Глава 2

Ближе к полудню переселенцы подъехали к небольшому натухаевскому селу. Глава семейства остановил арбу на краю селения и пешком отправился к князю.

- Меня зовут Жангур, - сказал приезжий, - я из хатукаевцев, свободный крестьянин. Когда-то один из моих предков на поединке убил своего противника. С тех пор пролилось много крови. Сейчас я остался один, но у меня малолетние дети. Я хочу их вырастить. Ищу твоего покровительства с условием, что мои дети останутся свободными.

У князя было небольшое селение, и он быстро сообразил, что для него это весьма выгодная сделка. Он тут же пригласил одного из наиболее уважаемых стариков и объявил условия проживания. Затем Жангур рассказал, что неподалеку нашел раненого человека. Кто он ему неизвестно, но, если не найдутся друзья или родственники, он останется под его опекой до выздоровления.

Князь одобрил решение Жангура и отвел ему место для подворья. Селяне, следуя старинному адыгскому обычаю, собрались и в два-три дня построили дом для новых соседей. Поначалу Жангур часто ловил на себе сочувствующие взгляды, иногда даже неодобрительные, но молчал, не вдаваясь в объяснения. Но вскоре трудолюбивый и спокойно-молчаливый адыг, как говорится, пришелся ко двору. Жена его, Сатаней, тоже быстро поладила с соседками. Только вот детям пришлось трудно, особенно старшему сыну, но и он, после нескольких синяков, среди местных мальчишек стал своим, заняв подобающее ему место.

Тем временем Жангур присматривался к местному укладу и обычаям. Доля переселенца всегда была не простой, надо было неукоснительно соблюдать местные порядки и традиции. Ошибиться нельзя, всегда найдется любитель позлословить. Приезжий обычно на протяжении всей жизни оставался чужим. Ему не дозволялось и десятой доли того, что простилось бы местному, каким бы уважением он ни пользовался. Князь селения оказался сторонником союза с турками. К нему часто приезжали из Анапы турецкие вельможи. Но Жангуру было не до политики. Добровольно став дворовым князя, он отказался от имущества и собственного мнения. Теперь за него все решал князь. По сути, он превратился в крепостного - унаута.

Как только было заключено соглашение с князем, Жангур нашел местную целительницу. Она осмотрела раны Машуко, принесла мази и отвары целебных трав, но предупредила, что больной еще долго может не очнуться. Так и случилось. Рана под ключицей заживала хорошо, кровавое пятно на затылке рассосалось, но больной все еще не приходил в себя.

Жангур был терпелив. Он знал, на что шел, для него было главным сохранить семью и вырастить детей. Кроме того, у него на руках раненый, которого он обязан был выходить. Днем хатукаевец трудился в хозяйстве князя, а ночами сидел возле раненого. У адыгов не полагалось оставлять больного ночами одного. Обычно у постели собирались друзья, соседи и развлекали его сказками, рассказами, песнями. Ни у Машуко, ни у Жангура не было друзей в этом селении, и, тем не менее, комната, где находился Машуко, не оставалась пустой. Приходили не только соседи Жангура и не только ради больного. Многим хотелось познакомиться с новым селянином, узнать о тех местах и людях, откуда он пришел. Прослышав, о раненом молодом человеке, сюда стала собираться молодежь. Парни и девушки до самого утра просиживали в кунацкой Жангура.

Машуко пришел в себя поздним вечером. При слабом свете лучины, он увидел сидящего рядом мужчину, потом услышал голос. Машуко повел глазами, но никого рядом с ним не увидел. Оказалось, что мужчина разговаривал с ним или сам с собой, но больной не мог уловить смысл его слов. Парень попытался пошевелить затекшими членами. Мужчина, обрадовано вскочил:

- Слава богам, ты пришел в себя! Я уже думал, что ты никогда не проснешься. Как ты себя чувствуешь?

Машуко пошевелился.

- Хорошо, - ответил он, едва слышно, и кашлянул, но голос громче не стал, - рука что-то не хочет слушаться. Что со мной?

Жангур рассказал все, что знал, как его нашли и, что произошло дальше. Машуко слушал его и ничего не мог вспомнить. Жангур спросил, как его зовут. Машуко напрягся, мучительно пытаясь вспомнить. Откуда-то из глубин тела возникла боль:

- Машуко, мое имя, - выдохнул он, и снова темнота окутала сознание.

В следующий раз он проснулся поздним утром. Полежал, вспоминая вечернее происшествие, но, кроме того, что о чем-то разговаривал с коренастым мужчиной, ничего вспомнить не смог. Кажется, мужчина назвал свое имя.

Машуко попытался встать. Это оказалось не так трудно. Правая рука слушалась плохо, болело под ключицей, но в остальном он чувствовал себя хорошо. И Машуко поднялся, но закружилась голова, и задрожали ноги. Он оперся о стену, постоял, пока прошла дрожь, накинул бешмет и двинулся к выходу. На дворе стояла глубокая осень, но день был теплый.

Здесь, недалеко от Черного моря, климат мягок, даже зимой редко бывают морозы. Машуко остановился, опершись о дверной косяк. От яркого света прищурился, бледные губы тронула легкая улыбка. Во дворе играли дети, копошились куры. Мимо кунацкой прошла стройная молодая женщина с кумганом. Машуко будто вернулся в давно забытое детство. У стены лежал большой камень. Он присел на него и привалился к стене. Головокружение прошло, но оставалась какая-то тяжесть. Он подставил лицо солнцу и, наслаждаясь теплом, прикрыл глаза.

Машуко не заметил, как задремал и очнулся оттого, что кто-то тряс его за колено и открыл глаза. Перед ним стояли маленькая девочка и мальчик, года на два старше ее. Увидев, что он открыл глаза, девочка, продолжая трясти, спросила:

- Ты кто?

Машуко хотел ответить, но запнулся, не зная, что сказать. Снова появилась боль, и он промолчал, виновато улыбаясь ребенку. Старший мальчик солидно спросил:

- Ты уже выздоровел? – Машуко кивнул. Мальчик повернулся к сестре, - не тряси его. Я пойду нане скажу, - и в перевалку, по-взрослому не спеша, направился к дому, но его солидности хватило всего лишь на несколько шагов, и он побежал.

Из дома вышла женщина, которую он недавно видел, и быстрым шагом подошла к нему. За нею, теперь уже не торопясь, шел мальчик. Машуко, как и было положено по адыгскому обычаю, встал навстречу женщине. Она запротестовала и заставила его сесть. В радостном волнении, она причитала, сетуя, что он встал и один, без чужой помощи, вышел во двор. Она тут же принесла овечью шкуру и постелила на камень. Машуко будто во сне наблюдал за происходящим. Он все понимал, но никого не узнавал, и ему казалось, что его самого здесь нет.

Женщина вернулась со столиком в руках. Вслед за ней мальчик принес кумган. Пока Машуко умывался, женщина накрыла столик. Горячий бульон издавал аппетитный запах. Машуко охватило острое чувство голода, но набрасываться на еду не стал, ел степенно, не торопясь. А женщина, в это время прибрала у него в комнате. Насытившись, он помыл руки, и устало прикрыл глаза.

Снова и снова он пытался вспомнить и понять, что же с ним произошло. Что же было до того, как его ранили? Здесь была черная завеса, и никак он не мог через нее пробиться. Все попытки кончались нестерпимой головной болью. Наконец, он все понял. Он же умер. Разве кто-нибудь знает, что происходит после смерти? Значит, никто не может знать, что было в прежней жизни. Сделав такой вывод, Машуко немного успокоился и задремал.

К вечеру, весть о том, что больной в доме Жангура пришел в себя, разнеслась по всему селу. Эта новость взбудоражила молодежь. Машуко был молод и статен, лицом чист и кто-то уже видел в нем возможного жениха, другие – нового друга. И вот, наконец, всем представилась возможность утолить свое любопытство. В селении, где не так много развлечений, новый человек, это выдающееся событие.

Вечером в кунацкой Жангура стали собираться люди. Жангур попросил гостей и тех, кто постарше, чтобы к Машуко не особенно приставали с расспросами, ведь он все еще болен. Небольшая комната с трудом вместила всех желающих увидеть очнувшегося парня. Гости вели себя непринужденно и весело, стараясь вовлечь в общее веселье и Машуко. Но тот, скромно улыбаясь, отмалчивался. Он прекрасно знал, как должен вести себя мужчина и держал себя соответствующе достойно. Но скопление людей и монотонный шум с самого начала подействовали на него удручающе. На глаза вновь упала туманная пелена, и голоса уже слышались издалека. Но в суматохе и при неярком свете лучины никто не заметил его состояния.

Гости расходились далеко за полночь. Машуко вместе с хозяином вышел проводить их. Один из них, уже прощаясь, вдруг спросил:

- И все же, Машуко, из каких ты краев будешь, не могу определить по говору?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Машуко, решивший было, что здесь никаких вопросов не задают, растерянно ответил:

- А разве умерший может знать, что было при жизни?

Теперь, растерялся собеседник и, не зная, как отнестись к его словам, быстро распрощался. Машуко все же понял, что его ответ привел в замешательство парня и, уже лежа в постели, долго пытался понять почему. И снова его попытка кончилась головной болью и обмороком.

На утро он вспомнил, что приходило много людей проведать его, и больше ничего память не сохранила. Однако его слова, сказанные накануне, имели некоторые последствия.

Днем вместе с Жангуром, к Машуко вошли несколько мужчин. После взаимных приветствий, справившись о здоровье, они повели чинную беседу о повседневных делах. Больной свободно участвовал в разговоре. К удивлению гостей, он выказал глубокие знания в коневодстве, садоводстве и во всем, что касалось крестьянской жизни.

Несколько напряженный в начале беседы Жангур, считая разговоры о странностях его гостя преувеличением, спросил:

- Машуко, ты не устал? Ведь и вчера тебе не дали отдохнуть.

- От чего же мне устать, - удивился Машуко, - пришли люди, справились о здоровье и ушли. Нет, я вовсе не устал и выспался хорошо.

Один из приятелей Жангура, заметив его замешательство, быстро спросил:

- Машуко, по всему видно, что ты человек бывалый, расскажи нам, в каких краях приходилось бывать, что видел. У нас не часто появляются такие люди.

В глазах Машуко отразилось недоумение:

- Я нигде не бывал. Я только вчера проснулся в комнате у Жангура.

- Но ведь тебе лет двадцать пять, не меньше, - мужчина улыбнулся, - Ты же где-то жил все это время?

Парень растерялся, и вопрошающе посмотрел на Жангура. И вновь лицо его перекосилось от боли. Он попытался что-то сказать, губы задрожали, и он потерял сознание.

Мужчины, уложив его в постель, некоторое время, сочувственно молчали. Наконец, старший сказал:

- Наверное, удар о камень вышиб ему память. Непонятно только, как такой разумный человек, вовремя не заметил ослабленную подпругу.

Жангур помолчал и обвел всех внимательным взглядом и, решившись, сказал:

- В нескольких шагах от оврага, где я нашел его, лежала волчья шкура, а подпруга седла не ослаблена, а была надрезана. Тот, кто сделал это, не посмел, вызвать его на честный поединок. Поэтому, я думаю, что Машуко человек честный и достойный.

Жангур, еще не совсем уверенный в своих собеседниках, не сказал, что одного из спутников Машуко он видел накануне, вечером. Мало ли, что может произойти в будущем, а он здесь человек новый, к тому же бесправный.

- Что ж, будем надеяться, что Тхашхо – Великий бог не оставит его своей милостью и вернет ему память, - продолжал Жангур, - иначе, я не представляю, как он будет жить. Надо будет присматривать за ним и всех предупредить, чтобы внимательнее были к нему, а, то вы знаете, какая у нас молодежь, не дай бог попасть им на язык. А ему, видно, волноваться нельзя. Приятели еще недолго беседовали и, попрощавшись с Жангуром, разошлись.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Через неделю Машуко, почувствовав себя здоровым, стал помогать Жангуру по хозяйству. Собственно у того не было своего хозяйства, и они работали на князя. Князь, получив задарма еще одного работника, делал вид, что ничего не замечает.

Машуко прижился в семье Жангура, считая его за брата. Дети обожали добродушного гостя. Старший сын Жангура, Жамбот, входил уже впору юношества. Спокойный и такой же рассудительный, как и отец, он обещал стать достойным сыном своего отца. Он вдумчиво и упорно постигал мужские навыки. Машуко помогал ему овладеть стрельбой из лука. Оставаясь один, он коротал время, вырезая из дерева разные безделушки для дочки Жангура. Однажды Жамбот показал ему родовую тамгу. Незатейливый узор чем-то привлек Машуко и, между делом, он вырезал его из дуба, правда, в миниатюре. Жамботу понравилась тамга*², и он повесил ее себе на шею вместо амулета. Пришлось вырезать такие же амулеты и другим детям.

Долгими зимними вечерами мужчины вели неторопливые беседы. Жангур рассказывал о трагической судьбе своего рода, большую часть которого за три поколения унесла кровная месть. Он, понимая, что этот закон приносит только горе, сетовал, что не может исполнить свой долг ради продолжения рода. И все же Жангур был мудрым человеком.

Он объяснил, что Машуко заблуждается, считая себя умершим. Рассказал, как и где он его нашел и, что за этим последовало. Машуко трудно было свыкнуться с мыслю, что он потерял память. По трезвому размышлению это было очевидно, и он непрестанно пытался, что-нибудь вспомнить, отчего, стороннему наблюдателю казалось, что он не от мира сего. Он жил словно в тумане.

Однажды Машуко с Жангуром отправились в лес за дровами. Оба немногословные, они прекрасно ладили друг с другом. К полудню, нагрузив арбу сушняком, они тронулись в обратный путь. На княжеской усадьбе они застали оживленную беготню дворни. Оказалось, к Аслан-гирею приехал гость из Анапы, какой-то толстый турок. По этому случаю, у князя собрались его уорки. Готовилось большое пиршество и веселье, так как дорогой гость, якобы очень любит адыгские танцы. На это торжество была приглашена молодежь из всего селения.

Жангур отнесся к этим новостям равнодушно и предложил Машуко:

- Иди домой, отдыхай. Я сам разгружу. Приду, наверное, поздно, раз тут такое дело.

Но Машуко отказался:

- Помогу разгрузить и пойду.

Князь, подчеркивая дружеское расположение к турку, принимал его в большом доме. Перед застольем князь решил подарить гостю коня и предложил выбрать из табуна любого скакуна. Гость принял предложение с радостью, и вся компания оседлала коней. По дороге князь показывал свое хозяйство, выхваляясь богатством. Алчный взгляд турка не упускал ничего. Вдруг он заметил Машуко, несущего бревно. Заплывшие жиром глаза налились кровью. Он узнал в нем свидетеля своего давнего позора на лесной дороге. Машуко опустил бревно и развернулся. Равнодушный, пустой взгляд скользнул по жирному лицу.

- Кто этот человек, - спросил турок, - я его раньше не видел.

- Мой новый работник, - деланно-равнодушно произнес князь.

В затуманенном мозгу Машуко встрепенулась тревога. Только что услышанные слова о том, что он работник князя возбудили в парне гнев.

Ведь он помогал своему другу, и князь не имел права так говорить. Машуко

схватился за кинжал и рванулся к Аслан-гирею. Казалось, что уже ничто не могло спасти того, но провидение было на стороне князя. В двух шагах от него у нападающего подогнулись ноги, тело обмякло и, он рухнул перед всадниками без чувств.

- Поехали, Селим - эфенди,- спокойно произнес князь, скрывая радость от минувшей опасности, - этот парень со странностями, он немножко не в себе.

Селим – эфенди был в шоке от снисходительности князя.

- Неужели, князь, ты оставишь это без последствий? Негодяя надо наказать, чтобы другим неповадно было, - турок брызгал слюной.

«Вот тогда точно не отделаешься испугом, жирный дурак», - подумал князь, а вслух добродушно сказал:

- Наказывать его ни к чему. Он болен. Придет в себя и завтра все забудет, - закаленный в интригах князь внешне был спокоен, но в душу его закрался страх: «Видно парень этот не так прост, - думал он, - как скор он и горяч, никто не успел и глазом моргнуть. Надо будет, что-то придумать и разобраться с ним».

Селим бей лихорадочно искал способ, чтобы утолить жажду мести. Но ни турок, ни князь не подозревали, что есть еще один человек, смертельно боявшийся Машуко и готовый на все, чтобы извести его.

Один из сопровождавших Селим бея, был адыгский искатель приключений, недавно поступивший к нему на службу. Зная о мужестве и стойкости адыгов, Селим бей с радостью нанял его. В самое короткое время они нашли общий язык. И теперь он был самым доверенным советником и другом Селим бея. Это был Залим. Как только он увидел Машуко, тут же постарался затеряться в толпе всадников и наблюдал поодаль за происходящим. Однако, Жангур, заметил его, но виду не подал.

Таким образом, благородное желание помочь другу, обернулось для Машуко смертельной опасностью. Судьба объединила трех волков против одного больного человека.

Когда всадники скрылись, Жангур взял Машуко на руки и отнес домой. Дворовые люди, ставшие свидетелями возмутительной несправедливости, проводили их удрученными взглядами. Никем не оспоренное заявление князя при свидетелях о принадлежности Машуко его двору, по адыгским обычаям приобретала законную силу.

По пути к табуну, Селим бей думал о том, как вернуть разговор к неприятному происшествию так, чтобы не обидеть князя, но тот говорил только о лошадях и остановить его было невозможно. Их свита, чтобы не мешать господам, приотстала и обсуждала случившееся. И здесь слуге турка, бывшему спутнику Машуко, повезло больше. Исподволь, не возбуждая подозрений, он узнал все, что ему было нужно. Вызнав, что Машуко в селение привез Жангур, он вспомнил его и похвалил себя, что сумел вовремя смешаться с толпой. Но опасность возросла. Его могли узнать уже двое, и он не сомневался, что прощения за совершенную подлость ему не будет.

Извращенный ум предателя, продавшего свою родину, как и свою честь, быстро подсказал решение. Было подозрительно, что Селим бей так настойчиво желал наказания Машуко. Кроме того, он впервые видел, чтобы турок гневался из-за неприятностей другого человека. И вдруг его осенило. Сопоставив некоторые факты, он пришел к выводу, что Селим бей не кто иной, как тот самый турок, который, ползая, молил когда-то адыгов о пощаде. Об этом случае в селении Машуко знали все от мала до велика.

Выбрав удобный момент, пока табунщики ловили, выбранного коня, ренегат сказал Селим бею:

- Уважаемый Селим бей, я думаю нельзя оставить безнаказанным этого полоумного, ведь должен он ответить за те унижения, которые вы перенесли. - он ликовал, увидев как побледнел Селим бей, - Они не должны были так обращаться с таким уважаемым человеком, как вы. Я сам слышал, как Машуко рассказывал об этом. Наверное, он многое преувеличил, но, согласитесь, суть от этого не меняется.

Где-то в душе Селим бей надеялся, что о его позоре никто никогда не узнает, тем более что своих спутников, свидетелей его унижения, он убил недалеко от Анапы, когда надобность в них отпала. Теперь оказалось, что свидетели есть - даже двое. Хорошо, что один пока на его стороне.

- Что же делать, князь даже не хочет слышать о наказании, - упавшим голосом, еле слышно, проговорил турок.

- Князь еще мало знает об этом человеке. За оскорбление, полученное сегодня, он будет мстить до последнего вздоха, пока не добьется своего. Сделайте доброе дело, выручите своего друга в благодарность за щедрый подарок, купите у него Машуко. Но нужно купить не только его, но и всю семью. У них есть хорошенькие дети.

Селим бей восхищенно слушал, радуясь, что ему повезло найти такого помощника. Он уже составлял план действий. Они понимали друг друга с полуслова. Им понадобилось всего несколько минут, чтобы уточнить некоторые детали.

Тем временем, Жангур хлопотал возле Машуко, пытаясь привести его в чувство. Это было необходимо. Жангур подозревал, что князь захочет завершить начатое, и будет всячески преследовать Машуко, чтобы сохранить лицо перед гостями. Кроме того, у них появились и другие враги, он имел в виду гостей князя, и не известно, кто из них более опасен. Надо было скрыться, хотя бы на пару дней, пока гости не уедут.

Короткий зимний день быстро исчезал в сумерках, когда Машуко очнулся. И, как бывало в таких случаях, он забыл все то, что с ним произошло. Он только догадывался, что снова его настиг обморок и, пересиливая смущение, оттого что стал обузой для людей, у которых и без него хватало забот, спросил:

- Что произошло на этот раз?

- Потом объясню, - ответил Жангур, - сейчас нет времени. Нам надо покинуть это село.

Машуко, как и любой адыг, не стал расспрашивать друга. Собрались быстро и, как только селение погрузилось в темноту, они покинули его.

Двор князя был освещен факелами, готовились к играм и танцам в честь дорогого гостя. В большом доме и в кунацкой началось застолье. На почетном месте, за отдельным столиком сидели князь и Селим бей. Еще два столика занимали наиболее приближенные князя и Селим бея. Пили хмельную бузу из роговых кружек. Хозяин и гость обменивались тостами, восхваляя друг друга. Когда Селим бей ощутил, что хмель начинает ударять в голову, он решил приступить к своему плану, вполне уверенный, что он удастся.

Селим бей не первый раз приезжал к князю. У них были обоим выгодные деловые отношения. Турок покупал девушек у князя.

Морально – этические нормы адыгского общества предусматривали безусловное уважение к женщине, не взирая на ее положение и возраст, как к матери и воспитателю будущих поколений. Любое неуважение к женщине имело общественный резонанс, оскорбление каралось изгнанием или даже смертью виновного.

Однако продажа девушек не считалось зазорным у адыгов, при добровольном согласии родителей. Они знали, что их покупают не для тяжелой работы. Слава об адыгских женщинах ходила по всему окружающему миру за их красоту и добродетели, и каждый влиятельный и имущий мужчина мечтал иметь черкешенку или женой, или наложницей. Проданная девушка не слишком горевала. Всегда был весомый шанс занять высокое положение и обрести счастье. О том, что это не всем удается, речи не было.

Селим бей промышлял, поставкой девушек в турецкие гаремы и не было секрета о цели его приезда.

- Уважаемый Аслан-гирей, - начал он, - сегодня ты сделал для меня великий подарок и я хочу тебя отблагодарить. Один из моих людей очень хорошо знает твоего холопа, что набросился на тебя сегодня. Он очень опасный человек и не остановится, пока не достигнет своей цели. Да, он болен, но болен тем, что ему в голову приходят опасные, даже преступные мысли. Он ведь не из этих мест и вы, наверное, плохо знаете его. Он должник моему человеку, но он принадлежит тебе. Я хочу, чтобы холоп, посмевший поднять на тебя руку, получил заслуженное наказание и готов купить его для своего человека за хорошую цену.

Аслан-гирей задумался. Хитроумный ход, который он сделал сегодня против Машуко, его подданные могли принять, поскольку, протестов не было, но скорую продажу объяснить было невозможно. Аслан-гирей был князь, но не считаться с общественным мнением, он не смел.

- Уважаемый Селим бей. Для тебя мне ничего не жалко, но это невозможно. Если я продам его, все решат, что я испугался последствий сегодняшнего случая, - князь, с искренним сожалением, покачал головой, - извини за мой отказ.

Селим бей предвидел и был готов к такому ответу.

- Дорогой князь, зачем же нам объявлять об этом всем. Я готов купить и семью, в которой он живет. Говорят у них хорошенькие дети. Ночью наши с тобой люди, увезут их без шума, и все решат, что они сбежали. Вот и вся проблема.

- Что ж, это другое дело, - соглашаясь, сказал князь и поднял кружку. В разгар танцев князь вывел гостя во двор, стараясь не привлекать внимания. Это были смотрины для Селим бея. Он указывал на понравившихся девушек князю с тем, чтобы тот организовал согласие родителей. Когда с этим было покончено, они уединились, и продавец получил увесистый кошель золота. Адыги все решения и договоры скрепляли словом. К золоту особого интереса не проявляли, но князь часто общаясь с турками, знал его цену в окружающем мире. Селим бей позвал Залима, своего сообщника, и тот во главе нескольких доверенных лиц князя, отправился к дому Жангура.

В суматохе веселья и танцев, никто не обратил внимания на всадников. Дом Жангура располагался недалеко от усадьбы князя на восточной окраине селения. Залим, не первый раз занимался подобными делами и потому, они без особого труда и без единого звука, умыкнули женщину и детей. Завернув их в бурки, похитители умчались в сторону Анапы. Залим был недоволен, что не застал мужчин и, опасаясь погони, послал гонца к Селим бею. Князь велел тайно разузнать, где находятся Жангур и Машуко, но никто не видел их после разгрузки дров.

В лесной чаще горел небольшой костер. Двое мужчин в смушковых шапках, завернувшись в бурки, сидели, изредка перебрасываясь короткими фразами. Была уже полночь, но тяжелые думы не давали им спать. Наконец, один из них встал и нервно прошелся вокруг костра, подбросил хворосту. Огонь, получив новую пищу, вспыхнул, высоко брызнув искрами.

- Не знаю, правильно ли мы поступили, сбежав в лес, но душа у меня не на месте. Что-то будет, я знаю. Сегодня не наш день. Будем надеяться, что Тха поможет нам, - помолчав, добавил, - Не надо было тебе хвататься за кинжал. Твоим оружием могло быть слово. Тогда и я смог бы тебе помочь. Но видимо болезнь помутила твой разум. И откуда такая прыть?- удивленно замолчал и неожиданно, горестно засмеялся, - видел бы ты лицо князя, когда он понял, что ты далеко не ручной ягненок.

Машуко, удрученный новым приступом, молчал. Его раздирало раскаяние, но он снова ничего не помнил, о происшествии знал со слов Жангура.

После долгого молчания, приняв решение, он сказал:

- Мне жаль, что так случилось Жангур. Ты возишься со мной как старший брат, а я приношу тебе только неприятности. Ты не должен из-за меня страдать. Оставь меня здесь и возвращайся к семье.

- Я не думал тебя упрекать Машуко. Выбрось эти мысли из головы. Я выполняю свои обязанности, и ни один человек не сможет обвинить меня в малодушии. Пару дней мы здесь пробудем, а потом я потихонечку проберусь домой и узнаю новости. Тогда и решим, что делать дальше.

Когда через два дня Жангур, вернувшись, не нашел в доме свою семью, сердце его дрогнуло, будто остановилось, и кровь отхлынула к кончикам пальцев. Он лихорадочно искал их во всех уголках подворья, надеясь, что они где-то прячутся, но в глубине души знал, что случилась беда, и он здесь никого не найдет. Кинулся во двор к князю. Может, жену позвали помочь, с гостями у господ хлопот много. На полпути встретил мальчишек, играющих в кости, и спросил о своих детях.

- Мы не знаем, - сказал мальчик, друживший со старшим сыном,- я и вчера, и сегодня заходил к вам, но никого не было дома.

Поиски Жангура ни к чему не привели. Никто в селе не знал, что случилось с его семьей. С разбитым сердцем он вернулся в лес. Машуко, увидев посеревшее лицо друга с потухшими глазами, понял, что произошло что-то ужасное.

- Пропала моя семья. Я никого не нашел, и никто не знает где они. Думаю, что без князя и этого жирного турка не обошлось. Никто ничего не видел, - Жангур в отчаянии обхватил голову руками, - Что делать? Ради них я все отдал князю, у меня нет даже коня.

- Жангур, - Машуко положил ему руку на плечо, - ты говорил, что у меня есть конь. Сбруя в доме. Возьми их и скачи в сторону Анапы. Если их украли, то отвезли только туда. Я добуду коня и присоединюсь к тебе, не теряй время.

Жангур, вскинув голову, некоторое время размышлял. Постепенно в его глазах засветился прежний стальной блеск.

- Спасибо, брат. Ты спас меня, но послушай. Я не смог бы найти лучшего спутника и товарища. Но ты болен, а это опасно. В самый неподходящий момент у тебя может случиться приступ. Не обижайся, но этим делом я займусь один, - Жангур помедлил. - Я должен тебя предупредить. Один из спутников турка замешан в несчастье, что случилось с тобой. Я видел его накануне вечером на вашей стоянке. Опасайся его. Он узнал тебя. И еще. Машуко, я думаю, тебе надо изображать тихое помешательство, пока не выздоровеешь. Не горячись, не горячись. Умереть с честью не сложно. Сложнее победить, наказать обидчиков, а для этого не помешает немного ума и хитрости. Старайся избегать душевных волнений, думаю, так будет лучше. Ну, вот и все,- Жангур встал и обнял Машуко, - пусть Тха защитит нас и поможет, и, если он пожелает, мы еще свидимся.

У князя продолжалось гулянье. Селим бей был доволен, предвкушая выгодную сделку. Все складывалось, как нельзя лучше. Он мог покрыть потери от неудачного летнего похода. Лишь немного омрачало алчную душу исчезновение Машуко, но в селении было спокойно, никто не знал о пропаже семьи Жангура и не поднимал тревоги. Время играло на руку Селим бею. Теперь уже даже бешенный Машуко ничего не смог бы поделать.

В хмельном угаре легко растворялись тревожные мысли, и полоумный калека уже не казался таким страшным. Князь разделял мысли турка, но когда ему сказали, что исчезла целая семья, опасаясь возбудить лишние подозрения, развил бурную деятельность. Интриган, изображая, то возмущение, то душевную боль, отправил на поиски несколько групп всадников в разные стороны, но они не смогли обнаружить даже следов пропавших.

Когда последняя группа вернулась ни с чем, Аслан-гирею доложили, что его спрашивают два всадника. Это были Жангур и свидетель договора с князем. Старец выехал вперед и, не спешиваясь, объявил князю, что договор между ним и Жангуром расторгнут, поскольку тот не выполнил своих обязательств по защите семьи Жангура. И поэтому он обязан вернуть последнему имущество, взятое по договору. А Жангур свободен от каких-либо обязательств перед князем, более того, считает Аслан-гирея своим должником за пропажу семьи и оставляет за собой право в любое время истребовать долг.

Убедившись, что князь все понял, всадники спокойно выехали со двора. Из селения Жангур уехал один и больше о нем никто не слышал. Ходили слухи, что его видели в Анапе, но в село он больше не вернулся. Скоро о нем забыли. Селим бей долгое время не приезжал к князю, опасаясь за свою жизнь. В горах, близ Анапы появился жестокий абрек, не щадя уничтожавший турок.

После отъезда Жангура у Машуко случился жар. Он метался в горячечном бреду, не понимая, что с ним и, где он находится. Непонятные видения сменялись в воспаленном воображении. Особенно часто он видел мальчика, размахивающего плетью на поле боя. Машуко очнувшись, даже мог представить лицо мальчика. Оно казалось ему очень знакомым, но что-то мешало вспомнить кто это. Но и оно вскоре стерлось из памяти.

В селение Машуко вернулся исхудавший, с трудом переставляя ноги. В нем невозможно было узнать прежнего статного, улыбчивого парня, каким он был всего неделю назад. Облик его разительно изменился. Сгорбленная спина, ранняя седина, посеребрившая небритые щеки и потухший взгляд состарили его, вызывая жалость, встречающихся ему сельчан. Он не следовал совету Жангура. Обвиняя себя в несчастьях приютившей его семьи, и в отчаянии, не находя выхода, сознание его помутилось.

Жил он в доме Жангура. Князь не обращал на него внимания, словно забыв о его существовании. По утрам он выходил во двор и находил себе занятие, помогая каждому, кто попадался на глаза. Что ни поручали, исполнял аккуратно. Он перестал говорить, отвечая на все вопросы печальной улыбкой. Его жалели, сочувствуя его беде, даже мальчишки, обычно жестокие к убогим, дружили с ним, а сердобольные соседи подкармливали.

Весной его приставили к стаду, в помощь пастухам. Когда в горах сошел снег, стали собираться на горные выпаса. Машуко дали старую клячу. Он радовался ей как малый ребенок и, жалея, больше водил за повод, чем ездил на ней. Лето он провел в горах. Телом окреп, но о себе так ничего и не вспомнил.