«Сдвиг мотива на цель» как механизм образования патологических черт

«Рождение новых высших мотивов и формирование соответствующих им новых специфических человеческих потребностей...— писал А. Н. Леонтьев,— происходит в форме сдвига мотивов на цели и их осознания» '. Как можно в таком случае связывать данный механизм с развитием патологическим?

Приведем несколько поясняющих примеров из историй болезни. Больные эпилепсией иногда становятся чертежниками, переплетчиками и выполняют эту работу медленно, но чрезвычайно тщательно. Работа чертеж­ника сама по себе требует известного смещения внима­ния с реального предмета на четкое проведение линий. Здесь больные и находят себя. Один из них — бывший инженер, который раньше, по его словам, «не переносил черчения», так говорит теперь о своей работе чертежни­ка: «Я не люблю, как другие, лишь бы как сделать... предпочитаю начертить на миллиметровочке цветным карандашом, по лекалу провожу кривую. Девушки чертят от руки, а я считаю, что нужно точнее».

Другой больной — в прошлом подающий надежды музыкант — теперь работает переплетчиком. Очень доволен и горд своей работой. По словам сослуживцев, переплетает крайне медленно, но с большой тщатель­ностью. Никогда не интересуется содеожанием пеое-плетаемых книг.

Для больных неврозом, как уже отмечено, характерно гиперразведение целей. Это достигается за счет выраженного занижения уровня реальных целей при достаточно высоком уровне идеальных. Характерной чертой этих больных является неуверенность, ожидание неудач, что проявляется в частых высказываниях типа: «я не смогу», «не справлюсь», «не сумею» и т.. Изменения личностно-смыслового уровня и прочность субъективной связи в восприятии многими пациентами вина и веселья очевидна. Это нашло отражение и в обыденном языке: о подвыпившем человеке говорят: «идет навеселе»; Хроническое отравление алкоголем приводит не только к появлению признаков органической потребно­сти в алкоголе, но и к явлениям так называемой алко­гольной (токсической) энцефалопатии. К ним в первую очередь относят интеллектуально-мнестическое снижение, колебания внимания, эмоциональную лабильность, истощаемость нервных и психических процессов. В начале болезни эти нарушения выступают в слабой форме и обнаруживаются только в специальном экспериментально-психологическом исследовании. Постепенно признаки энцефалопатии становятся все более отчетливыми, слагаясь иногда в исходной стадии болезни в картину выраженного слабоумия.

Опыт целостного развития личности Братусь видит в христианской психологии, где человек — это образ и подобие Божие, человек имеет бессмертную душу и целый ряд других оснований. Психология в этом свете рассматривается не как существующая сама по себе, а как существующая для служения человеку. Дело в том, что психика — это, в известной степени, инструмент. С помощью этого инструмента мы мыслим, запоминаем, принимаем решения и так далее. Но есть такое известное высказывание: «мыслит не мышление». То есть само по себе ваше мышление мыслить не может, и ваша память сама по себе, ради интереса, ничего не запоминает. Вы запоминаете и мыслите потому, что это входит в ваши задачи как человека. В этом плане изучение психики не является прерогативой христианина или психолога, который придерживается какого-либо другого направления в психологии. Законы психики вполне инвариантны, они у всех одни и те же. Не существует какой-то особой психики запоминания или психики восприятия человека христианского вероисповедания. Законы психики — это общие законы, другое дело, к чему они отнесены и в каких рамках они находятся. Здесь автор приводит в пример христианскую медицину, которая не подразумевает, что врач не использует новейшие медицинские средства, не использует хирургию, — конечно, использует, но там другое отношение к пациентам, основанное на принципах доброго и милосердного отношения к человеку.

Христианский апологет 2 века Тертуллиан говорил: «Душа человека по своей рироде христианка». Христианскую психологию от традиционных психологических направлений отличает другое отношение к человеку. Да, и не просто другое отношение, а другое понимание человека. На взгляд автора, в этом суть христианской психологии.

И снова в качестве вывода, цитата автора: «сейчас встает проблема целостного человека, то, естественно, встает проблема той теории, с позиций которой мы будем говорить об этой целостности. Если же мы, напротив, будем пренебрегать накопленным в науке опытом, мы впадем в ошибку. Поскольку христианский врач не может себя оправдать (если он упустил больного) тем, что он басурманской фармакологии не доверяет, — он должен быть хорошим врачом. Другое дело, что он по-другому смотрит на пациента, он представляет себе, что он может молиться за его душу. Поэтому, когда меня спрашивают, кто такой христианский психолог, где он может работать (со студентами мы это обсуждали), ответ простой: это хороший психолог, он может работать где угодно, но при этом у него есть еще некое представление о человеке. В дихотомии тела и души психика как объект науки заняла место между телом и душой, покрывая часть телесности, по точному выражению Викт.Иван. Слободчикова «область оплотнения психического – психофизиология, так и часть, относимую к душе – психические процессы – мышление, память, восприятие, эмоции и др.. Слободчиков настаивает на том, что для гуманитарной сферы — от управления и образования до религиозной практики — нужна именно психология человека. В образовании, таким образом, в центре стоит психология развития личности и понимание личности, и что важно – не античное, не философское, а христианское »Так перед нами все возникает все то же противостояние души и тела, только смещенное внутрь самой психики, одна сторона которой определяется естественным, а другая сверхестественным, «сверхчувственным», по Б.С. Братусю.

ВЫВОД. В психике для психолога не всё без исключения объяснимо. Но, вслед за Жан-Полем Сартром мы называем «самым близким и постоянным при нас находящимся чудом – возможность поднять руку по собственному желанию». Это чудо, добавим в заключении курса психологии личности, служит тому важному обстоятельству, по которому у психолога всегда есть возможность эксплицировать символ психологии – Ψ , который, в сравнении с египетской идеографией, означает «радость», то есть состояния никогда не опускающихся рук. В такой направленности или интенциальности человек понимает: что человеком он рожден «по образу». Образ Божий детерминирует образование индивида как носителя человечности. Человечность образовывается в субъективном качестве и объективном количестве жизни на Земле. Ради этой жизни субъект представляет собой мотивироапнную необходимость адаптации человека в мире соответственно случайности его индивидуальных особенностей.

Пятый вопрос. Личность как предобразованное недовольство собой, по Я.Л. Коломинскому.

Часто недовольство человека чем-либо приводит к неким свершениям, изменениям. Так, увидев в свое время учебник для старшеклассников «Человек: анатомия, физиология, гигиена», Я.Л. Коломинский возмутился: «Это разве весь человек?» – и написал свой учебник «Человек: психология», который дважды издавался в Москве, причем «сумашедшим» тиражем в 300 000 экз, и один раз – в Минске (на белорусском языке).

Еще одна значимая книга «Человек среди людей». После ее выхода в 1970-м, автор, по его словам,можно сказать, проснулся знаменитым. Она издавалась на 15 языках. В этих и еще 38 книгах Я.Л. Коломинский приходит к мысли, что в фольклор и художественную литературу вместилась вся психология. Этому во многом и посвящена одна из последних его книг «Психология: поэзия и проза преподавания».

– Читая художественную литературу и сказки, человек психологически образовывается?

– Конечно. Он становится стихийным психологом. Я часто начинаю лекции со стихов. Предлагаю студентам послушать, например, «Людей неинтересных в мире нет…» Евгения Евтушенко. Потом обсуждаем тему уникальности каждой личности. Когда говорю о методах психологии, могу цитировать Владимира Высоцкого «Если друг оказался вдруг». Ставь естественный эксперимент – бери друга с собой в горы!

Правило трех С . Яков Коломинский – основоположник возрастной и педагогической социальной психологии. Долгие годы занимался проблемой влияния групп и коллективов на развитие личности. В последнее время его интересует психологическая культурология.

– Есть много выражений со словом «культура» – сельскохозяйственная, производственная, но психологической нет. А психологическая культура – это уровень знаний человека о самом себе, – поясняет профессор. – На храме Аполлона в Дельфах так и написано: «Познай самого себя». Однажды один из моих студентов заметил: «Ну познаешь самого себя, а что дальше?» Процесс познания бесконечен.

Психологическая культура имеет несколько уровней. Например, концептуально-теоретический – произведения выдающихся ученых-психологов, таких как Леонтьев, Выготский, Фрейд. Есть житейская психологическая культура, которую человек впитывает с молоком матери. Вот плачет малышка, мама ей говорит: «Ну что ты слезы льешь?» – А та в ответ: «Я не тебе плачу, а бабушке…» Ребенку и пяти лет нет, а он уже знает, каким методом на кого воздействовать.

Каждый возраст обладает своей психологической культурой. У дошкольников ведущая деятельность – ролевая игра, у младших школьников – учение, у подростков – интимно-личностное общение. В юношеские годы появляются профессиональные интересы и первая романтическая любовь.

Психологическая культура – не только знания, но и умение человека работать над собой. Это я называю психологической деятельностью и даже придумал клуб «Трех С» – самопроверка, самопознание, самовоспитание.

Стань Шахерезадой. Современному человеку важно уметь налаживать общение. Яков Львович уверен, что это и есть путь к счастью и успеху.

– Есть несколько типов общения, – рассказывает профессор. – Первый: если ты относишься к человеку с симпатией, то и общаешься с ним по-доброму. В таком случае даже про пьющего человека вы скажете: «С ним иногда случается. Это его с пути истинного приятели сводят». Если же имеет место негативное отношение, то вы просто обзовете его алкоголиком. Второй тип: хорошо относишься, но не умеешь это показать. Как в песенке: «Я тебя, дуру, лопатой в шутку огрел по спине. Крикнула: «Черт конопатый!» – и улыбнулася мне». Такое нередко случается среди ребят в школе. Или, например, учитель думает, что если не будет с детьми строг, то они ему на голову сядут…

Третий: плохо относишься к кому-то и не скрываешь этого. И четвертый: относишься плохо, но делаешь вид, что хорошо. Это описано в «Евгении Онегине» Пушкина, когда молодой человек демонстрировал хорошее отношение к дяде, а сам думал: «…когда же черт возьмет тебя».

Научные понятия я часто облекаю в художественную форму. Например, чтобы объяснить явление субъективной информативности личности, вспоминаю феномен Шахерезады: разговор между двумя людьми длится до тех пор, пока каждый из собеседников обладает информацией, интересующей другого.

Люди остаются вместе до тех пор, пока им есть о чем говорить. «Мы с Адой прожили 56 счастливых лет, – вспоминает Яков Львович, – потому что интересовались делами и успехами друг друга. Книга «От человека к человеку. Беседы о социальной психологии личности» вышла благодаря стараниям жены: Ада долгие годы собирала мои статьи и публикации обо мне. Более того, увлеклась психологией, сдала кандидатский минимум, думала защититься. А я интересовался ее работой. Вначале она была учителем, потом диктором. Каждый раз с волнением ждал, когда прозвучит: «Гаворыць Мiнск».

– Мы постоянно оцениваем людей, а они – нас. Как научиться не реагировать на оскорбительные оценки? Искусство оценивать других связано в первую очередь с их самооценкой. Если ты даешь человеку оценку, которая совпадает с его личностной, он будет доволен. Если оценка занижена, начнет нервничать. А если завышена, то может испытать горечь. Психологи проводили эксперимент: за выполненную работу давали детям конфеты. Один мальчик не справился с работой, но конфету ему все же вручили. Он развернул ее, положил в рот и заметил: «Какая горькая конфета». Это эффект незаслуженной похвалы.

Есть золотое правило оценивания: оценивай лишь конкретный поступок, а не личность в целом. Слова «ты всегда…» надо исключить из своего лексикона.

Мудрый не допускает себя до конфликта. Лучше отойти. Как говорится в народе: «Не чапай ліха, няхай сядзіць ціха». Научу простому способу самозащиты. Нужно мысленно представить перед собой защитный экран и сказать: «Чики-траки стеночка» или «Я в домике».

– Что позволяет человеку жить долго и хорошо себя чувствовать?

– На своем примере скажу, что это творчество, стремление создавать что-то новое. А еще гармония в браке.

– Мечта о том времени, когда психология станет достоянием широких масс и ее начнут преподавать в школе.

Пятый вопрос. Интегративно–эклектический подход В.А.Янчука.

Авторский интегративно-эклектический подход к анализу психологической феноменологии в условиях существующего многообразия (Янчук, 2000). В его рамках обосновывалась необходимость постижения природы психологической феноменологии через сопровождаемую критической рефлексией интегративную эклектизацию различных традиций, подходов, логик и инструментов, при сохранении их автономии в последующем развитии.

Суть подхода заключается в многоплоскостном, полилинейном, разновекторном анализе, создающем возможность качественно иного инсайтирования, предполагающего включение в плоскость анализа аспектов множественности, диалогичности, диатропичности изучаемого феномена. Становление в позицию оппонента, включение в конкуренцию идей, критическая рефлексия, критическое позиционирование предоставляют возможность остраненного анализа, превращающегося в еще один «вечный движитель» прогресса знания. Речь идет не об интеграции как неизбежно порождающей тенденцию к монополии истины со всеми вытекающими последствиями, а об именно свободном оперировании разноплоскостным, разновекторным знанием, связанным с наиболее продуктивно работающими в проблемной области традициями и их инструментарием. Обосновывается необходимость смены одномерной логики или/или, верно/неверно, лежащей в основании классической рациональности, на постнеклассическую многомерную логику и/и, создающую основания для диалога и объединения ресурсов всех участвующих сторон на пути углубления представлений о природе и своеобразии психологической феноменологии.

Методологический фундамент интегративной эклектики составляют понятия поливариантности истины, онтологического плюрализма, диалогики и диатропики (Янчук, 2001, с. 312-313). Интегративная эклектика предполагает привлечение к анализу находок и достижений тех традиций, тех подходов, которые наиболее продуктивно работают в конкретной феноменальной области с последующей возможностью диффузии инсайтов и идей, их критической рефлексии через альтернативное позиционирование, способствующее преодолению парадигмальной и авторской предубежденности и на этой основе продвижения к более глубокому постижению исследуемого феномена, переходу на более высокий уровень обобщения за счет рассмотрения теоретических построений разных порядков сложности.

Наглядной демонстрацией принципиальной возможности такого рода интегративной эклектизации демонстрирует и настоящий сборник, в рамках которого представители разных областей знания, делясь друг с другом своими идеями и достижениями, расширяют горизонты видения проблемной области девиации. Простое ознакомление с представленным широчайшим спектром подходов и решений позволяет, во-первых, расширить горизонты собственного видения проблемной области, и во-вторых, генерировать новые перспективы и решения. Эта многоголосость и гетерогенность на самом деле не препятствует развитию познания, а способствует нахождению инновационных решений. Сошлюсь на мнение одного из ведущих представителей культурной психологии J. Valsiner, который подчеркивает: «Гетерогенность дисциплины порождает инновации, в то время как гомогенность убивает их. История психологии предоставляет нам множество примеров того, как исходно инновационные направления, превратившись в установившиеся «теории или системы», трансформировались скорее в ряд императивов, нежели созидателей инноваций» (2009, с. 6).

Именно качественная гетерогенность природы психологической феноменологии и ее проявлений, ее представленность в мультипарадигмальной системе координат была положена нами в авторское определение предмета психологического знания как «бытия-в-мире самости как био-психо-социальной социокультурно-интердетерминированной диалогической сущности во взаимодействии с социальным и физическим окружением в осознаваемо-неосознаваемо-экзистенциальном измерениях» (Янчук, 2009, с. 280). Обозначенный трехмерный континуум и должен задавать рамки психологического понимания и объяснения психологической феноменологии, в том числе и девиации, ориентируя на нахождение согласований, предоставляющих относительную определенность (упорядоченность) в само- и мироотношении. Отклоняющееся поведение детерминировано и биологической наследственностью, и изменениями, происходящими на физиологическом уровне. Точно так же как она связана и с психическими процессами и изменениями в них. Наконец, оно всегда имеет социальные последствия и происходит в конкретном социальном окружении. Девиация это  отнюдь не всегда выбор осознаваемый. Бессознательные процессы (в том числе и усвоенные в раннем детстве искривленные автоматизмы, отношение к миру как к враждебному, пугающему и т.п.) могут, и зачастую выступают, в качестве ведущих предпосылок девиации. Наконец, девиация не просто констатируется, но и экзистенциально переживается. Человек воткан в-свое-бытие-в-мире, переживает его и неотрывен от этих переживаний. И решение проблемы девиации всегда носит и момент экзистенциального переживания и сопереживания. Лишь окунувшись в мир переживаний личности мы получаем способность приближения к пониманию тог, что им движет и что он чувствует, совершая акт девиации.

Такого рода качественная разноприродность требует и особого типа объяснения психологической феноменологии, предполагающего, во-первых, исходную толерантность, плюралистичность и рефлексивность сознания исследователя; во-вторых, процессуальность; в-третьих, социокультурную интердетерминированность и конструируемость; в-четвертых, сосуществование качественно разнородных природ; в-пятых, экзистенциальную бытийность; наконец, в-шестых, механизмов особого типа интеграции как разнокачественных природ, так и знаний, накопленных в альтернативных традициях и подходах.

Эти идеи легли в основание развиваемого мною социокультурно-интердетерминистского диалогического похода (Янчук В.А., 2005-9), в соответствии с которым углубление понимания психологической феноменологии становится оптимальным при соблюдении следующих условий:

§  плюралистичности и толерантности по своей сути, реализующейся в исходном осознанном принятии факта возможности и полезности существования альтернативных объяснений природы анализируемых феноменов;

согласованности исходных онтолого-эпистемологических оснований, определяющих отношение к наиболее фундаментальным вопросам, связанным с познаваемостью изучаемой и объясняемой реальности, сопровождаемой констатацией совпадения и рассогласования позиций;

§  социокультурной-интердетерминированности, выражающейся в признании взаимовлияния и взаимообусловленности всех факторов, присутствующих в процессе функционирования изучаемого феномена;

§  диалогичности, проявляющейся в способности созидания совместного знания с учетом индивидуальных и культуральных различий, основанной на логике взаимообогащения и взаиморазвития;

Внедрение подхода в методологическом аспекте предполагает прояснение ряда связанных проблемных областей: теоретического доказательства, метода исследования и интерпретации полученных результатов. Становится очевидной ограниченность эксплицитно-структурированного доказательства (основывающегося на необходимости эмпирического подтверждения любого элемента теории) и необходимость повышения роли имплицитно структурированного доказательства (основывающегося на меньшей зависимости от эмпирического подтверждения и акцентировании на логической последовательности и непротиворечивости, убедительности и принятия заинтересованным и квалифицированным читателем) (Янчук, 2000; 2005). В области метода исследования осуществляется поиск оптимального сочетания возможностей количественных и качественных методов. Примером чего является методологическая триангуляция и ее авторская модификация интегративной эклектики путем триангуляции (Янчук, 2000, с. 321-331). В области интерпретации все большую роль приобретают процессы конструкции, деконструкции и реконструкции, направленные на схватывание мира значений и переживаний субъекта.

Качественная специфичность психологической феноменологии выражается в ее культурной интердетерминированности. Претензии психологии на изучение интернализации, трансформации, экстернализации культуры и ее проявлений в миропонимании и взаимодействии с социальным и природным миром мне кажутся более перспективными по сравнению с пока явно безуспешным соперничеством с биологической наукой в ее областях, занимающихся изучением активности мозга.

Этот вывод кажется обоснованным еще и по тому, что достижения отечественной психологии в западном психологическом сообществе связываются как раз с культурно-историческим подходом (Л.С. Выготский) и идеями диалогизма (М.М. Бахтин). Так как и культура, и социальная феноменология сами по себе являются продуктом активности человека, то в обозначенном контексте знаковым является вывод Э. Кассирера о том, что ключом к постижению природы человека является символ: «У человека между системой рецепторов и эффекторов, которые есть у всех видов животных, есть и третье звено, которое можно назвать символической системой. Это новое приобретение целиком преобразовало всю человеческую жизнь. По сравнению с другими животными человек живет не просто в более широкой реальности — он живет как бы в новом измерении реальности. Человек живет отныне не только в физическом, но и в символическом универсуме. Язык, миф, искусство, религия — части этого универсума, те разные нити, из которых сплетается символическая сеть, сложная ткань человеческого опыта. Весь человеческий прогресс в мышлении и опыте утончает и одновременно укрепляет эту сеть. Человек уже не противостоит реальности непосредственно, он не сталкивается с ней лицом к лицу. Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека» (Кассирер, 1988, с. 28-29). Еще ранее эта идея была обоснована в работах символических интеракционистов (Кули, Мид, Блумер и др.), показавших не просто символическую опосредованность социальной активности, но и ее интерактивный характер, проявляющийся в том, что значения, определяющие интерпретацию происходящего, конструируются в процессе совместной активности и реализуются в символической форме. Таким образом, психологическая феноменология обладает символической природой, продуктом и содержательным насыщением которой и является культура. Следовательно, и изучаться она должна в контексте культурной интердетерминированности и на иных по сравнению с физической природой методологических основаниях, предоставляя возможность субъектной рефлексии и самого научного познания. Девиация это всегда и определенное культурное содержание и культурное окружение, в котором она растится, либо преодолевается.

Очерчивая горизонты психологической науки будущего, J. Shotter подчеркивает: «Таким образом, мы уходим от индивидуалистской, третьесторонней, внешней позиции созерцающего наблюдателя, исследователя, коллекционирующего фрагментированные данные с социально «сторонней» позиции наблюдения за реализующейся активностью, соединяющего пробелы между фрагментами при помощи изобретательного воображения теоретических категорий, к более интерпретационному подходу; уходим от использования выведения утверждения (конечно, на некотором основании) о том, что по существу ненаблюдаемые, субъективные сущности, предположительно внутриличностные, все же существуют, к моделям герменевтического изучения; от теоретических к более практическим интересам, связанным с вспомогательными средствами и способами, неизбежно применяемыми нами при проведении исследований» (1997, с. 60).

Осознание проблемы сложности прогрессирования психологического знания в условиях многообразия, обусловливает поиск соответствующих механизмов взаимообогащения и взаиморазвития субъектов созидания научного знания. Для этих целей представляется полезным привлечение подхода диалогической лингвистической коммуникации М.М. Бахтина. М.М. Бахтин подчеркивает, что «идея интериндивидуальна и интерсубъективна. Идея – это живое событие, разыгрывающееся в точке диалогической встречи двух или нескольких сознаний» (Бахтин, 1994, с. 294). Следовательно, и понимание также носит диалогический характер. Значение не схватывается, не отражается, а формируется и уточняется в диалоге участвующих в процессе взаимного познания и понимания людей, направленного на выработку совместных решений с учетом наличного потенциала участвующих сторон. Без взаимопонимания нет ни взаимообогащения, ни взаиморазвития, достижение которых становится возможным только через диалог и посредством диалога.

Учитывая конвенциальный характер современного знания, оно должно быть диалогическим по своей природе. Это требует изменения исследовательской методологии: от интраспективной (методология первого лица, основывающаяся на самоанализе) через экстраспективную (методология третьего лица, основывающаяся на отстраненном, опосредованном наблюдении), к диалогической (методология второго лица). Последняя предполагает активный, субъект-субъектный характер взаимодействия исследователя и исследуемого, направленного на взаимопрояснение адекватности сформировавшегося поля разделяемых значений. Примерами такого рода диалогических методологий являются нарративная методология, многоголосое и совместные исследования (Gergen, Gergen, 1997, с.34). Будучи впервые реализованным в изучении ВИЧ-инфицированных пациентов в попытках углубления понимания их переживания происходящего, эта методология привнесла фундаментальных нововведений в понимание внутренней психической реальности исследуемых и их переживаний. Первое связано с признанием уже очевидного факта – в своем взаимодействии с миром субъект полагается на свое его понимание, которое может сильно отличаться от понимания окружающих и попросту недоступно им. Следовательно, вооружая исследуемого инструментами объективного (и субъективного) самоанализа, мы получаем возможность приближения к уникальности его внутреннего мира, недоступной внешнему наблюдателю в принципе. Вступая в диалог с ним, мы получаем возможность расширения границ понимания проблемного поля посредством совместных уточнений и прояснений до момента совпадения интерпретаций и переживаний, осознавая потенциальную бесконечность этого процесса. Более того, самый квалифицированный исследователь (ученый, практикующий психолог, психотерапевт, и т.п.) никогда не будет свободен от собственного опыта и переживаний как бы он ни старался и какие бы совершенные средства не использовал. Ибо у информанта и исследователя разные истории жизни, отличающиеся опыты переживаний, не могущие стать идентичными в принципе. Относительно завершенная, опять-таки субъективная и временно привязанная, версия происходящего будет формироваться в сознании читателя, знакомящегося с описанием проблемы первым лицом, третьим лицом и т.п. постижение это всегда бесконечный процесс уточнения знания при понимании его вечной относительности.

Еще одной прогрессивной тенденцией в развитии психологического знания является осознание его именно интердетерминистского характера. В первую очередь, это обусловлено тем, что любое объяснение и понимание психологической феноменологии, осуществляемое в системе мультипарадигмальных координат, исходно предполагает взаимодействие и взаимовлияние всех задействованных факторов и систем интерпретаций. В этой связи нельзя оставить без внимания принцип взаимного детерминизма или интердетерминации А. Бандуры, представленный им в одной из наиболее фундаментальных работ ХХ века «Социальные основания мышления и действий» (Bandura, 1986), в которой он формулирует основные принципы метатеории человеческого поведения, впоследствии положенные в основание активностной теории человеческого развития, адаптации, и изменения (Bandura, 2006). Анализируя известную формулу К. Левина B=ƒ(P,S), описывающую поведение как функцию от личности и ситуации, автор обосновывает их отношение взаимозависимости.

Применительно к обсуждаемому контексту это означает, что углубление в понимании психологической феноменологии отклоняющегося поведения предполагает акцентирование внимания наряду с традиционно доминирующими личностными особенностями субъектов, и на характере и содержании их активности, и на непосредственном и опосредованном социальном окружении, находящихся в отношении реципрокной детерминации или интердетерминации. Изменение в социальном окружении порождает изменения в личности и в ее активности. Точно так же изменения в характере активности может приводить к изменения в личности и отношении к социальному окружению, например, профессиональная деформация. Проводя психокоррекционную и психопрофилактическую работу с девиантом, мы должны учитывать высокую вероятность его возвращения в прошлую среду, которая во многом и способствовала девиации и которая может активно противодействовать измененным. Следует помнить и о том, что часто девиант попросту никому не нужен кроме своих близких и девиантного сообщества, в котором он получает единственную возможность реализации себя как личности.

Для позитивных изменений необходима поддерживающая социальная среда, благодаря которой и появляется единственная возможность обретения и укрепления нового, измененного Я. И если эту среду не создавать, велик риск рецидива. Но и адаптация к этой новой поддерживающей среде требует соответствующих способов активности, которые не появляются сами по себе, а обретаются в процессе специально организованного обучения, требующего особых усилий по созданию возможностей для их генерализации на практику реальной жизни. Общество должно осознавать, что благодаря его молчаливому неучастию в происходящем и происходит формирование девиации. Только благодаря тому, что кто-то прошел мимо, кто-то посчитал, что его это не касается, а кто-то смалодушничал, из этого ребенка, или взрослого, сформировался тот самый девиант, встреча с которым в какой-то исторической перспективе может трагически закончится для их самих. Общество следует учить не равнодушию, формируя ту самую личную ответственность за происходящее, которая и является залогом социальной гармонии. А начинать это надо с самых первых шагов формируя ту самую гуманность, толерантность, выражающуюся в безусловном принятии другого вне зависимости от пола, расы, ограниченных возможностей, в том числе и инакомыслия. Потенциально принимая саму возможность инаковости, мы сохраняем уникальную возможность диалога, являющегося единственным ресурсом и средством переубеждения переиначивания. Открытость другим голосам является основополагающим свойством толерантного и плюралистичного сознания, являющегося высшим достижением современной цивилизации.

Шестой вопрос. Кризисная личность, по Л.А. Пергасенщику. Переживание человеком мира и себя как главная психологическяая индивидуальная реальность

Во второй четверти XX века исследовательское внимание кризисных психологов перешло от «пострадавших» к самостоятельно «выжившим» и психологи приступили к поиску кода выживания. Что это за код выживания, который определяет психического здоровье человека? Для ответа на вопрос должна была произойти смена парадигм: на место патогенной должен пробиться противоположный подход, который А. Антоновский назвал салютогенным. Ростки данной парадигмы обнаруживаем у В. Франкла в его концепции «выживание через веру в себя», у П. Тиллиха в концепции «мужество быть». Следующее поколение ученых для объяснения успешности преодоления людьми стрессогенных ситуаций жизненного пути выдвигали различные объяснительные механизмы. Так, упомянутый нами А. Антоновский предложил концепт «чувство связанности» [Осин, 2007; Antonovsky, 1979; Antonovsky, 1987], С. Мадди — «жизнестойкость» [Леонтьев, Рассказова, 2006], Дж. Гринберг — «решительность» [Гринберг, 2002]. Мули Лаад (Lahad M.), известный ученый и практик, директор The Community Stress Prevention Center (Израиль), предложил системный многомерный подход BASICPh, который базируется на шести измерениях, описывающих палитру преодоления человеком  кризисного события: верования и ценности (Beliefandvalues); эмоциональный аффект (Affect); социальный (Social); воображение и фантазия (Imaginative); когнитивный (Cognitive); физиологический (Physiological). Комбинация вышеописанных элементов и составляет стиль «выживания каждого» человека [Lahad , 1992]

Л.В. Пергаменщик заявляет и культивирует гносеологическую возможность изучения процесса выживания. Изучение душевных страданий представителей «гомо сапиенс» может быть организовано «наблюдателем, который себя к данному виду вроде бы не относит, а потому может рассматривать происходящее с чисто научным интересом — не сопереживать, регистрировать факты». Это определение возможности изучения «страдания» дано не академическим психологом, а литературоведом Г. Чхарташвили.

В анализе посттравматической ситуации личности, автором представлен опыт переживания и преодоления кризисных событий жизненного пути. Процесс преодоления изучен посредством вхождения в психологическую экспериментальную лабораторию А.И. Солженицына, записанного автором в повести «Один день Ивана Денисовича». Перед ученым-исследователем встает проблема проникновения в область человеческих страданий. Насколько это возможно? Нельзя не согласиться с точкой зрения, высказанной Г. Чхарташвили, который писал, что изучение душевных страданий может быть организовано «наблюдателем, который себя к данному виду вроде бы не относит, а потому может рассматривать происходящее с чисто научным интересом — не сопереживать, регистрировать факты» [22, с. 17]. Применяя иллюстрированный анализ человеческого страдания, Л.А. Пергаменщик предлагает «войти» в экспериментальную лабораторию писателя для изучения человеческих страданий. Писатель каким-то образом встраивается в человеческое поведение, «видит», чувствует, сопереживает и раскрывает механизмы страдания и преодоления, победы или поражения. В тексте писателя прослеживается механизм «активного эмоционально-волевого отношения к внутренней определенности человека» [2, с. 96]. Лаборатория писателя подробно проанализирована в работе «Автор и герой в эстетической деятельности» [2] М.М. Бахтиным, чьи тексты выходят далеко за пределы эстетики и для многих психологов, изучающих феномены «страдания», «переживания», «диалога», стали настольными книгами. В данном ключе автор анализирует последние публикации Л. С. Выготского, в которых он настаивал на введении категории "переживание" в психологическую науку. Признаки переживания: индивидуальность, ситуативность, интенциональность. Использование категории переживания позволяет рассматривать человека в единстве личностных и средовых моментов и свидетельствовать (судить) о характере отношения человека к фрагменту действительности. Обсуждаются причины неудачи проекта по обоснованию и использованию категории "переживание" (А. Н. Леонтьев, Д. Б. Эльконин, Л. И. Божович, Ф. Е. Василюк) и возможности его реализации в современной психологии. Акцент сделан на необходимости взять на вооружение методологию постмодернизма. Подчеркивается, что личность важно изучать в целостности; человек уникален, поэтому анализ отдельных случаев не менее оправдан, чем статистическое обобщение; переживание человеком мира и себя в мире являются главной психологической индивидуальной реальностью.