Глава 5

Машуко давно не общался с людьми. Поначалу он прятался от них, потом и надобности не было. Шли годы, он все больше дичал. Однажды, разведя огонь в пещере, он обратил внимание, как тени заиграли на стене. Они, будто живые, перемещались, рисуя причудливые фигуры. Он заворожено наблюдал за этой картиной и вдруг заговорил с ними. Он не сразу спохватился, но, осознав, что разговаривает сам с собой, впал в уныние. Тем не менее, в последующем это повторялось не раз, и такие беседы вошли в привычку. Иногда ему казалось, что на свете кроме него людей не осталось. Но наступала весна, и долина наполнялась непривычным шумом. Это люди, о которых он стал забывать, гнали скот на высокогорные пастбища.

И вот нынешней весной он вдруг затосковал. Ему захотелось быть в кругу скотоводов, которые, смеясь веселым байкам своего товарища, проезжали мимо опушки, где он проверял свои снасти. Однако выйти к людям он не решился. С каждым днем тоска становилась все острее. Он с трудом заставлял себя выйти из пещеры. Часами сидел, уставившись в одну точку. Думал о своей исковерканной судьбе и не мог вспомнить ничего отрадного. От того становилось еще тоскливее и желание выйти из своего убежища пропадало совсем. Ему казалось, что в этом мире он чужой.

Нехотя отправлялся на свой ежедневный промысел, но радости от удачной охоты уже не было. Он все чаще оказывался возле кошар или стад овец, коров, лошадей, там, где можно было увидеть людей. Из леса не выходил, ни с кем не заговаривал, но часами наблюдал за чужой жизнью и вконец разбитый возвращался в свою берлогу. После таких походов он особенно остро чувствовал никчемность своей одинокой жизни. Он выглядел уже настоящим стариком. На лбу и вокруг глаз появилась паутина морщин. Он перестал бриться. Всколоченную бороду посеребрила седина.

К концу весны он ослабел так, что сил хватало только на самые необходимые действия. Далеко от пещеры он уже не ходил, чувствовал, что недолго осталось жить. Теплыми вечерами он поднимался несколько саженей выше грота, на уютную полянку, откуда можно было при свете дня видеть почти всю долину, а вечерами слушать жизнь в лесу.

Но вот однажды, в начале лета привычное течение жизни в долине изменилось. Уже смеркалось, и он собрался, было уже на ночлег, как вдруг из долины послышались крики, лязг железа, ржание лошадей. Это был набег. Машуко горестно вздохнул и отправился в пещеру.

Набеги случались нередко, но здесь на горных выпасах они были наиболее жестокими. Сюда приходили грабители из-за хребта, зная, что погоню собрать трудно, людей мало, а если перебить пастухов, то и преследовать некому. Дорога была одна вниз по ущелью, через селения на равнину. Пройти с награбленным там было почти невозможно. Скот угоняли по горным тропам, через перевалы к морю. Отбивали наиболее крепкие особи, которые могли выдержать нелегкий путь.

Он навсегда запомнил давнюю встречу с разбойниками и того, кто пустил в него стрелу: рваный шрам в предплечье напоминал ему об этом в ненастную погоду.

Из долины доносился гул копыт встревоженного стада. Завтра он пойдет туда и, может быть, сможет кому-нибудь помочь, хотя надежды на это было мало.

Утром, чуть свет, он поднялся и, прихватив тяжелый посох из толстой барбарисовой ветки, отправился в долину.

На лугу его встретил вороний пир. К несчастью его ожидания оправдались. Было несколько трупов. Один был зарублен шашкой, у другого была размозжена голова, третий застрелен из лука. Вокруг четвертого трава была истоптана копытами. На боку зияла огромная рана, голова окровавлена, но руки мертвой хваткой сжимали рогатину. Видимо, дорого отдал он свою жизнь. В нескольких шагах от него в землю воткнулась шашка, а еще дальше билась в агонии оседланная лошадь со вспоротым брюхом. В стороне от места схватки паслись несколько кобыл, некоторые с жеребятами. Жалобно мычали телята, потерявшие своих матерей.

Машуко взял шашку и ловким ударом прекратил мучения животного. Он собрал вещи, которые могли пригодиться, и стал сносить трупы к опушке леса, чтобы похоронить. Яму он вырыл не глубокую, но стоило это ему последних сил. Едва покончив с общей могилой, он без сил свалился под развесистой дикой грушей, одиноко стоящей у самого леса и задремал.

Но чуткий сон был прерван жалобным, с подвывом, лаем собаки. Он вскинулся, оглядываясь по сторонам. Шагах в двадцати высокая трава колыхнулась, погодя, показалась лохматая спина. Холодом обдало сердце, подумалось – медведь, но снова послышался лай. Машуко нащупал посох и встал. Теперь он видел, что собака что-то тащит. Осторожно он направился к ней. Собака почувствовала чужого и злобно ощерилась. Машуко догадался, что она тащит человека и, бросив палку, ласково заговорил с нею. Уговоры длились долго. Наконец, собака отступила в сторону, с надеждой глядя на человека.

То был мальчик без сознания, в лохмотьях обильно пропитанных кровью. Машуко осмотрел его, осторожно ощупывая. На бедре была рваная глубокая рана, видимо, он попал под коня. На голове кровоточил небольшой порез и большая шишка. Машуко, как мог, перевязал раны и поднял мальчика. Собака зарычала, но он, не обращая на нее внимания, понес раненого. Пес постоял, подумал и, вильнув хвостом, пошел за ним. Оставив парнишку под присмотром собаки, он снова вернулся на луг.

В отдалении на пригорке стоял большой шалаш пастухов, но людей там не оказалось. Вся утварь была разбросана. Несколько войлочных матов, медный котел и деревянные миски могли пригодиться, но особенно он обрадовался, когда нашел большой куль пшена.

Не мешкая, он перенес все это добро в лес в несколько ходок и надежно спрятал. Когда он вернулся в пещеру с раненым, было уже совсем темно. За день Машуко умаялся, но разогрел воды и обмыл раны мальчику, нашел чистую тряпицу и перевязал их. Долго ощупывал рану на бедре, наконец, принял какое-то решение. Накалил нож на костре и прижег ее, затем, полагая, что бедро может быть сломано, наложил шину.

С тех пор они зажили втроем. Мальчик не приходил в сознание, но был жив. Иногда он стонал, что-то бормотал. Человек и собака ревниво ухаживали за ним. Машуко забыл о своих недугах, ожил. Вспомнил все свои познания о полезных травах и снадобьях, готовил отвары, бульоны и терпеливо вливал их больному.

Еще несколько дней он отправлялся в долину. Несколько кинжалов, шашка, полная сбруя для верховой лошади и десяток стрел с железными наконечниками были его добычей. В балке, ближе к пещере, но в стороне от тропы, он огородил жердями небольшую поляну и загнал туда телят, жеребую кобылу и несколько овец.

Теперь забот у него было много. Забивал телят, сушил мясо впрок, заготавливал сено для кобылы, которая скоро должна была ожеребиться и еще нужно было ухаживать за больным.

Конечно, он уставал, но это не было ему в тягость. Исчезла тоска, кровь в жилах текла веселей. Он просыпался с ожиданием чего-то радостного на душе. Весь день проводил в хлопотах, уставал и был доволен, что день прошел с пользой. Забыл о бессоннице, но спал чутко, с нетерпением ожидая, когда очнется мальчик. Он не был знатоком в болезнях и не знал почему, но был уверен, что мальчик очнется и выздоровеет. Он молился об этом всем богам, каких знал и не знал.

И вот настал этот долгожданный день. С утра больной впервые подал голос. Он стонал и ворочался. Услышав стоны, Машуко заволновался и засеменил к больному, но мальчик еще не пришел в себя. «Наверное что-то снится», - подумал он и вернулся к прерванному занятию.

---------------------------------------

Лучи утреннего солнца ласково струились по долине, омывая своим теплом огромную поляну, покрытую зеленым ковром, буйно расцветающего разнотравья. С северо-запада, подковой, поляну ограждали высокие горы, крутые склоны которых были покрыты густым лесом. На юго-востоке тоже были горы, но они были далеко, за ручейком, пересекавшим долину. За редкими холмами, вдали, сплошной грядой тянулась в туманной дымке цепь снежных вершин.

Недалеко от опушки леса лежал огромный валун, неведомо откуда взявшийся на этой поляне. На нем росла небольшая сосна, оплетая его словно сетью, щупальцами своих корней. Прислонившись к гранитному исполину, будто прячась от леса, стояла небольшая хижина.

Послышался негромкий скрип, и открылась грубо тесаная дверь. На мгновение прекратилось щебетание птиц. Лань, пасшаяся невдалеке со своим детенышем, замерла в напряженном ожидании. Больше ничего не нарушило покой, но она, на всякий случай, сделала несколько шагов в сторону и продолжила пастись.

Из двери бесшумно вышел босой человек в набедренной повязке, прищурился на солнце. На лице появилась беззаботно - радостная улыбка. Он потянулся, играя крепкими мышцами. Человек был молод и силен. Густые темные волосы волнами падали на широкие плечи.

Юноша легко взобрался на валун, затем на сосну и стал внимательно осматривать округу, особенно долго северную часть, где пролегала тропа, ведущая в этот райский уголок. Не заметив никакой опасности, он также проворно спустился и стремительным бегом направился к ручью. Туда, где он падал с уступа, высотой в два человеческих роста, в тихую заводь. Он пробежал по узкому карнизу и встал под струи водопада. От ледяного потока перехватывало дыхание, но он лишь довольно урчал. Вдоволь потешив себя холодным душем, он нырнул в прозрачно-зеленую глубину. Вдруг он стал задыхаться и попытался вынырнуть, но глубина не отпускала его; руки и ноги, будто чужие, не хотели слушаться. Наконец, после мучительного напряжения, он достиг поверхности и судорожно задышал.

--------------------------------------------

Было темно и душно. Пахло дымом и прелой травой. Слышалось, как кто-то раздувал огонь, натужно кашляя и бормоча что-то под нос. Наконец, отблески разгорающегося костра осветили стены.

Это была небольшая пещера, состоящая из двух помещений, формой напоминающая пузырь, перетянутый посередине В глубине, укрытый выступом стены, на ложе из давно слежавшейся травы лежал исхудавший мальчик. Над ним нависал огромный лохматый пес. Высунув язык, он, часто дыша, неотрывно глядел на мальчика. Как только тот открыл глаза, пес лизнул ему лицо и, взвизгнув радостно виляя хвостом, убежал.

Недалеко от небольшого отверстия, служившего входом в пещеру, виднелась сгорбленная фигура. Неровный свет костра освещал сморщенное временем и невзгодами лицо старика с неопрятной седой бородой. Костер отнял у него много сил. Он немного отдышался, затем с легким стоном поднялся, взял глиняный чугунок со сколотым краем, налил воды и поставил на огонь. Пока грелась вода, он прошел к другой стене, на которой были развешены связки трав. Сорвал несколько пучков и бросил в чугунок. Пес подбежал к нему и, схватив за рукав, потянул вглубь пещеры. Машуко, семеня, пошел за ним.

Мальчик с затаенным страхом следил за перемещениями тени, принимавшей различные непонятные, причудливые формы, не понимая, что же это такое. Впрочем, непонятным было не только это, но и где он находится и, что с ним происходит. Только что он был на прекрасной поляне, а теперь….

Постепенно пришло ощущение боли, сперва – тупая, со звоном в голове, затем - саднящая во всем теле. Лоб холодила испарина. Мальчик с трудом высвободил руку из-под лохмотьев и вытер лоб. Он попытался вспомнить, что с ним произошло, но не успел. Покашливая, подошел старик с деревянной плошкой в руке. Присел возле больного. Увидев руку на лбу, довольно улыбнулся и неожиданно ясным голосом весело сказал:

- Очнулся? Вот и хорошо, теперь уже пойдешь на поправку. На вот, выпей. Это поможет, - и, подсунув руку под голову мальчика, приподнял его. Машуко, казавшийся мальчику стариком, терпеливо ждал пока тот мелкими глотками пил отвар. Отложив в сторону пустую плошку, он укутал больного и вернулся к костру.

Горячий отвар подействовал скоро, боль стала утихать, в груди потеплело, и мальчик незаметно задремал. И снова тот же сон. Но теперь он знал, что юноша, безмятежно любовавшийся игрой форели у водопада, он сам, и хижина на поляне – его дом, и все, что окружало его, тоже принадлежит ему. Странным и удивительным было то, что он видел все это со стороны, но ощущения были совершенно реальными. Однако насладиться ими он не успел, очнулся от шарканья старика.

В ноздри ударил довольно вкусный запах. Мальчик почувствовал нестерпимый голод. Старик поставил тарелку рядом, приподнял его, взбил повыше траву за его спиной и подал ему деревянную ложку.

- Поспал немножко? Ну, вот и хорошо. Скоро совсем поправишься. Бульон для этого первейшее снадобье. Ты молодой, тебе надо расти, а для этого нужно много есть. – Он говорил, совсем не ожидая ответа. Наверное, это была привычка. Не умолкая, он принес охапку свежей травы и устроил рядом новое ложе, накрыв его старой войлочной кошмой.

Тем временем тарелка опустела. Старик с трудом переместил мальчика на свежую подстилку, собрал слежавшуюся траву и вышел, посоветовав спать как можно больше. Тихо подошел пес и устроился рядом. Он вытянул передние лапы, положил на них голову и, преданно глядя на мальчика, умиротворенно засопел.

Боль в голове немного утихла, в животе была приятная тяжесть, но еда утомила его, и глаза закрылись без принуждения. Через мгновение послышалось глубокое размеренное дыхание.

Вернулся Машуко с охапкой дров. Проведал своего подопечного, поправил бурку и вышел, прихватив переметную суму. За ним попыталась пойти собака, но он приказал ей охранять хозяина, и она послушно вернулась в пещеру.

Над ущельем разгорался новый день. Не было ни единого облачка, но в густом орешнике, покрывавшем склоны небольшого оврага, было прохладно. Машуко, не спеша, стал спускаться по еле заметной тропе. По дну оврага сквозь нагромождения скатывающихся иногда со склонов камней, с тихим рокотом текла небольшая речка. Осторожно ступая по валунам, он перешел бурный поток и направился вниз по течению.

Тропа полого спускалась к долине. За выступом голой скалы она свернула и появилась буковая роща. Машуко вошел в нее и уверенно направился в нужное ему место.

Вскоре показалась небольшая поляна. На ней мирно паслась гнедая кобыла. Брюхо ее чуть не касалась земли. Машуко подошел к ней, потрепал за холку, внимательно осмотрел. Со дня на день она должна была ожеребиться. Он проверил загородку и направился дальше.

За рощей начинался кустарник. Он остановился, нашел свои приметы и пошел к каменным глыбам, выглядывавшим из порослей боярышника. Послышалось хлопанье крыльев. За трухлявым обломком дерева, покрытого мхом, запутавшись в силках, бился матерый тетерев. Машуко ловко высвободил его и небольшим кинжалом отсек голову. Подождав пока стечет кровь, спрятал добычу в сумку и продолжил обход своих снастей. Сегодня в силках больше ничего не было.

Назад Машуко шел по берегу речки. Шел осторожно, чтобы не поранить ноги об колючки черники и лесной малины, местами, густо покрывавшими берег. Скоро туесок в его руке уже был полон крупными, спелыми ягодами. Иногда он останавливался, любуясь форелью, игравшей в прозрачной зеленоватой воде. Потом он вдруг подхватывался и шел быстрым шагом, но недолго – ему все-таки было трудно подниматься в гору. У небольшого порога, где поток падал с уступа, он снова остановился.

Над уступом, недалеко от края, из воды выглядывал верх плетенного из лещины короба. Машуко нащупал в воде ветку и осторожно потянул снасть к берегу. Вдруг в коробе забурлило, из воды стала выпрыгивать рыба, но зауженный верх не давал ей уйти в речку. Машуко нарвал травы и, перекладывая ими, уложил рыбу в суму. С десяток крупной радужной форели приятно оттягивали плечо, но их нужно было нести в гору, и, вздохнув, он продолжил свой путь.

К своему жилищу он пришел, когда солнце было уже в зените. Радостно виляя хвостом, его встретила собака. Потрепав за холку, Машуко отпустил ее. Собака убежала.

Чуть в стороне от тропы, ведущей в пещеру, в тени нависающих ветвей была тихая заводь. Здесь он снял свою ношу. Дичь и рыбу очистил от внутренностей и обмазал глиной.

Несколько саженей по крутому подъему дались нелегко. Машуко тяжело дышал, но отдыхать не стал. Он быстро разгреб золу костра до жарких углей и, уложив в них глиняные коконы, подкинул хвороста.

В дальнем углу пещеры спал подопечный. Машуко поправил бурку и вернулся к костру. За хлопотами время шло незаметно. Скоро обед был готов. Машуко разбил затвердевшие в огне коконы. Грот наполнился ароматом горячей пищи. Из глубины послышался шорох. Это запах дичи достиг спящего...

«Хорошо, - подумал Машуко – значит, дело пойдет на поправку». Он взял охапку подвяленной травы, заготовленной накануне, и уложил на уступе рядом с входом в пещеру.

Неожиданно Машуко обнаружил, что ему под силу приподнять мальчика и поставить его на ноги. Тот, неосторожно ступив на больную ногу, охнул. Пес, крутившийся под ногами, напрягся и рыкнул настороженно. Потихоньку, осторожно ступая, они вышли на свежий воздух. У больного закружилась голова, но Машуко быстро посадил его. Мальчик с облегчением вздохнул. Должно быть, эти несколько шагов дались ему нелегко.

Он был бледен и очень худ. Огромные карие глаза глубоко запали, прямой нос с еле заметной горбинкой и скулы на продолговатом лице обострились, давно не стриженные, черные вьющиеся волосы, спутавшиеся с сухой травой и прочим сором, клочьями торчали в разные стороны.

Машуко не стал предаваться жалкому зрелищу, и, вскоре, перед мальчиком была еда, которая кружила голову не меньше, чем свежий воздух. Поначалу он ел неохотно, но с каждым кусочком все больше ощущал, как сильно он проголодался. Однако ел не торопясь. За едой он не забывал и о собаке, ласково гладил по свирепой морде, делился едой. Пес, с бесконечной любовью заглядывая ему в глаза и норовил лизнуть ему руку.

Машуко был доволен. Пряча улыбку в бороду, он молча, подкладывал ему еды. Сам он почти не ел. Обглодав небольшую косточку, он вытер сальные руки и ушел в пещеру. Вернулся он с войлоком и расстелил его рядом с мальчиком. Сам сел в сторонке.

Он внимательно разглядывал мальчика и с удивлением отметил, что на верхней губе уже появился пушок - мягкий, но вполне отчетливый. Значит, парнишка старше, чем он предполагал. Когда, месяц назад, он нашел его в долине окровавленного и без чувств и принес в свое жилище, он думал, что это совсем еще ребенок, настолько тот был худ и легок.

Машуко был счастлив, наблюдая за игрой юноши и собаки. Глядя на это тощее, немощное тело, он видел его сильным и здоровым. Что так будет, он не сомневался.

Когда с едой было покончено, Машуко помог юноше перебраться на войлочную подстилку. Нужно было осмотреть раны.

Царапина на голове зажила, а шишка исчезла. Хуже обстояло дело с бедром. Через повязку проступала сукровица. Машуко снял повязку, очистил рану, надавил, заставил проступить свежей крови, промокнул ее и наложил какую-то мазь, а поверх еще листья подорожника и снова перевязал.

Пока он осматривал мальчика, попытался заговорить с ним, но ответа не получил. Лицо мальчика напряглось, то ли от испуга, то ли от неожиданности, но он не проронил ни слова. У Машуко создалось впечатление, что мальчик немой, однако это его не смутило. Он продолжал говорить, иногда сам с собою, иногда обращаясь к мальчику.

- Меня зовут Машуко, - говорил он – я здесь живу, уже давно, не знаю сколько. Нашел тебя давно уж, ты все время спал. Болен ты, но теперь ничего, теперь выздоровеешь. Я помогу. Ты, главное, побольше ешь и побольше спи. Здесь тебя никто не обидит. Да и пес твой не даст. Вот не знаю только, как его зовут.

Тем временем по осторожному дыханию понял, что в груди у мальчика сильные боли. Вспомнил внушительные синяки на ребрах и, хотя они были целы, внутри, что-то могло быть повреждено. Он внимательно осмотрел ногу. На икрах, пониже колена обнаружил шрамы от рваной раны.

- Похоже, ты однажды сцепился со злой собакой, - произнес он.

Он еще что-то хотел сказать, но заметил, что мальчик устал и накрыл его буркой.

- Полежи, отдохни, а хочешь, поспи. Здесь тепло и уютно, а я займусь делами.

Машуко ушел. Ему вдруг стало не по себе оттого, что в его жилище воздух был затхлый, неприятно пахло, на полу была грязь. До вечера он чистил грот. Выкинул старую траву и сено, выгреб грязь и натаскал свежей душистой травы. Вынес на солнце войлок, бурку и все, что могло отсыреть. Негоже было больному находиться в таких условиях. В это время мальчик безмятежно спал, но настал вечер и Машуко разбудил его, напоил горячим бульоном и отвел в пещеру.

Ночью прошел дождь. В горах ночи прохладные, а после дождя совсем холодные. Солнце всходило поздно, глубоким утром резко выкатывалось из-за скал и ласковыми лучами согревало долину.

Машуко встал, подбросил дров в костер, проведал мальчика. Тот спал. Под буркой было тепло. Пес лежал рядом. В полумраке сверкали его глаза. Машуко поправил бурку, потрепал собаке холку и вышел. Пес встал, потянулся, отряхнулся и пошел за стариком.

Мальчик остался один. Ему снился тот же сон. Он снова был на поляне у подножья горы. Теперь с ним по лугу гулял гнедой жеребец. Это был его конь, и они прекрасно понимали друг друга. Нарезвившись на лугу, они вместе ушли к водопаду. На этот раз никаких неприятностей не случилось. Искупав коня, он взлетел ему на спину, и конь поскакал по лугу наперегонки с ветром. Лицо обдало утренней прохладой и, мальчик проснулся.

Когда он понял, что это был сон, попытался заснуть снова, но ничего не вышло, он окончательно проснулся. Однако еще долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая свой сон. На той поляне было покойно, и тело было здоровым и сильным. Он прислушался к себе. Боль стала намного меньше. Голова совсем не болела, но ныла рана на бедре. Он глубоко вдохнул – резкая боль пронзила его, и он стал дышать осторожно.

Послышался шорох. Он повернул голову. В проем струился мягкий утренний свет. Со склона покатился камень и появился Цира – пес, которого щенком подарил ему Мыца, бывший ему вместо отца. Теперь и Мыца погиб, а он остался совсем один.

Ком стал подкатываться к горлу, но тут подбежал пес, лизнул в лицо и стал ласкаться. Ему хотелось играть. Мальчик попытался сесть, но в груди снова засвербела боль, и он, отдышавшись, медленно, упираясь руками и здоровой ногой, взобрался на охапку травы в изголовье. Так было удобней.

Вошел Машуко. Заметив, что мальчик уже не спит, поприветствовал его и сразу принес какой-то отвар.

- Как спалось, какие сны видел? Говорят, на новом месте суженая снится? Это правда? – он хохотнул, - Выпей, сейчас завтракать будем, - его доброжелательный говор успокаивал.

Отвар был настолько горький, что шею непроизвольно повело, но мальчик самоотверженно выпил все. Завтрак он съел с удвоенным аппетитом. Цира не отставал от своего друга. Машуко этому был очень рад. Теперь, когда мальчик выздоравливал, у него появились новые заботы. Он видел, как за время болезни мальчик вырос из своей одежды и, надо было его одеть заново. Но это были приятные заботы. Когда с завтраком было покончено, Машуко сказал:

- Теперь хорошенько отдохни, пока солнце поднимется и станет тепло, а потом мы выйдем на солнышко и, я тебе побрею голову, а то ты слишком зарос.

Процедура бритья была не очень приятной, особенно, когда Машуко обривал вокруг раны, но нож был очень острый, и с бритьем покончили быстро. Прохладный ветерок приятно обдувал голый череп. После мытья, голова перестала чесаться.

Прихватив переметную суму, Машуко ушел, пообещав скоро вернуться.

Мальчик остался со своим псом. Некоторое время умный пес осторожно играл с ним, но у него тоже видимо были дела, и он убежал. Солнце пригревало все больше. Ночной дождь уже высох. Мальчик надвинул войлочную шляпу и прикрыл глаза. Вспомнил свой сон и живо представил и поляну, и все, что там происходило. Он не спал, но будто наяву гулял по поляне. Ему особенно нравилось, что он здоров. Он нарочно потрогал рану на бедре, нога не болела, и даже шрама не было. Он подпрыгнул, ударил себя в грудь – болей не было. Он еще долго резвился там, на поляне из сна, но вдруг почувствовал тревогу и открыл глаза.

Солнце стояло в зените. Прибежал Цира и сел рядом, навострив уши. Кто-то шел в их сторону, шел осторожно и ходко. Разные приметы говорили об этом, сперва земля сообщила слабый гул шагов, затем птицы не стали молчать, а там и слух не подвел – стали слышны редкий треск сучьев. Вдруг Цира сорвался с места и побежал навстречу. По тому, что лая не было, мальчик понял – возвращается Машуко.

Ему тоже захотелось пойти навстречу. Он попытался встать и в радостном удивлении понял, что это ему удалось. Была некоторая слабость, но болей не было. Он сделал несколько осторожных шагов и схватился за ветку, нависающего над тропой дерева. Машуко уже подходил к гроту. Увидев стоящего на ногах мальчика, он заволновался и, подскочив, подставил плечо.

- Не нужно, нога уже не болит, - услышав это, Машуко на мгновение оцепенел, затем порывисто обнял мальчика.

- Молодец! Я знал, что ты справишься, - и, отстранив от себя, спросил, - а как голова, грудь?

- В груди немножко побаливает.

- Это ничего, даст бог и это пройдет. Ты садись, отдохни, устал, наверное. А я приготовлю поесть.

За едой Машуко рассказал, что после набега спрятал на лесной поляне кобылу, и сегодня она принесла жеребенка. Мальчик, его звали Худ, обрадовался. Ему захотелось тут же пойти к загону, но Машуко охладил его пыл, сказав, что нужно сначала окрепнуть. Вряд ли он сейчас осилит дорогу.

С этого дня время потянулось медленно. Худу не терпелось поскорее выздороветь и пойти со стариком, но Машуко не разрешал.

Шли дни. Худ поправлялся быстро. Каждый день он, оставаясь один, устроившись поудобнее на кошме, отправлялся на свою поляну. Он заметил, что после каждого мысленного путешествия, чувствовал себя намного лучше. В тайне от Машуко он уже дважды спускался к речке. Это было не легко, но, сделав это самостоятельно, чувствовал себя счастливым.

Ему никогда не приходилось проводить время праздно, и теперь он понемногу стал помогать Машуко. Собирал хворост, готовил еду. С каждым днем ему становилось все лучше. Он стал прибавлять в весе, темные круги под глазами исчезли. Одежда, в которой нашел его Машуко, стала мала.

Худ позвал собаку, спустился к речке и пошел вверх по течению. Он с интересом изучал окрестности. В этой балке он был впервые. Цепким взглядом он отмечал фруктовые деревья, кустарники с ягодами, лисью нору. Впрочем, он не стал далеко уходить. Он встретил заводь, где было довольно глубоко, и решил искупаться, но остановился на берегу, заметив стайку рыб, играющих на струе. Он долго наблюдал за ними, как завороженный, ему казалось, что поймать их не трудно, но как только он пошевелился, стайка исчезла. Он даже не заметил, куда они пропали. Худ был удивлен, раньше ему никогда не приходилось рыбачить.

Солнце стало припекать, и он осторожно вошел в воду. От неожиданности у него перехватило дыхание, вода была ледяной. Он выскочил из воды. Немного успокоившись, ополоснулся и вернулся назад. По дороге набрал ягод.

Несколько погодя, вернулся Машуко. Худ в нетерпенье, стал выспрашивать о жеребенке. Машуко лукаво улыбнулся и сказал:

- Завтра сам увидишь. Ты ведь уже к речке ходишь. Значит, силы есть. Сегодня сошьем тебе чувяки и завтра в путь, не годиться ходить босиком по горам, – заметив смущение Худа, сказал, - ноги поранишь и следов оставляешь много, надо учиться ходить, лишние следы не нужны, мало ли что в жизни случается.

Наскоро перекусив, они скроили чувяки из толстой воловьей кожи. За годы одинокой жизни, у Машуко в небольшом хозяйстве накопилось множество необходимых вещей. За работой он ненавязчиво поучал мальчика. Вот и сейчас, рассказав как выкладывать сухим мхом чувяки, он вынес из грота кожу тоньше и мягче. Теперь он кроил штаны. Худ, наблюдая за его работой, был удивлен, как много он умеет. А Машуко, занятый работой, говорил под нос, будто про себя, зная, что мальчик не пропускает ни единого слова, и был рад этому.

- Каждый мужчина должен уметь готовить еду, шить и еще многое другое, потому что в походе за ним ухаживать некому. Смотри внимательно, вторую штанину будешь шить сам.

Общими усилиями к вечеру они сшили и штаны, и чувяки. Худ, надев их, был вполне счастлив. Впервые в жизни он получил собственную одежду, и не с чужого плеча. Когда он восторженно стал благодарить Машуко, тот смущенно остановил его.

- Выразить благодарность не зазорно, даже необходимо, но мужчина должен быть сдержан в чувствах - и в радости, и в горе, и, особенно, в гневе. Худ смутился:

- Я понял Машуко, но я первый раз в жизни надеваю новые штаны и чувяки.

- Износи их по-доброму (традиционное пожелание адыгов), - просто ответил Машуко.

В этот вечер они засиделись у костра. Машуко рассказывал о своей нелегкой жизни, расспрашивал мальчика. Впрочем, Худ не многое сумел рассказать о себе.

Ему было шесть или семь лет, когда они с аталыком возвращались от родственников. По дороге в селение на них напали. Приемный отец был убит, а мальчика забрали грабители. Затем он несколько раз переходил из рук в руки. В последнее время он жил у уорка из бесленеевского селения вместе с немым Мыцой, которого убили во время последнего набега.

- Меня зовут Худ, но мне кажется - я точно не знаю, что меня звали Каншао, - закончил мальчик свой рассказ.

«Доля раба,- с горечью подумал Машуко, - забыть даже собственное имя. О, если бы я знал свое имя».