цветы из вазы.

К нашему общему удивлению, вся церемония сервировки произошла чрезвычайно быстро. Накрыв стол, большинство гостей из деликатности отошло в сторону, как бы любуясь своей работой. Откуда у нас взялось такое оправдание? Кто первый подтолкнул всех на это неожиданное приспособление к действию? Насколько помнится, исполнители ролей Ятя и Змеюкиной…

— Дорогие гости, милости просим! Садитесь! — очень удачно уловила момент пригласить всех к столу Шухмина. И чеховский текст, как говорится, великолепно «лег» на создавшуюся мизансцену.

На этот раз мы все расселись по обе стороны стола, стараясь не заслонять главных персонажей, разместившихся, конечно, лицом к зрительному залу. Мы продолжали разговаривать, пользуясь чеховским текстом, и удивлялись втайне, почему Вахтангов нас не останавливает.

Неужели мы верно, хорошо играли?

А между тем прошла уже по тексту ссора Ятя с Жигаловым и Апломбовым, гости развели противников по разным углам стола, и те, кто сидели спиной к зрителям, оказались на ближнем и дальнем концах стола.

57 «Вот только для чего Вахтангов велел разрезать щит стола на две части?» — под шумок общего говорка спрашивали мы друг друга, делая вид, что усердно заняты свадебным пиршеством. Мизансцена-то образовалась опять открытая к публике!

Пришел Нюнин. Привел «генерала». А мы все играли по тексту, и Вахтангов нас не останавливал! Встречу с «генералом» мы по собственной инициативе провели на первом плане, перед столом. Представившись «генералу», вернулись за стол, и снова часть гостей села спиной к зрителям, а «генерала» посадили между женихом с невестой и родителями, в самый центр стола. Этот центр, естественно, пришелся на стыке двух составленных столов и распиленного нами щита.

Играли уже сцену с «генералом», а Вахтангов все не останавливал нас! Это уже походило на чудо. Не ушел ли он из зала? Нет! Я поглядывал самым краешком глаза в зал, стараясь не выдать своего любопытства. Иначе мне грозило попасть под одну из самых убийственных и знакомых нам реплик Вахтангова:

— Кто это в зал глядит? Пожалуйста, сюда, на мое место, а я пойду за вас играть на сцену! Посидите, порежиссируйте! (А так случалось: Вахтангов шел на сцену и играл чью-нибудь роль, а на его месте сидел готовый сквозь землю провалиться «режиссер».)

Итак, искусно поглядывая изредка в зал, я видел Евгения Богратионовича на его обычном месте. Начался следующий эпизод спектакля — «скандал». Ревунов-Караулов обращал свои морские команды к матросу Мозговому, сидевшему наискось от него, по другой стороне стола. Басов, игравший роль старого моряка, под влиянием нахлынувших на него чувств встал и крепко уперся руками в край стола. И вдруг стол, до этой секунды казавшийся одной прямой линией, подался вперед под натиском капитана Ревунова и образовал своим острым углом выступ.

Прозвучало еще несколько команд по тексту пьесы. Басов сделал еще два-три резких движения вперед, и стол, сломанный теперь под острым углом, но соединенный покрывавшими его скатертями, стал двигаться вперед, поддаваясь натиску капитана. Казалось, что белый катер, полный народа, плывет вперед, подчиняясь распоряжениям седого капитана, который командует, стоя на носу своего корабля.

Эффект, очевидно, был столь неожиданным, столь выразительным, что в зале послышались восторженные восклицания студийцев, присутствовавших на репетиции, и даже два-три робких аплодисмента — робких потому, что Вахтангов не поощрял такого открытого изъявления чувств зрителями репетиций.

А мы продолжали «плыть на корабле», так как невольно тянулись за движущимся свадебным столом: ведь нужно было удержать на столе 58 бутылки, бокалы, посуду. И так уже что-то звенело, падало, рвались наши паруса — скатерти.

Получалось явное безобразие, с точки зрения Настасьи Тимофеевны, и в то же время очаровательной наивностью звучала у Басова вся эта игра-импровизация Ревунова-Караулова в капитана корабля!

В конце концов, Настасья Тимофеевна остановила размечтавшегося старого моряка! Басов отлично сыграл паузу, когда Ревунов-Караулов осознает свое жалкое положение обманутого человека. Его «Человек, человек! Выведи меня отсюда!» прозвучало почти трагически.

Пьеса была сыграна до конца. Вахтангов позвал нас всех в зрительный зал.

— Ну что ж, — обратился он к Басову, — вы мое задание выполнили. А трудно было?

— Нет, Евгений Богратионович, — отвечал Басов. — Вернее, было трудно в первую минуту: встать, навалиться на стол, оправдать это не только лишним бокалом выпитого вина, а устремлением к своему брату, матросу Мозговому. А потом я увлекся своим капитанским мостиком и мне было очень удобно осуществлять вашу задачу: почувствовать себя на носу корабля, случайно создав себе подобие его…

Тайна этого яркого и жизненно правдивого поведения Ревунова-Караулова открылась: Вахтангов, оказывается, подсказал артисту его задачу!

— Что же касается всего остального, — продолжал Вахтангов, — то, конечно, больше половины всего, что мы с вами пробовали делать сегодня на репетиции, — сцен с фотографом, хоровых какофоний и всего прочего на спектакле не будет. Но впечатление, ощущение от всех этих возможных действий должно отложиться в вашей актерской памяти. Поэтому на репетициях, — обратился Евгений Богратионович к режиссуре, — прошу эти моменты вводить в ткань текста и действия пьесы, прошу их тренировать.

А сервировка стола — это полезное упражнение для тех, кто учится у нас режиссерскому мастерству18*. Режиссура, как я вам уже говорил не раз, начинается с умения работать во всех направлениях: с пьесой, с актерами, с бутафорией, с реквизитом. На месте молодых режиссеров я бы и сегодня извлек много уроков по режиссуре.

Это так, кстати, а вас, актеров, вероятно, интересует больше всего, как вы сейчас «играли»? — подчеркнул последнее слово Вахтангов. — Ну что ж, играли вы прилично, потому что вы создали себе хороший творческий трамплин предварительными упражнениями. Но ведь 59 спектакль нельзя начинать с упражнений. Надо сразу брать быка за рога: верно, хорошо играть. Не показывать же зрителю кухню нашего искусства, хотя я убежден, что во многих случаях зрителю было бы интереснее видеть процесс рождения спектакля из репетиций и упражнений, чем рядовое серенькое представление… Но это реплика в сторону, a part, как говорится. Итак, вы играли прилично, потому что ваша фантазия и ваши взаимоотношения были вовлечены в творческий процесс. Хорошо подействовало на вас и неожиданное поведение «генерала». Свежесть восприятия этой неожиданности вам необходимо запомнить и каждый раз на спектакле или репетиции воспринимать действия Ревунова-Караулова как неожиданные. Даже независимо от того, будет он двигать стол вперед, на подобие носа корабля, или нет. Об этом еще подумаем!

— Хорошо, что после его ухода гости не стали исправлять беспорядок, учиненный поведением «генерала». Свадьба продолжается, но в каком виде!

Стол «раздвоился», скатерти расползлись, посуда смешалась, гости разбросаны по всей комнате, и только Жених с невестой сидят неподвижно в этом разорении, как каменные идолы, — это что-то уже от Чехова!

Может быть, таков будет финал нашей «Свадьбы»?

Шафер попробовал было отчаянным голосом прокричать (как сказано у Чехова) свой тост, но сорвался на высокой ноте. И все кончилось… Занавес!..

В этот вечер больше не репетировали. Вахтангов рассказывал про свои встречи со Станиславским, про свои работы в Первой студии.

Сообщил, что Лужский дал свое согласие работать над пьесой Мольера «Жорж Данден». Сказал, что к своим текущим занятиям и репетициям мы должны относиться с особенным вниманием, много и упорно работать, так как он хочет устроить показ наших отрывков и упражнений Станиславскому.

Дальнейшие репетиции «Свадьбы» протекали своим чередом. Вахтангов иногда заставлял нас в один вечер проигрывать всю пьесу без остановки по три-четыре раза подряд. Потом делал подробные замечания по всему, что видел в такой вечер.

Иногда же он останавливал почти сразу нашу игру и тщательно отделывал сцену за сценой, требуя точнейшего сохранения чеховского текста, объясняя каждую запятую в нем, добиваясь полной ясности в произношении, правдивых отношений исполнителей друг к другу.

Вахтангов искал тонкое, чеканное по форме и глубокое по содержанию воплощение чеховской комедии. Вероятно, для этого требовались гораздо более опытные и талантливые мастера сцены, чем мы, еще ощупью разбиравшиеся в своих сценических задачах.