Глава 5

Тропа вдруг исчезла, и Щербатый придержал повод, выбирая дорогу. Лес стоял сплошной стеной. Проторенная тропа привела путников на небольшую поляну, но выхода отсюда не было. Щербатый в растерянности посмотрел на своих товарищей. Он был уверен, что не ошибся. В молодости он десятки раз ходил по этой тропе, но сейчас ее не было. Он соскочил с коня и пошел обследовать заросли. Заур подъехал к раненому. Каншао дышал ровно, но еле слышно.

- Жив, - сказал он, тревожно ожидавшему Чащифу.

Щербатый отсутствовал несколько минут, но так и не нашел нужную дорогу. Товарищам он честно признался, что придется идти наугад.

- Я здесь не был больше десяти лет, - сказал он, - тропа могла за это время зарасти, но я уверен, что не ошибся. Осталось совсем немного. Коней оставим здесь, потом я их заберу. Поторопимся, надо успеть до темна.

Времени оставалось мало, и Щербатый, не выбирая дорогу, наметил прямой путь и, обнажив шашку, пошел впереди, местами прорубаясь сквозь кустарник. Шагов через двести путники вышли к глубокому оврагу с крутыми склонами. Верхушки вековых сосен колыхались у их ног. Казалось невозможно с носилками преодолеть эту преграду, но Щербатый был доволен.

- Этот овраг выходит к реке, - сказал он, - а чуть ниже – мельница моего отца. Перейдем овраг здесь. Через пол часа будем на мельнице. Если пройдем вдоль оврага – потеряем лишний час. Как пойдем?

- И думать нечего, пойдем прямо, - заявил Чащиф и поднял носилки.

Втроем, медленно и очень осторожно спустили носилки по крутому склону. На дне оврага били ключи, образуя звонкий ручеек. Здесь передохнули. Парни ополоснули лица и подняли носилки. Теперь впереди шли Василий и Чащиф. Заур, держа носилки на вытянутых руках, шел сзади. За оврагом сразу пошел кустарник, и через несколько шагов открылось большое поле, полого спускающееся к реке. В двухстах саженях, в зарослях у берега реки виднелась крыша мельницы. Вдоль оврага вилась еле заметная дорога, у реки круто сворачивающая к мельнице.

Василий остановился. Около десяти лет он не был в родном доме. Молодым парнем без родительского благословения, он ушел, примкнув к заезжим молодцам. Его увлекли рассказы об удалых схватках, походах и приключениях. Хотелось повидать мир. Ему было тесно в лесной глуши, где кроме работы на мельнице, да охоты и рыбалки и заняться-то было нечем. Отец держал его в строгости, и думать было нечего, что он когда-нибудь отпустит Василия. Вот он и сбежал.

Голубая жилка на виске набухла и нервно пульсировала, сердце бешено заколотилось в груди. Глаза, против воли затуманились. Живы ли родители? С ними оставалась малолетняя сестренка. Сейчас, наверное, уже заневестилась. Мельница работает - слышно, как шумит колесо. Значит, отец жив. Даст бог, остальные тоже. Он обернулся к товарищам:

- А вот и мой дом, - с несвойственной ему добротой проговорил он. Помолчав, вздохнул и предупредил, - отец мой очень строг. Не удивляйтесь, если он меня поколотит. Это его право. Он сердит на меня за то, что ушел из дому без его благословения. Пошли, поздно уже.

Широкая уклонистая площадка отделяла мельницу от леса. Несколько берез и старая сосна в два обхвата, на редкость кривая и ветвистая, стоящие против мельницы, скрывали добротный сруб с высоким крыльцом, покрытый тесом – жилище мельника.

Собачий лай послышался издалека. Матерый волкодав, завидев незнакомых людей, рвал цепи. Мелькнув, за деревьями исчезло пестрое платье. Из-за угла мельницы вышел высокий старик и цыкнул на собаку. Пес, недовольно рыча, отошел в сторону.

Мельник, широкоплечий мужчина с убеленной, то ли мучной пылью, то ли сединой, окладистой бородой встретил гостей неприветливо. Когда он глянул на них исподлобья, адыги переглянулись, так разительно Щербатый походил на своего отца. Отец Василию не обрадовался.

- Ты, чай, заблудился иль нелегкая принесла? – неприязненно спросил он, - чего надо? Десять годов нос не показывал, стервец. И дальше бы так. Мы уж и панихиду по тебе справили. Старуха, так все очи выплакала. С тем и померла – больше года, как похоронили.

Щербатый стоял, молча, опустив голову. Старик подошел к сыну, внимательно присмотрелся к нему и отпустил звонкую затрещину. Василий не шелохнулся.

- Чего стоишь столбом или язык проглотил?

- Прости, отец, - Василий опустился на колени, - далеко я был, в чужих краях.

- Неужто с басурманами связался. Что за люди с тобой? Отродясь такой одежды не видел.

- Черкасы это, отец. Родичи нашего государя Ивана Васильевича.

- Значит, басурманы, - не добро посмотрел на сына, отряхнул домотканую косоворотку, - и что им надо? Чего пришли в такую даль?

- Беда у нас, отец, - Василий поднялся, казалось, старик простил его, - князя нашего татары подстрелили. Стрела у него в груди. Помоги, отец. Он мне жизнь спас.

- Ишь, чего удумал! Чтобы я лечил басурмана? Не поможет ему мое лекарство. Оно только для православных. Уходи и дружков своих забирай, - старик не на шутку разошелся. Но теперь Василий упрямо, как скала встал перед отцом.

- Ты слышал, как под Тарусой побили татар? – набычившись, спросил он.

- Слышал, а кто ж не слышал? Говорят, славное дело было. Пусть знают, что и мы можем постоять за себя. А ты что, был там?

- Так в бой нас вел этот самый басурман. Они хоть и не православные, а крепко стоят за наше дело. Помоги, отец.

Старик растерянно вскинул руки и, не найдя что сказать, подошел к раненому, опустившись на колено, приложил ухо к груди.

- Несите в дом, - сказал он, повернулся к дому и крикнул, - Настя!

Откуда-то из-за мельницы выскочила белокурая девушка лет пятнадцати. Чащиф застыл от изумления, ему показалось, что перед ними не земное создание; на узком, продолговатом лице чуть выдающиеся скулы, слегка вздернутый носик и огромные изумрудно – зеленые глаза, широкая нарядная лента охватывала медно – соломенные волосы, толстая коса лежала на вполне созревшей груди. Девушка сияла ослепительной красотой молодости. Увидев незнакомых людей, она испуганно остановилась.

- Ну что ты, сестренка? Не узнаешь? – раскинув руки для объятий, спросил Василий.

Девушка, охнув, бросилась навстречу. Василий, как пушинку поднял сестру и закружил на месте. Старик отвел повлажневший взгляд и сердито буркнул:

- Хватит вам – люди смотрят, - девушка смутилась и отпустила брата, - иди, грей воду. Быстро!

Раненого занесли в дом и положили на лавку у слепой стены. Старик остановил мельницу, и отец с дочерью занялись приготовлениями. Мужчины оказались без дела и под сердитым взглядом старика вышли во двор.

- Пока отец будет заниматься с больным, в дом входить нельзя, - предупредил Василий, - он этого не любит. Лучше ему не мешать. Ты, Чащиф хорошо говоришь по-русски. Оставайся здесь, если надо будет, поможешь отцу. А мы пойдет за лошадьми. Нельзя оставлять их на ночь в лесу. В этих местах зверя много, да и люди разные бывают.

Чащиф присел у завалинки на поросшее мхом бревно и стал ждать. В его помощи никто не нуждался. Несколько раз из дома выбегала Настя, и каждый раз он приподнимался в смятении, ожидая известий, но она хватала, что ей нужно и так же стремительно возвращалась в дом. Он терялся в догадках, не зная, каково состояние друга; надеялся и хотел верить, что смерть обойдет его, и впереди их ждет большая долгая дорога. Он вдруг понял, как дорог ему Каншао и, как много он должен ему рассказать, и в его воображении слова стали сплетаться в неведомую песню. Он не замечал, как в тихом шепоте шевелились его губы:

- Я не могу вернуться без тебя, туда, откуда вместе мы пришли, не может возвратиться никогда река к истокам своего пути; не может птица, облетев пол света, домой вернуться на одном крыле. И я, мой брат, не в силах буду, за повод привести коня, с седлом, осиротевшим без тебя, - он встал и в волнении сделал несколько шагов, поднял глаза к звездному небу, окинул взглядом широкий двор и, повернувшись к дому, туда, где находился Каншао, как заклинанье, прошептал, - ты должен встать, Каншао, верный друг, и сам ременные подпруги подтянув, вскочи в седло и миру докажи, что здрав и жив ты всем врагам на зло….

Ближе к полуночи из дому выскочила Настя, оглянулась вокруг и, заметив Чащифа, подошла к нему и присела рядом. Он отрешенно смотрел на лунную дорожку над рекой, блуждая в своих мыслях, и не сразу заметил ее.

- Не кручинься, витязь, все будет хорошо. Тятя уже перевязал его, - сказала она на безмолвный вопрос Чащифа, - ваш князь крепкий мужчина. Такая тяжелая рана, а он даже ни разу не застонал. И отец ему поможет. Если он взялся лечить – не отойдет от него, пока не поставит на ноги. Сейчас он молится, чтобы бог не оставил больного своей милостью.

- Спасибо вам, - от души поблагодарил Чащиф, - князь наш настоящий джигит, а нам, как брат.

Настя смущенно улыбнулась:

- Не за что благодарить меня, разве я пользую его? Это отец наш, с божьей помощью, искусник, - она поднялась, - пойду, постираю одежду, пока кровь не засохла.

Настя наклонилась к тяжелому деревянному корыту с окровавленной одеждой, но парень опередил ее, подхватил его и пошел за девушкой.

Среди россыпи звезд, высоко в небе стояла полная луна, освещая серебряным светом широкую реку, величаво несущую темные воды. В отблесках лунного света прибрежные кусты оделись в синеву. Где-то ухал филин. Изредка всплескивала рыба. Тревожно шелестели деревья при редких порывах ветра, нарушая ночной покой.

- Расскажи о своей родине, - попросила Настя.

Наблюдая за ловкими движениями девушки, Чащиф чутко прислушивался к ночным звукам, в душе у него стали всплывать слова. Он не знал откуда они появляются, но они сами собой складывались в созвучные строки, похожие на песню:

- Ты хочешь знать, откуда я и кто, в каких краях рожден мой дух свободный. Но сможет ли поведать скудный мой язык о красоте природы и о народе сердцем благородным? Ну, что ж, я постараюсь рассказать, а ты представь себе зеленые предгорья, - Чащиф воочию представил отчий дом, - У основания хребтов, где с гор течет река, в долине расположено селение. В объятиях лугов, под небом синим, живут адыги издревле - от сотворения мира. Не в скалах диких и не в степях пустынных мы рождены, где жизнь людей борьба; борьба с природою за горсть земли, за каждый колосок, за каждый плод для пищи. Нам даровал Всевышний рай земной, где прут иссохший воткнутый случайно в рыхлый чернозем, чрез время зацветет он древом плодородным. Для этого черкесу стоит лишь, удобрить землю потом трудовым и взрыхлить комья влажные без лени. А в реках наших чистых, как слеза, порой не видно даже вод прозрачных из-за того, что рыб там ходит тьма, и средь людей не встретишь алчных. А на лугах бессчетные стада овец и буйволов, и козочек бодливых – пасутся на свободе без пастушьего кнута и, не боясь разбойничьих набегов. А кони, что черкесскими зовутся, это не кони, а земные птицы. Они стремительны, как будто Творец их одарил крылами, а в беге могут состязаться с любыми в этом мире скакунами. Их стать и величавость шага сравнить из всех существ на свете мы можем только с красотой девичьей. Народ мой сдержан в чувствах и желаньях и слову знает цену, как хорошему клинку, но мы не хладны сердцем, как иные, и распахнуть его готовы настежь – навстречу доброте и чуткости душевной. При этом же черкес не блещет, словно изумруд на пальце падишаха, велеречивостью своей. За словом только истина одна, а не намеки, сдобренные медом, как халва. И в этой прямоте характера черкеса наш недруг видит простоту и дерзость. Да, мы просты в любви к своей земле, без ухищрений лести любим мать, отца, свободу. Да, мы дерзки, коль к нам извне – вдруг враг придет и станет угрожать народу. Моей Черкесии земля – цветущий сад, во все века была желанна для разбоя, со всех сторон она окружена завистливыми хищниками; с моря, с гор и со степей обширных. Да, отовсюду видим мы оскал на племена черкесов мирных²³.

Девушка слушала звуки незнакомой речи заворожено, а он говорил, забыв о том, что девушка не знает его языка. Закончив, он попытался перевести свои слова на русский, но получилось не так красиво.

- Какой чудный у вас язык, - приглушенно сказала Настя, - говоришь, будто поешь; так бы и слушала до утра, но надо идти.

Чащиф остался один. Наблюдая за исчезающими звездами, он продолжал складывать слова. Наступал рассвет. Так и не услышав возвращения товарищей, он задремал.

Они вернулись на восходе солнца. Все прошло благополучно, но пришлось сделать довольно большой крюк. Впервые за долгое время кони были расседланы, и Василий отвел их в загон, укрытый от посторонних глаз на лесной поляне. Мужчины наскоро перекусили, намереваясь отдохнуть, но прибежала Настя и позвала брата к отцу. Адыги встревожились, боясь, что с Каншао случилось худшее, но Василий возвратился скоро.

- С князем все в порядке, не беспокойтесь. Он еще не пришел в себя, но дышит ровно, - сказал он, - отец будет с ним, пока он не придет в себя. Мне велено запускать мельницу, скоро появятся помольщики, хотя в это время их не много. А вы отдыхайте, я справлюсь один.

В последующие дни ничего нового не произошло, но Василий ошибся. Мужики из окрестных деревень, прослышав, что возвратился пропавший сын мельника, а с ним и невиданные раньше чужеземцы, находили дела к мельнику. Василий добродушно посмеивался любопытству земляков. Адыги, не привычные к праздной жизни, с удовольствием помогали ему по хозяйству, а вечерами, охотно общались с местными жителями. Только Заур все больше молчал, не решаясь заговорить по-русски. Так прошло несколько дней. Мельник во дворе не появлялся и общался только с Настей.

Наконец изможденный, с синими кругами под глазами от долгого бдения и недосыпания появился отец Василия. На крыльце он потянулся, прищурился на утреннее солнце и, окинув двор хозяйским взглядом, довольный сошел с крыльца. Под старой сосной на бревне сидели гости, о чем-то разговаривая на своем языке. Увидев старика, парни поднялись навстречу. Из дверей мельницы показался Василий.

- Ну, знакомь меня со своими друзьями, - обратился к нему старик. Услышав имена парней, покачал головой, - занятные имена, сразу и не упомнишь. А меня зовут Фрол. Так и зовите – дед Фрол. Хоть и нет у меня внуков, а годов мне уже много.

Фрол присел на бревно, пригласил и парней, но они остались стоять. Старик видел, что парни с нетерпением ждут известий и, улыбнувшись, сказал:

- Будет жить ваш князь, - покачал головой восхищенно, - крепкий он парень. Не думал я, что можно выжить после такой раны. Бог помог, да и он не оплошал. Сегодня открыл глаза и попросил пить. Только беспокоить его не надо, подождите еще пару дней. Он еще очень слаб. Мы с Настеной присмотрим за ним. А вы отдыхайте.

Он встал и направился к мельнице:

- Пойдем, Василий, посмотрим, как ты там управляешься, - отец с сыном ушли, а парни от радости, что жизнь Каншао была вне опасности крепко обнялись.

Черные тучи, клубясь, сгущались над поляной, образуя огромные причудливые фигуры. Скалы, прежде сверкавшие белоснежными шапками, скрылись в темно сером тумане. Солнце исчезло. Страх, что оно больше никогда уже не появиться, пронизывало все существо юноши.

Здесь, внизу грозно завывали ветры. Теперь поляну прорезал бурный поток, грозно врезаясь в валун, чтобы снести его с лица земли. Казалось сосна на валуне вот-вот сломается. Она гнулась, скрипела, но все же выпрямлялась и упрямо тянулась к неприветливому небу.

Поляна была пуста. Не было лани с детенышем, верный конь куда-то запропастился, и даже цветы спрятались от ненастья. Каждое деревце, каждая травинка излучали тревогу. От порывов недружелюбного ветра они дрожали, клонились в ожидании чего-то страшного, неотвратимого, и только хижина у валуна стояла, будто надвигающаяся буря не касалась ее.

Вдруг исчезли все звуки, и скрипнула дверь. Из хижины вышел все тот же юноша, но теперь на его лице были аккуратные усы. Он возмужал, но переступал осторожно, не совсем уверенно. На этот раз он не взбежал на валун, а присел у хижины рядом с дверью. Поднял голову и подставил лицо небу и тотчас сквозь клубящееся нагромождение туч прорвался тонкий луч, и солнечный зайчик упал на лицо парня. Ощутив тепло, юноша улыбнулся. Луч света стал шириться. Казалось, тучи убегают от него, боясь соприкоснуться. Солнце стало заливать поляну своим светом, и она стала оживать. Худ облегченно вздохнул и открыл глаза….

Некоторое время он лежал, осмысливая свой сон. Вспомнил валун и сосну на нем. « Вот так и моя Черкесия, - с горечью подумал он, - как эта сосна на валуне. И будто весь мир ополчился против нее - не дает расти, но и уничтожить не может». Каншао скосил глаза к источнику света.

Большая толстая свеча горела, изрядно коптя, на плошке, подвешенной к потолочной балке. Каншао лежал на топчане у бревенчатой стены. В противоположном углу висели образа, освещенные маленькой свечкой. Он попытался посмотреть в другую сторону и увидел круглое девичье лицо и вспомнил, что недавно ему привиделось совсем другое. Ему почудилось, что рядом было какое-то бородатое существо со сверкающими глазами. Встретившись с ним взглядом, это существо стало истово креститься, что-то бормотать, повернулся к образам и стал отбивать поклоны. Каншао, прикрыв глаза, попытался понять, в чем дело, но незаметно очутился на поляне из своих снов. И вот новое видение.

Каншао снова прикрыл глаза. Что же с ним приключилось? Непривычный запах ладана мешал сосредоточиться.…Безмятежное ласковое солнце и лесная дорога. Тихий говор товарищей и пение лесных птиц, затем тревожная тишина. Он вспомнил змеиный свист стрелы и понял, что произошло. Он, наверное, ранен. Этот сон приходит к нему, когда он болен. Трудно дышать и больно в груди. Тревога кольнула в сердце - что стало с товарищами? Как он оказался в этом месте, и кто эти люди? Он снова открыл глаза. Круглое лицо исчезло, но в стороне слышались звуки переставляемой посуды. Он подождал. Круглолицая девушка вернулась с деревянной кружкой, подложила мягкую руку под голову Каншао и осторожно приподняла. Варево было теплым и горьким, но он выпил его безропотно до последней капли. Он знал по опыту, что лекарство сладким не бывает. Девушка все так же молча и осторожно опустила голову. Каншао попытался спросить. Голос был тихий, но слова были отчетливы.

- Где я, и кто ты?

Девушка от неожиданности вздрогнула.

- Вася, мой брат, привез тебя, а с ним еще двое товарищей. Одного зовут Чащиф, а другой твой друг все время молчит. А меня зовут Настя. Наш тятя тебя лечит. Я сейчас позову его и приготовлю поесть.

- Что стало с моими товарищами?

- Я не знаю, спрошу у Васи. Тятя никого к тебе не пускает и не пустит, пока ты не встанешь на ноги. Он у нас строгий, - Настя порхала по комнате и щебетала, как птичка, радостная оттого, что больной пришел в себя. В нетерпении сообщить новость, она убежала.

Каншао облегченно вздохнул, осознав, что Щербатый, Чащиф и Заур здесь. Он вспомнил, как те по лесной дороге выехали вперед. А что же с остальными? «Неужели все погибли? - с беспокойством размышлял Каншао, - У кого узнать?». Но ждать пришлось недолго. Вошел давешний бородач.

- Ну, здравствуй болезный, - улыбнулся Фрол, - оклемался? С божьей помощью, теперь поправишься.

Каншао с интересом наблюдал за ним, пытаясь найти сходство старика с Василием, но кроме густых зарослей волос на лице и голове, в тусклом свете свечи, ничего не мог разглядеть. А лекарь, неожиданно мягко ощупывал его своими грубыми руками, спрашивая, что он чувствует при этом. Чуть погодя, прибежала Настя и с порога радостно воскликнула:

- Наш Вася сказал, что твои товарищи тоже живы! Они отправились к князю-воеводе, а тебе не надо беспокоиться.

- Брысь отсюда! – сердито оборвал ее лекарь, - ишь, раскудахталась. Принеси, что я велел. Князю поесть надо, сил набираться, а ты баснями кормишь его. А ты, князь, забудь о своих делах. Теперь у тебя одна забота - выздоравливать, а для этого лучшее средство – сон и покой. Чего надобно будет – спросишь у меня. Я все время буду подле тебя.

Отец Василия оказался словоохотливым собеседником, прикрывающим суровостью свое добродушие. Он сам выстроил мельницу и всю жизнь проработал на ней. А еще Фрол собирал целебные травы, лечил людей и все надеялся, что вырастет сын, и передаст он ему свое умение. Мечтал, как женит Василия, и станет тот отцу отрадой и опорой в старости, а они со старухой будут доживать свой век в окружении многочисленных внуков. И дом он свой строил, заглядывая далеко вперед. Но видно не судьба. Старик был глубоко обижен поступком сына, когда он не спросясь, воровски покинул отчий дом. Видать ему больше по нраву стали россказни заезжих служилых людей, нежели то, чему учил его отец всю жизнь. С другой стороны, может, оно и верно. Лес, он и есть лес. Глушь. Здесь ничего не меняется, ничего не происходит. Все так, как было испокон веков. Можно и самому мхом порасти. Так ведь недаром в народе говорится, что где родился – там и пригодился.

Обо всем этом Фрол рассказывал Каншао и, будто спорил с самим собой. Наверное, не впервой вот так переживал свою жизнь. Все как-то желал оправдать сына, но обида не проходила и точила его исподволь. Он был бла- годарен раненому за терпеливое внимание. А тот иногда прикрывал глаза. Тогда Фрол замолкал, но проходило недолго, и больной подавал голос, участливо спрашивал продолжения беседы. Позже, когда прибавилось сил, он рассказал и свою историю. Старик слушал с бесконечным удивлением, все больше проникаясь уважением к этому парню, на долю которого в столь юном возрасте выпало так много испытаний.

Всего неделя прошла с тех пор, как Каншао впервые открыл глаза после ранения, а он уже садился и беседовал, привалившись к стене. Фрол строго следил, чтобы он не слишком утомлялся. Когда больной засыпал или просто дремал, он уходил на мельницу справиться, как там управляется Василий, но не надолго. Какая-то неведомая сила тянула его к Каншао. Фрол заворожено слушал юношу о неведомых краях, будто ему рассказывали увлекательную сказку. Иногда Каншао не мог подобрать нужное слово, и тогда они сообща доходили до нужного смысла, и Фрол подсказывал слово. Со временем они перестали чувствовать разницу в возрасте и беседовали, как два закадычных друга.

Однажды Фрол, возвратившись с мельницы, застал Каншао стоящим у стены. Левой рукой он опирался о стену, но, увидев Фрола, отошел от нее и осторожно шагнул навстречу своему спасителю. Сначала старик хотел рассердиться, но сдержался и, шагнув навстречу, подбодрил парня:

- Не торопись и не бойся. Первые шаги самые трудные, потом ноги сами понесут. Ты ведь не первый раз учишься ходить. Хочешь во двор? Сегодня тепло, а ты, наверное, соскучился по свету. Обопрись на меня.

С этого дня Каншао уже не считал себя больным. Он отказался лежать в постели и весь день проводил на свежем воздухе со своими друзьями. Фрол, наблюдая за ним, посмеивался в усы. Однако отвары заставлял пить непременно и каждый вечер менял ему повязки. Скоро Каншао почувствовал себя настолько здоровым, что готов был к верховой езде. Он сам, оседлав, сел на коня и проехался, но через час пришлось оставить эту затею – рана стала кровоточить. Тем не менее, отсиживаться и далее в глухом лесу он уже не мог. Беспокойство за товарищей, уехавших к князю-воеводе, терзало его. Между тем, появились слухи, что орда оставила Москву и схлынула на юг, как морская волна от берега.

Нетерпение Каншао возросло. Он стал настаивать на скором отъезде в столицу. Фрол не одобрял его намерения, а Василий все более мрачнел. Он все чаще вспоминал свою последнюю встречу с Малютой и был уверен, что ехать адыгам ко двору не безопасно. А они наивно полагали, что с уходом захватчиков, в Московии воцарится мир и спокойствие. Они не понимали, что теперь за дело возьмутся Малюта и все, кто находился до сих пор в тени, но поблизости от государя.

Столица сожжена, царские дружины трусливо оставили ее на разор врагу. Царь и не думал брать на себя этот позор. Ему надо было искать, находить виновных и наказывать.. Щербатый подозревал, что полетят головы и ближе всех к плахе окажется князь-воевода Черкасский, а также все его ближние. О своих думах Василий не говорил товарищам, не представляя, к чему это может привести. Он не мог уверенно сказать, даже угадать, что предпримет Каншао, если его сюзерен окажется в опасности. С его безоглядностью может статься, что, не взирая ни на что, он встанет на его защиту. Тогда не миновать беды и его отряду, хотя они и без того были в опасности.

Наконец Василий решился и в один из вечеров обсудил с Каншао свои сомнения. После долгих споров Василий убедил его, что торопиться с отъездом не стоит. Вместо этого он предложил, продолжить лечение. А ко двору он поедет один, все разузнает, по возможности встретится с князем-воеводой. Каншао, скрепя сердце, согласился и посоветовал взять с собой одного из своих друзей. Так легче будет увидеться с Черкасским и Василий уехал с Зауром.

Василий не ошибался в своих предположениях. При дворе зрел новый заговор. Иван Грозный, вернувшись в Александрову слободу, отправил вдогон татарам, оставившим Москву, князя-воеводу во главе опричников. Было ли это заранее оговорено или на самом деле опричники струсили, но еще задолго до встречи с врагом они вдруг стали разбегаться. В итоге у Черкасского не осталось сил, чтобы сразиться с татарами. Ко времени приезда Щербатого в Слободу весть о неудачах князя-воеводы уже достигла двора. Заранее продумав свои действия, Василий постарался попасться на глаза Скуратову. Тот не преминул зазвать его к себе.

Василий пошел к нему вместе с Зауром. Малюта недобро уставился на него злыми глазами и недовольно выговорил Василию:

- Чего притащил этого басурмана ко мне? Он мне не нужен.

- Прости, Григорий Лукьяныч, но мне его просто некуда деть, - опустил голову Василий, хотя взял Заура с собой с умыслом, и соврал – Сам - то он ни бельмеса не понимает по-нашему, а товарищи его погибли.

- Как же погибли, если я их совсем недавно видел, правда, их было немного, - Малюта подозрительно посмотрел на Василия, - как же случилось, что ты не знаешь, что они живы? Сам-то где был до сих пор? Рассказывай.

- Ты, Григорий Лукьяныч был с государем в Ростове, когда нас князь-воевода отправил на поиски дружины Андрея Хвороста. Мы искали их по всей Московии, но так и не нашли их и направились в Тарусу. На подходе к крепости напоролись на большое татарское войско, осаждавшее крепость. Пришлось уносить ноги – их было слишком много. Первым пал молодой князь, - Василий, не моргнув и глазом, продолжал врать, - мы, втроем ушли лесом. Меня и еще одного черкаса ранили. Черкас на другой день помер, а меня выходил вот он. Что стало с остальными, я не знаю.

- Лучше бы их всех там положили. Спаслись еще четверо или пятеро, - Скуратов задумался, - не хочу никаких помех. Думаю, Черкасскому пришел конец. Государь не простит ему позора, но с черкасами ссориться не желает. Отправь своего спасителя к его товарищам. Государь пошлет их в Ливонию с поручением. Оттуда они не вернутся – нам не нужны лишние свидетели. Я сам этим займусь. А ты будь у меня под рукой. Когда дело будет сделано, с посольством поедешь к черкасам.

- Григорий Лукьяныч, пока суд да дело отпусти меня на побывку. Родителей, почитай десять годков не видел. Может и не живы уже. Да и подлечиться мне надо, рана еще беспокоит. Вернусь, когда велишь.

Скуратов некоторое время размышлял, сплетая в уме паутину своей хитроумной интриги. Время от времени он бросал подозрительные взгляды на Заура, будто тот мог заглянуть в его мысли. Продумав до конца свою задумку, и, наверное, вспомнив, как ушел от него самого сын без благословения и погиб, повернулся к Щербатому:

- Хорошо. Поезжай к родителю. Через две недели, будь здесь.

Василий не ожидал такой благосклонности от Скуратова и постарался поскорее удалиться. Оставшись наедине с Зауром, спросил:

- Ты все понял? – Заур утвердительно кивнул.

- Что будем делать? - Василий продолжал рассуждать вслух, - князя-воеводы здесь нет. Дадым с товарищами в опасности. От Малюты - зверя еще ни один человек живым не уходил.

- Надо найти Дадыма, - впервые заговорил Заур по-русски и Василий от неожиданности даже вздрогнул - потом найдем князя.

- Это хорошо, что ты до сих пор молчал, продолжай и дальше, может, пригодится. Давай, искать Дадыма.

Оказалось, что остатки отряда Каншао, по возвращении от Тарусы все время находились при князе-воеводе и вместе с ним отправились за татарами. Щербатый в Слободе не стал задерживаться отправился навстречу дружине Черкасского.

Дадыма они разыскали без труда. Он был в свите князя. Новости, привезенные из Слободы, были не для посторонних ушей. Дадым посоветовал подождать, пока ему удастся переговорить с князем. Поздней ночью он позвал Щербатого. Михаил Темрюкович, сцепив руки за спиной, в глубокой задумчивости вышагивал по комнате. Темные круги под глазами и складки морщин, состарив его раньше времени, говорили о нешуточной озабоченности сурового воеводы.

Дадым остался стоять в дверях. Василий непроизвольно подобрался, гордо вскинул голову и расправил плечи. Встречаясь с Малютой, он наоборот – втягивал голову в плечи. Тот ведь был заплечных дел мастер, а сейчас он стоял перед честным воином, на счету которого немало побед. И Василию хотелось выглядеть перед прославленным воеводой подобающе.

Князь поднял голову, посмотрел на него изучающим взглядом, и видимо, оставшись доволен, грустно улыбнулся:

- Значит, Гришка уже похоронил меня? Все плетет свою черную паутину, – махнул рукой в сторону лавки, - присаживайся, в ногах правды нет. Расскажи, как чувствует себя Каншао. Это ведь ты, приютил его?

Василий стал рассказывать, а князь все подробно выспрашивал. Трапезничали втроем с Дадымом. Выпили медовухи. Беседа затянулась надолго. Только в самом конце князь заговорил о деле.

- Сейчас ничего не предпринимайте. Пусть Каншао выздоравливает. Не надо говорить ему о том, что вы узнали. Передайте, что я велел ждать, пока сам не позову. Но что бы со мной ни случилось, ни во что не вмешивайтесь. Мы еще поборемся. А ежели Малюта, паче чаяния, возьмет верх, пусть Каншао уходит на родину и не забывает моего поручения. Кабарда заключила союз с Московией, и главное - во что бы то ни стало сохранить его. Нам суждено жить по соседству. Это важнее всего. Дадым пока останется со мной. Он известит обо всем, - князь встал, пожал руку Щербатому, - постарайтесь нашу встречу сохранить в тайне. Не дай бог, Гришка узнает об этом. А сейчас в добрый путь. Не ждите утра, тотчас же отправляйтесь.

Каншао был доволен поездкой Василия и тем, что Дадым благополучно добрался до князя-воеводы с остатками отряда. Сам же он поправлялся быстро. Скоро ему невмоготу стало отсиживаться в лесу. Василию пришлось рассказать ему о встрече с Малютой Скуратовым, хотя и без того земля полнилась слухами. Судачили разное, будто Черкасский в сговоре с татарами сам сдал им Москву и, что ему не миновать плахи. Другие говорили, что он казнен. Одно было ясно – князь-воевода попал в опалу.

Две недели, отпущенные Щербатому уже прошли, и он решил ехать в столицу. На этот раз с ним поехал Чащиф. Рыжеволосый и сероглазый, в одежде дружинника он не вызывал подозрений. Они прибыли, когда князь воевода был уже в темнице, но там он пробыл совсем недолго. Скуратов даже не успел вдоволь насладиться пытками. У разгневанного царя суд был скорым и Черкасский был казнен в присутствии самых приближенных.

Обвинение Черкасского в предательстве было шито белыми нитками. На самом деле Михаил Темрюкович был в той части русского войска, которую царь держал при своей особе, и сам увел от столкновения с татарами. Иван Грозный понимал, что казнив Черкасского, он рискует потерять единственную надежную союзницу – Черкесию. Утолив жажду крови, по истечению недолгого времени он успокоился и попытался выйти из щекотливого положения с наименьшими потерями, для чего немедленно снарядил посольство в Кабарду. Посол должен был убедить адыгов, что князь не был казнен, а погиб в стычках с татарами.

Щербатый с Чащифом всего этого не знали, но, убедившись, что князя уже нет в живых, попытались найти Дадыма. Однако и это оказалось невозможным. Дадым со своими людьми заранее был отправлен с поручением в Торопец, чтобы в последующем влиться в состав черкесского полка в Ливонии.

Щербатый не мог миновать встречи со Скуратовым. Григорий Лукьянович был в приподнятом настроении и, потирая руки, заговорщицки сообщил Василию, что посольство отправится не скоро и Василий может отдохнуть еще. Щербатый не преминул воспользоваться советом и тотчас уехал домой.

Каншао был взбешен полученными новостями. Первая мысль была о том, как он сообщит своему князю о гибели его брата. Ведь он отправил Каншао в Московию, чтобы он охранял его, а он ничего не сумел сделать – отлеживался в лесу.

- Князь погиб, и мы ничего уже не изменим, но выполнить его поручение, мы обязаны. Он сам потребовал, ни во что не ввязываясь, отправляться домой, - он повернулся к Василию, - ты сказал, что Дадыма с нашими товарищами отправят на верную смерть. Если они уехали на войну и могут там погибнуть, то это доля воина. Объясни-ка нам, что ты имел ввиду.

- Конечно, на войне всякое бывает. Погибнуть тоже можно, - Василий покачал головой, - но, боюсь, что наши друзья не доберутся до поля брани. Малюта Скуратов имел ввиду совсем другое, когда говорил со мной.

Каншао побагровел, но Василий, предупреждающе поднял руку:

- Я знаю, что адыгам смелости не занимать, но связываться с Малютой нет резона. За ним стоит сам государь. Кроме того, таким образом, мы не спасем наших товарищей. Думаю, что надо догнать их – это возможно, а там увидим, как все сложится.

- Ливония, это далеко? – спросил Чащиф.

- Не близко. Почти столько же, сколько до Черкесии. Может, немного меньше, - ответил Василий.

- У вас такая огромная страна? Зачем вам еще чужие земли? – в недоумении спросил Чащиф.

Василий пожал плечами.

- Московское княжество не такое большое, но государь наш собирает все русские земли. И, наверное, он прав, ведь вместе мы будем сильнее и тогда ни татары, ни поляки не смогут нас одолеть.

Адыги из его пояснений поняли только то, что им придется ехать на закат, и если они будут расторопны, то недели через две возможно смогут догнать отряд Дадыма. В Ливонию вела не одна дорога. Можно было ехать через Новгород и Псков, а можно и через Великие Луки. Были и другие дороги, но Василий считал, что эти наиболее удобны.

- Как же мы найдем их среди множества этих дорог? В ваших лесах можно спрятать не только маленький отряд, но и города и даже княжества.

- Это не так трудно, - успокоил Василий, - я узнал, кто пошел проводником с ними. А тот хорошо знает только дорогу на Полоцк через Торопец и Великие Луки. Скорее всего, они поедут по ней.

- Значит Дадым отправился в путь, заранее зная, что его посылают на смерть, - сокрушенно проговорил Чащиф, - ведь вы предупредили его о кознях Скуратова.

Каншао, окинув его долгим взглядом, с горечью спросил:

- А что бы ты сделал на его месте? Отказался бы?

Парень покраснел:

- Конечно, нет. Разве мужчина должен бояться смерти?

- Вот и он так считает, - Каншао повернулся к Василию, - а ты знаешь эту дорогу?

- Нет, я в той стороне никогда не был, но это не страшно. Я не раз ездил по незнакомым местам. У нас говорят: язык и до Киева доведет. В тех местах везде живут русские люди. Будем спрашивать – они укажут нам верный путь. - Василий помолчал и, решившись, спросил, - Меня беспокоит только одно, выдержишь ли дорогу, князь? Ты ведь еще не совсем здоров?

- Не сомневайся в этом, - жестко ответил Каншао. - Собираемся. Все лишнее оставим здесь. Поедем налегке. Я заметил, что здесь рано светает. Выедем еще до рассвета.

Узнав, что постояльцы собираются в дорогу, Фрол позвал Каншао и еще раз осмотрел рану. Он остался доволен, хотя был не прочь, чтобы больной еще на недельку задержался, однако препятствовать не стал. В дорогу он приготовил целый мешок целебных снадобий и был рассержен, когда Каншао отказался.

- Прости отец, - на прощание Каншао крепко обнял Фрола, - мы очень благодарны тебе, но нам надо спешить. Я обещаю тебе, что мы скоро вернемся и тогда, я обязательно заберу твои лекарства.

Каншао запустил руку в седельную сумку и вынул самородок, который он когда–то нашел в горной речке.

- Возьми, отец. Мне оно ни к чему, а тебе, может, и пригодится. Таких камней в наших краях много.

Каншао взялся за луку седла и мгновенно оказался в седле. Старик провожал их взглядом, пока дорога не свернула от реки. Погода стала портиться, и округу затянуло туманом.

Дорога на Полоцк проходила по лесами, так же как и близ Москвы с той лишь разницей, что чем дальше от столицы, тем меньше встречалось поселений. Четверо всадников скакали и день, и ночь, делая нечастые остановки, чтобы дать передышку коням и самим забыться в коротком сне. Они почти не разговаривали, за день перебрасывались всего несколькими словами. Каждый занят был своими невеселыми думами. С лица Каншао исчезла улыбка. Его уже не радовали ни солнце, ни пение птиц. Любопытство оставило его, здесь все было чужое – и небо, и земля, и люди. От всего мира здесь веяло холодом и неприязнью, лишь только семье Василия можно было довериться. Он никак не мог объяснить себе причину жестокости царя. Ведь они приехали сюда, как союзники и выполняли свой долг честно. Даже если князь-воевода провинился в чем-то и заслужил казни, то в чем виноват Дадым с товарищами. И не только они. Каншао не сомневался, что и ему не миновать той же участи, если станет известно, что он жив.

Как и предполагал Щербатый, здесь, где дорога была наезжена служилыми и торговыми людьми, нельзя было заблудиться. На третьи или четвертые сутки, встретив постоялый двор, Василий ненароком справился об отряде Дадыма, не слишком надеясь на удачу, но им неожиданно повезло. Жена хозяина припомнила, что неделей раньше проезжали какие-то люди. Среди них были люди обликом не похожие на русских. Один из них во хмелю проиграл в кости своего коня, а наутро на свою одежду выменял хозяйского мерина. Уехали они не слишком рано, хотя говорили, будто торопятся.

Василий передал товарищам слова хозяйки и показал выкупленную одежду того самого игрока.

- Без сомнения это был проводник, - сказал Василий, - ваши люди к хмельному равнодушны, и я никогда не видел, чтобы они играли в кости. Надо нам поторопиться. На кляче, как говорит хозяйка, он слишком быстро не поедет. Но и до Торопца осталось не долго.

Они так спешили, что встречные путники загодя сторонились, освобождая дорогу. Немного задержались на переправе через Западную Двину. До Торопца оставался один переход, но отряд Дадыма они все таки не догнали. Лодочник, кормящийся переправой, долго не мог понять, чего от него хотят, налетевшие как ураган всадники. Наконец, заикаясь от страха, пояснил, что отряд всадников, не останавливаясь, переправился через реку еще утром.

Пока Василий разговаривал с лодочником, адыги стояли над глинистым обрывом, поглядывая на реку и вспоминая свои родные места. Здесь река прорыла себе глубокое ущелье с обрывистыми берегами, напоминая горный поток. Дорога выходила пологим овражком к переправе и таким же овражком исчезала в дремучем лесу на противоположном берегу.

Уже на правой стороне, Василий придержал коня.

- Боюсь, князь, что не догоним наших людей до города. Лодочник говорит, что они должно быть уже в Торопце. А это хоть и большой город, но приезжих всегда примечают. Мне думается, что нам обнаруживать себя не с руки. Лучше незаметно пробраться туда и узнать, что с нашими людьми. Я с Чащифом пойду, а вы переоденьтесь в одежду наших конников. Не нужно привлекать к себе лишнего внимания.

Город Торопец стоял в окружении озер. Бревенчатый частокол, окружающий его проходил по берегу одного из них. В центре города располагался кремль, окруженный земляным валом, высотой до десяти сажен. На площади около Кремля теснились лавки гончаров и прочего торгового люда. Здесь можно было встретить и литовцев, и поляков, и заезжих московских купцов. Являясь пограничным, в последнее время город стал разрастаться.

Путники прибыли после полудня. Каншао и Заур завернули в лес неподалеку. Никто не обратил внимания на двух всадников, подъехавших к постоялому двору. Василий договорился с хозяином и, оставив коней, приезжие решили пройтись по торговым рядам.

Василий присматривался, приценивался к товарам, заводил ничего не значащие разговоры, внимательно прислушивался к беседам ремесленников. В одной из лавок торговал пищальник. За отсутствием покупателей он лениво перебрасывался короткими фразами со своим соседом. Василий остановился неподалеку и, делая вид, что выбирает товар, прислушался.

- Басурманы они, - сказал пищальник.

- Откуда ж они здесь взялись? – спросил сосед, - говорят татарва уже ушла из Москвы.

- Бог знает. Только пришли они из Москвы, будто с грамотой от самого батюшки-государя.

- А что ж их сразу под замок? – удивился собеседник.

- Откуда ж мне знать? – развел руками пищальник, - пришел десятник и велел готовиться на ночь в караул.

- Может, грамота у них была подметной, а? – не унимался собеседник, но пищальник не ответил. Видно не очень ему хотелось на службу, и вся эта история его мало интересовала. К неудовольствию Василия беседа на этом закончилась, и он нехотя пошел дальше.

Еще немного послонявшись среди лавок, товарищи направились в сторону кремля. Увидев церковь, Василий встрепенулся:

- Ты подожди меня здесь, Чащиф, - возбужденно сказал он, - я зайду в церковь, помолюсь. В этой церкви венчался сам великий Александр Невский, был у нас такой защитник земли русской. Грешно побывав здесь, не помолиться. Подожди меня, я скоро.

В полумраке церкви было прохладно и безлюдно. Лишь один человек перед образами отбивал поклоны. Василию показалось, что этот облик он где-то видел, но мимолетная мысль исчезла. Купил и поставил свечку в помин души матери, а затем и Николаю – угоднику за здравие родных и принялся за молитву. Горожане стали собираться к вечерней молитве. Между тем человек закончил отбивать поклоны и встал. Направляясь к выходу, он внимательно присмотрелся к Василию и остановился, покупая просвиру. Наконец Василий закончил молитву и на выходе столкнулся с незнакомцем. Это был Аким.

В церковь вошла толпа богомольцев.

- Приходи на постоялый двор, - прошептал Василий и вышел на улицу. Чащиф прогуливался недалеко и краем глаза заметил, как Аким пошел в сторону постоялого двора.

- Увидел что-нибудь интересное? – спросил Василий.

- Сейчас Акима увидел, а раньше видел еще двоих из нашего отряда, - ответил Чащиф, - мне кажется, что ты говорил с Акимом.

- Так оно и есть. Молодец, что заметил. Пойдем сейчас на постоялый двор, там все обговорим. Не подавай виду, что мы знакомы с Акимом. Береженного - Бог бережет.

В просторной избе стояло несколько столов. Все они были заняты. Дородная женщина в годах и молодуха обслуживали посетителей. Несколько постояльцев трапезничали. В дальнем темном углу трое опричников, невесть откуда взявшиеся в такой дали от Москвы, громко переговариваясь, пили хмельное. За одним из столов сидел Аким. Перед ним стоял кувшин и кружка. Василий направился к нему. Тут же подошла молодая хозяйка и, смахивая крошки со стола, спросила:

- Что угодно панове? – Василий удивленно вскинул голову, но вспомнив, что поляки здесь частые гости, успокоился.

- Накорми нас, сестрица. Проголодались мы, - и крикнул уже вслед, - и вина кувшин принеси.

- Как вы здесь оказались? – почти шепотом спросил Аким.

- Это после, – перебил его Василий, - долгая история, а сейчас ты рассказывай, что случилось? Кого под замок посадили?

- Вы и это уже знаете? – удивился Аким, - мы приехали незадолго до полудня. Нас привел опричник, да не один. Вон они в дальнем углу сидят. Государева грамота была у Дадыма и его повели к воеводе. Что там случилось, не знаю, но вскорости и Дадыма и всех черкасов повели в острог и караул приставили – двоих пищальников. Что произошло, я не ведаю, но наши ребята были при оружии. Позже я попытался проведать их, но меня не пустили. Вообще у них здесь всего полсотни пищальников, да и то из посадских. Я вот думаю, что мы сможем отбить наших товарищей.

- Взяли только адыгов или кого еще?

- Только их.

- И что с ними будет? Что говорят?

- Никто не знает. Нам ничего не сказали. Наверное, пытать будут. Те опричники говорили, будто шурин государя продался татарам, а наши адыги ведь его родственники. Вот и получается, что наши друзья пострадают ни за что. Мы-то ведь знаем, что они ни в чем не виноваты. Что делать Василий? Ты человек бывалый, подскажи. Если бы князь был с нами, мы бы и голову не ломали.

- Он с нами, - задумавшись, сказал Василий. Аким чуть было не вскричал от радости, но Чащиф во время одернул его.

- Осторожно, - предупредил он и продолжил наблюдая, как опричники встают из-за стола. - Мы посидим здесь допоздна. Может, что-нибудь узнаем. А ты иди к своим и потихоньку разузнай, кто готов присоединиться к нам. Дело-то рисковое, если задуманное удастся, то после придется пуститься в бега. Иди, с богом.

Аким пошел к двери. У самого выхода опричники, пошатываясь от выпитого, громко спорили. Один из них, размахивая руками, задел Акима, но тот, не обращая внимания, вышел. Пьяный опричник обвел помещение осоловелым взглядом и остановил его на Щербатом и неуверенным шагом направился к нему, но его опередила молодуха. Она несла большую сковороду с мясом, жаренным на еще шипящих шкварках. Не успели друзья приняться за еду, как она снова подоспела с кувшином вина. Чащиф наливал кружки, когда подошел порядком захмелевший опричник.

- Откуда служивые, почему я вас не знаю? – спросил он, слегка заплетающимся языком.

- Издалека едем, присаживайся, - пригласил Василий и крикнул, - эй, сестрица! Еще кувшин и кружку!

Опричник приглашение принял с удовольствием, а, услышав заказ Василия, расплылся в улыбке и плюхнулся на скамью.

- Пантелей, мы уходим, - крикнул один из его товарищей, но опричник отмахнулся:

- Идите, я позже подойду, - он попытался сосредоточить взгляд на Василии и ткнул того пальцем в грудь, - ты, сразу видать – наш человек. И что ж я тебя до сих пор не встречал?

- Я в дальних краях был с тайным поручением. Вот, слава богу, все исполнил и еду домой. А ты, я вижу, государев человек. Как там, на Москве, давно ли оттуда? Татарва много бед натворила?

Василий засыпал его вопросами, и не успел опричник опорожнить свою кружку, как Чащиф, не мешкая, снова наполнил ее. Непрошенный гость рыгнул, помотал головой и довольный провел по животу.

- Хороша медовуха. Ох, хороша! – кивнул Василию, - а ты, видать, давно не был на родине. Татарва пожгла Москву почти дотла. Людей сгорело – тыщи, да что там тыщи, десятки тыщ. Продали нас татарам, - он снова поднял кружку, - но ничего. Скоро государь, Иван Васильевич, изменщиков покарает. Всех до единого. А мы ему поможем. Здесь тоже есть изменщики.

- Да, ну, - подзадорил его Щербатый, - откуда здесь-то быть изменщикам, в такой дали?

- Я сам привел их сюда, - опричник воровато оглянулся по сторонам, - мне сам Григорий Лукьяныч поручение дал. Так я коня своего загнал, а поручение исполнил.

На опричника напала икота. Василий услужливо поднес ему кружку, наклонился и, заговорщицки понизив голос, спросил:

- Неужто сам Григорий Лукьяныч? А я ведь, брат, тоже по его поручению ездил. Только как же ты теперь без коня?

- Чтобы такому человеку услужить не только коня, я и живота своего не пожалею, - опричник стукнул кулаком по столу, - А конь что? Сегодня же ночью у меня будет конь, да не один, а целых десять. Вот разделаюсь с басурманами и кони мои. Воевода обещал. А кони у них хоть и неказистые; выносливые – не чета нашим.

Чащиф подливал медовухи опричнику. Щербатый заказал новый кувшин. Время было уже позднее. Помещение заполнилось постояльцами и горожанами. Подсели даже к столу Щербатого, но опасаясь пьяного опричника отодвигались к другому концу. В избе стало шумно. Опричник уже с трудом воспринимал окружающее, но, найдя благодарных слушателей, восхищенно внимающих ему, увлеченно рассказывал о своих приключениях.

- Завидую я тебе, Пантелей, - сказал Василий, пододвигая кружку собутыльнику, - я в жизни не видал изменщиков, а ты зараз десятерых привез, да еще басурман. И не страшно тебе было? Видать, ты бывалый воин.

- А что? - бахвалился опричник, - мне и десять нипочем. Даром, что они такие свирепые. Только в этот раз их было всего пятеро, да у каждого по два коня. Но жадные. Когда мой конь пал, никто не захотел уступить мне запасного. Но ничего, - опричник погрозил кулаком, - сегодня я с ними рассчитаюсь. Вот только заснут, и будут спать вечно, - он представил себе, как разделается с басурманами и, вздрогнув, перекрестился.

С минуту Пантелей сидел, уставившись в кружку, а затем взяв ее нетвердой рукой, выпил, пролив изрядную долю вина на бороду. Вскинул голову и, не удержав, роняя на столешницу, промычал:

- Я возьму тебя с собой, - и заснул, разметав по столу патлатые волосы.

Щербатый посмотрел по сторонам. Никто не обращал на них внимания, все были увлечены своими делами. Василий наклонился к Чащифу.

- Пройдись по городу. Посмотри, не видно ли где опричников, - прошептал он, - сходи к городским воротам, если встретишь Акима, пришли его сюда.

Чащиф ушел. Василий подозвал молодуху, щедро расплатился и с шутками, прибаутками завел легкую беседу. Молодая женщина, может быть, покоренная его щедростью, охотно смеялась над его не совсем приличными шутками. Василий кинул на стол еще монету и притянул к себе, податливо склонившуюся женщину.

- Возьми деньги и запомни, что ты нас здесь никогда не видела. Поняла?

Женщина не сразу сообразила, о чем говорит этот веселый постоялец, но, встретив жесткий и совершенно трезвый взгляд, зябко повела плечами, взяла монету и подмигнула:

- А жалко, - слегка разочарованно сказала она, - ты мне нравишься.

В дверном проеме появились Аким с Чащифом.

- В городе все спокойно, - заговорил Аким, - Двое из моих односельчан готовы идти с нами, остальные еще думают. На воротах, как и у острога, в карауле двое пищальников. Справиться с ними ничего не стоит. Мои друзья будут ждать нас у городских ворот.

- Где кони? – спросил Щербатый.

- В конюшне. Здесь недалеко.

- Ну, с богом. Пошли. – Василий встал и указал на опричника, - А этого берем с собой.

Аким с Чащифом подхватили Пантелея подмышки и понесли. Никто не обратил на них внимания. В корчме уже почти не было трезвых.

Город замер в ночной мгле, а луна не торопилась выкатываться на небосклон. Тишина окутала строения. Не было прохожих, даже собаки перестали брехать.

У острога на скамье под факелом, опершись на свои пищали, сидели караульные. Увидев подходящих они прервали неторопливую беседу.

- Стой. Кто такие? – громко спросил один из них.

- Вот привели опричника. Говорит у него здесь дело.

- А…. Заждались уже. Где его до сих пор носило? Пошли, Антип. Мы свое дело сделали, - караульный отпер замок и протянул ключ Василию, - закончите дело, замкните. Хотя и запирать ни к чему будет, - мужики перекрестились и ушли прочь.

- Ты, оставайся здесь, - приказал Василий Акиму.

Щербатый снял факел и открыв двери, чуть было не лишился жизни, но его спас свет факела. Перед ним стоял Дадым с обнаженной шашкой. К счастью он вовремя признал Василия, хотя и не ожидал увидеть его.

- Собирайтесь. Только без шума. Подождем, пока караульные отойдут подальше. А этого пьянчужку надо связать.

Дадым наклонился к опричнику, привалил его к стене:

- Не надо его вязать, он и без веревок еще долго не сможет встать. Опричники решат, что этот нас сам отпустил. Пусть головой ответит, он заслуживает этого.

Аким приоткрыл дверь:

- Можно уходить.

Вслед за Акимом все тенью проскользнули в дверь. Последним вышел Щербатый. Он неторопливо поставил на место факел и через полчаса отряд оказался у городских ворот. Здесь тоже не было препятствий. Односельчане Акима оглушили сторожей, а сами остались на карауле. Будто сговорившись с беглецами, луна, как только отряд покинул город, тут же выкатилась из-за туч. К утру, они уже были невдалеке от переправы через Двину.

Возвращение отряда прошло без каких-либо осложнений. Около Можайска Василий стал прощаться с друзьями. Отряд спешился. Каншао было жаль расставаться с Щербатым, который был ему уже больше чем товарищ. Василий спас ему жизнь, а его семья стала для него родной. Теперь он уходил, и Каншао понимал, что Василия подстерегает большая опасность.

- Поехали с нами, Василий, - предложил он, - если в Москве станет известно о том, что ты сделал для нас, то не сносить тебе головы. В том, что опричник выдаст тебя, нет никаких сомнений. А у нас ты будешь в безопасности.

- За опричника не беспокойся. Думаю, что он уже поплатился за пьянство. А если и жив, то ничего толком не сможет рассказать.

- Тогда мы поедем с тобой, вдруг понадобится помощь, - Каншао готов был и считал необходимым разделить с ним опасность, но Василий напрочь отказался от такой услуги.

- Прости меня, князь, - сказал он, обнимая друга, - но вам нельзя показываться в столице, а мне необходимо явиться на службу. Может быть и опасно, и у нас есть недобрые люди, но это моя родина и я должен служить ей. У вас свой долг – у меня свой. Вам пора отправляться. Бог даст – еще свидимся, а за меня не беспокойся – Бог не выдаст, свинья не съест.

Он попрощался с каждым из адыгов и вскочил на коня.