16.3 Sacra potestas: ее природа и формы осуществления

а) Учение Второго Ватиканского собора о единстве и самобытном характере sacra potestas

В основание унитарного по своему характеру понятия sacra potestas Вторым Ватиканским собором были положены два фундаментальных принципа: сакраментальное происхождение церковной власти и нераздельность ее персонального и синодального аспектов. Оба принципа выявляют самобытность этой власти, ее отличие от любой другой властной формы, и определяют как ее функции, так и разнообразные формы их осуществления. Суть названных принципов может быть кратко проиллюстрирована следующим образом.

С одной стороны, Догматическая конституция о Церкви Второго Ватиканского собора следует в русле католической традиции, которая рассматривает епископов как «отцов», «пастырей» и «представителей Господа»²³² — в этимологическом смысле, то есть как тех людей, которые «представляют» Его, делают Его «присутствующим» «среди верующих» (LG 21, 1). С другой стороны, здесь же утверждается, что такое представление возможно только потому, что «в епископском посвящении подается полнота священства» (LG 21, 2). Именно оно полностью сообщает епископу реальность священнослужения. Это значит, что посвящение в епископа делает его причастником тройственного служения Христа, который одновременно является священником, пророком и царем. Но эти три служения — не что иное, как три аспекта единой миссии, как заметит позднее папа Иоанн Павел II, или три различных выражения одной и единой церковной власти²³³.

Введение унитарного понятия sacra potestas вызвало горячие дебаты как на самом соборе, так и за его пределами. Действительно, схоластической доктрине, разделявшей каноническую власть епископа на potestas ordinis (власть сана, которую епископ получает при посвящении) и potestas iurisdictionis (власть юрисдикции, получаемую епископом от папы вместе с missio), некоторые теологи и епископы противопоставили учение о tria munera, которое было разработано Кальвином и вошло в католическую теологию только в прошлом веке. Создается впечатление, будто первое различение исходит из идеи различного происхождения двух властей, а второе подчеркивает различие в функциях и целях разных видов власти. Поэтому отцы собора могли бы попытаться синтезировать обе доктрины в направлении, предложенном некоторыми канонистами, которые, с одной стороны, связывают munus sanctificandi с potestas ordinis, а с другой, считают potestas iurisdictionis основанием munus regendi и munus docendi²³⁴. Но, несмотря на такую возможность, отцы Собора не стали входить в жаркие доктринальные споры, ограничившись высказываниями либо о triplex munus Christi (тройственном служении Христа), либо о sacra potestas. При этом не уточняется, должна ли модель tria munera заменить собою традиционное различение между властью сана и властью юрисдикции. Однако несомненно то, что последние два термина ни разу не встречаются в соборных текстах, в то время как термин sacra potestas присутствует в G 10 и 18. Кроме того, sacra potestas как понятие подразумевается в G 21 и вновь возникает в том месте, где отцы собора объясняют, каким образом она служит делу созидания communio Церкви: «Епископы управляют вверенными им отдельными Церквами в качестве викариев и представителей Христа, посредством совета, убеждения, примера, а также авторитета и священной власти, которой они пользуются, однако, лишь с тем, чтобы созидать свою паству в истине и святости»²³⁵.

Введением этого унитарного понятия священной власти отцы Собора открывают перед теологами возможность рассматривать классическое различение между властью сана и властью юрисдикции уже не как материальное, а как чисто формальное. Речь идет уже не о двух разных властях, а о двух формально различных способах осуществления единой власти, обладающей единым спасительным содержанием. Первая модальность sacra potestas осуществляется согласно логике сообщения жеста, или таинства; вторая — согласно логике сообщения слова (iuris dictio). И та, и другая обладают достаточной действенностью для порождения Церкви только тогда, когда осуществляются в communio plena (полном общении) с остальными епископами и с папой. Это значит, что учительская и святитель ская функции (munera docendi et sanctificandi) не могут эффективно исполняться вне communio в той же мере, что и munus regendi (служение управления), которое, в свою очередь, отнюдь не является чисто организационной и потому правовой задачей. Например, доверенное епископу управление отдельной Церковью представляет собой естественное осуществление сакраментальной реальности, в которой он участвует через включение в ordo episcoporum (иерархию епископов), то есть в общину тех, кто призван исполнить в Церкви summum sacerdotium, или полноту священнослужения²³⁶. Аналогичным образом пресвитеры, и, в частности, приходские настоятели, «осуществляют служение учительства, освящения и управления»(CD 30, 1) под властью своего епископа, вкупе с которым «образуют единый пресвитерат диоцеза», объединенный «сакраментальным братством» (PO 8, 1).

Второй принцип, на котором Второй Ватиканский собор основывает единство и самобытность sacra potestas, — это нераздель ность ее персонального и синодального аспектов. Было бы ошибкой противопоставлять их друг другу, потому что между ними всегда имеется взаимная имманентность, даже если на уровне осуществле ния власти один может превалировать над другим²³⁷.

На уровне вселенской Церкви персональный аспект превалирует в функции Римского епископа, а синодальный — в той верховной власти, которой облечена Коллегия епископов, призванная сообща реализовать адресованное апостолам миссионерское предписание (LG 23). Если торжественное выражение такой власти во Вселенском соборе не вызывает возражений (LG 22), то теологический вопрос о способах ее проявления в новых церковных институтах — Синоде епископов и Епископских конференциях — остается открытым.

На уровне отдельной Церкви персональный аспект епископской власти подчеркивается в текстах Собора тем уточнением, что епископ обладает всеми полномочиями, необходимыми для полного осуществления апостольского служения в своей отдельной Церкви, не в силу делегирования их папой, а в силу сакраментального посвящения (LG 27). Здесь Второй Ватиканский собор совершает радикальный поворот: от режима предоставления епископам властных полномочий папой к режиму резервирования (riserva)²³⁸. Синодальный элемент епископской власти внутри отдельной Церкви находит выражение в том теологическом контексте, в который собор помещает пресвитерат (presbyterium)²³⁹ и его представительную структуру, то есть Совет священников. Действительно, принцип communio, который определяет отношения внутри коллегии епископов, регулирует также отношения между епископом и священниками как его necessarios (необходимыми) сотрудниками (РО 7,1). Определение «необходимые» подчеркивает, что епископское служение является по существу не только персональным, но и синодальным, и поэтому епископ нуждается в пресвитерате для того, чтобы исполнить свою пастырскую роль в отдельной Церкви. В то же время пресвитерское служение без этой конкретной связи с епископом было бы ущербным.

б) Противоречивая рецепция соборного понятия sacra potestas в новом Кодексе канонического права

К сожалению, на уровне правового структурирования власти в Церкви важнейшее нововведение Второго Ватиканского собора в том, что касается учения о природе и происхождении potestas spiritualis (PO 6, 1) — а именно, унитарное понятие sacra potestas — не было воспринято новым Кодексом. Верно, что канон 375 § 2 гласит: «В силу самого епископского посвящения епископы вместе с обязанностью освящения принимают также обязанности учительства и управления». Верно также, что вследствие этого канон 379 предписывает лицу, выдвинутому к принятию сана епископа, принять епископское посвящение до того, как оно вступит в обладание своей должностью. Наконец, верно, что канон 381 прямо утверждает: «Во-вверенном ему диоцезе диоцезальному епископу принадлежит вся ординарная, собственная и непосредственная власть, требующаяся для исполнения его пастырских обязанностей». Тем не менее, понятие potestas, которым оперирует церковный законодатель, не является унитарным. Более того, законодатель удивительным образом избегает выражения sacra potestas, возвращаясь к традиционному различению (отвергнутому Собором) между властью сана и властью юрисдикции, именуемой также potestas regiminis (властью управления)²⁴⁰.

Этот спорный выбор не только не отражает во всей его полноте соборное учение (которое может быть резюмировано формулой: «Qui regit vel docet, sanctificat» — кто правит или учит, тот освящает) ²⁴¹. Он также в очередной раз вводит церковного законодателя в противо речие с его собственными общими принципами. Это чревато негативными последствиями на пастырском уровне, и прежде всего в той области канонического права, которая относится к возвещению Слова и преподанию таинств. Ни в одном каноне этого раздела нет упоминания о совместном действии двух властей — власти сана и власти юрисдикции, хотя оно подчеркивалось канонистической традицией, отстаивавшей такое различение. Аналогичным образом кодексные нормы, регулирующие использование sacra potestas в несакраментальной сфере, тоже не лишены противоречий.

В первой — сакраментальной — области Кодекс каноническо го права последовательно замещает термин potestas термином facultas (правомочие)²⁴², более близким по значению к «наделению полномочиями» или к licentia (разрешению, позволению), чем к potestas. Церковный законодатель не обязательно обозначает им некое внешнее добавление к церковной или духовной власти, а скорее правовую конкретизацию этой власти, доставляемую таинством рукоположения²⁴³. Например, facultas absolvendi (право отпускать грехи), которым обладает епископ, распространяется на всю Церковь, даже если он не занимает никакой церковной должности (кан. 967 § 1). И если у пресвитера такое право может быть отнято, это объясняется исключительно тем фактом, что пресвитер не обладает полнотой таинства священства. Далее, в контексте таинства брака Кодекс канонического права сочетает термин facultas c термином delegatio (делегирование, предоставление), который в традиционном употреблении обозначает передачу potestas, а не просто facultas²⁴⁴. Поэтому позволительно заключить, что в новом Кодексе «преподание таинств рассматривается не как совместное действие власти сана и власти юрисдикции, а скорее как исключительно эффект власти сана. Систематически употребляя термин facultas вместо potestas (гораздо чаще используемого в прежнем Кодексе, хотя и в исключительном значении), новый Кодекс канонического права дает понять, что potestas iiurisdictionis оказывает при совершении таинств не внутреннее, а внешнее воздействие. В этом процессе она выступает не как действующая причина таинства, со своим собственным материаль ным содержанием, но лишь как формальная внешняя власть, предпосланная правильному служению таинств»²⁴⁵.

Во второй — несакраментальной — области церковный законодатель, напротив, строго придерживается термина potestas в связи со всеми актами церковной власти, которые традиционно рассматривались как вытекающие из власти юрисдикции. Например, это относится к предоставлению индульгенций (кан. 995) или к potestas dispensandi (полномочию предоставления диспенсаций) от обетов (кан. 1196), клятв (кан. 1203) и препятствий к браку (кан. 1079 §§ 2, 3). Только в случае диспенсации от иррегулярностей или иных препятствий к принятию священного сана (кан. 1047) термин potestas не употребляется и не замещается термином facultas. Тем не менее, очевидно, что и в этом случае диспенсация, в силу нормы канона 85, должна рассматриваться как типичный акт potestas regiminis executiva (исполнительной власти управления). Таким образом, складывается ясное впечатление, что в кодексных нормах, относящихся к несакра ментальной сфере, potestas iurisdictionis обладает собственным материальным содержанием, отличным от содержания potestas ordinis.

В конечном счете нельзя не согласиться с мнением тех, кто утверждает, что в новом Кодексе канонического права церковный законодатель не только с очевидной строгостью отличает власть сана от власти юрисдикции, но и отваживается отделять одну от другой. Как если бы они были двумя разными самостоятельными властями, из которых вторая (власть юрисдикции) к тому же имеет два разных значения: чисто внешнее, формальное значение в сакраментальной области, и содержательное, материальное — в области несакраментальной²⁴⁶.

в) Communio и отправление potestas regiminis (власти управления)

Дуализм кодексных понятий potestas ordinis и potestas regiminis усугубляется тем фактом, что церковный законодатель помещает Титул De potestate regiminis (каноны 129_144) в книгу II, посвященную общим нормам, как если бы речь шла о проблеме скорее технико-юридического, нежели конституционального характера. Это не только выдает позитивистское понимание церковной власти, но и фактически акцентирует (вместо того, чтобы разрешить) противоре чие между клириками и мирянами²⁴⁷. Ибо этот факт препятствует пониманию того, что «не communio следует определять через священную власть (sacra potestas), а последнюю — через первое»²⁴⁸ . Действительно, если правомочность актов единой sacra potestas как в сакраментальной, так и во вне-сакраментальной сфере может быть определена с помощью критериев исключительно дисциплинарного рода, то действительность тех же актов зависит от присутствия или отсутствия всех объективных элементов communio.

Этот принцип определяет все формы осуществления sacra potestas, и особенно относящиеся к так называемой potestas regiminis, которая представляет собой не что иное, как частную функцию священной власти²⁴⁹. Как таковая, она в соответствии с каноном 135 § 1 Кодекса канонического права и каноном 985 § 1 Кодекса канонов Восточных Церквей разделяется (хотя и неадекватным образом, во всяком случае отличным от подразделения государственной власти) на законодательную, исполнительную и судебную. Две последние формы обычно осуществляются различными независимыми представительными институциональными органами. Напротив, законодательная функция исполняется непосредственно субъектами власти управления (папой, епископами и советами). Но фактически все три функции potestas regiminis имеют синодальное измерение, которое проявляется двояким способом.

С одной стороны, как в латинской, так и в восточной традиции²⁵⁰ эти три функции могут осуществляться институциональными органами синодального типа. Потому что хотя пленарный и провинциальный соборы обладают в первую очередь законодательными полномочиями (канон 445 Кодекса канонического права), ничто не препятствует тому, чтобы они исполняли также две другие функции. То же самое верно и в отношении епископского синода отдельных восточных Церквей (канон 110 Кодекса канонов Восточных Церквей). С другой стороны, предписание Кодекса, согласно которому отправление potestas regiminis возлагается только на верующих, облеченных священным саном (канон 129 § 1 Кодекса канонического права) не означает, что ceteri christifideles (остальные верующие, канон 979 § 2 Кодекса канонов Восточных Церквей), и, в частности, миряне, исключаются из любых видов cooperatio (сотрудничества) в осущест влении этой власти²⁵¹. Действительно, в главе об институциональных органах Церкви, или органах управления, будет показано, что в Церкви синодальный элемент sacra potestas всегда предполагает совместную ответственность всех верующих, основанием которой служит крещение и конфирмация.