III. Человек лгущий в политике и в религии

Интересно, что любая мысль изреченная уже есть ложь. А с другой стороны, общение людей без лжи невозможно: “врут все календари” и все люди. Ложь в их общении – норма, она глобальна, различие касается лишь ее объема, силы, частотности. Особенно врут отечественные политики: социализм → “развитой социализм” → “социализм с человеческим лицом”, “всё для человека, всё во имя человека”, “коммунизм в 1980 г.”, “всем по отдельной квартире в 2000 г.”, “руку на отсечение отдам”, “лягу на рельсы”, РДС (Российский дом Селенга), МММ, “Раритет” и др. финансовые пирамиды, рекламированные по государственному ЦТВ, т.е. при активном соучастии правительства и государства, и обогатившихся чиновников за счет ограбления рядовых граждан, меня в том числе. И все это происходило и происходит с помощью языка и официальной риторики. Вербальная ложь представляет собой систему скрытых смыслов, а они представлены на всех этажах языка: в лексике и в синтаксисе, в их семантике (скрытые для получателя смыслы), в интонации, в авербалике.

По мнению А.А. Масленниковой, эти скрытые смыслы постоянно взаимодействуют со своей средой – системой явных смыслов, а также с миром людей [Масленникова 1998: 4], т.е. миром говорящих, слушающих, наблюдающих языковых личностей. Ложь и сопровождающие ее смыслы всегда интенциональны, т.к. они создаются говорящим намеренно и все скрытые во лживых высказываниях (текстах, дискурсах) смыслы обусловлены индивидуальной или групповой стратегией. Следует согласиться с А.А. Масленниковой, что скрытые смыслы могут имманентно принадлежать уже некоторым языковым структурам (эвфемизмы, метонимия, метафора, гипербола, мейозис и др.).

Все скрытые смыслы известны продуценту речи, а их получатель в момент общения, чаще всего, их еще не осмысляет. У продуцента лжи эти смыслы имеют иные референции и интерпретируются им по манипулятивному пути, замышленному продуцентом лжи.

С.Н. Плотникова в качестве одного из теоретических выводов своего исследования неискреннего дискурса приводит такой: “С семантической точки зрения неискренность представляет собой личностный смысл, состоящий в осознанном (разрядка моя – В.Ш.) выражении ложных пропозиций взамен истинных” [Плотникова 2000: 8]. В ее работе этот вывод убедительно раскрывается: истинные личностные смыслы в лживых РА всегда скрыты, а те, что эксплицированы, являются ложными, манипулятивными, тенденциозными, дезинформирующими, т.е. неискренними.

Скрытым смыслом можно считать “всякий смысл, вербально не выраженный в тексте сообщения, но воспринимающийся адресатом как подразумеваемый и интерпретируемый им на основании языковой компетенции, знаний о мире и имеющихся в тексте сообщения показателей” [Масленникова 1998: 6]. В компетенции лгущего всегда имеется детерминанта системы скрытых смыслов, в качестве которой является интенциональность, т.е. намеренное введение говорящим скрытого смысла в свое сообщение. Введение таких смыслов ведет к кардинальным изменениям как в объеме передаваемой информации, так и в самом ее характере [там же: 6]. Иллюстрацией к словам А.А. Масленниковой является, например, длительное манипулирование смыслами “может быть, еще живы”, намеренно создаваемыми и транслируемыми в официальных интервью господина Клебанова по ТВ о подлодке “Курск”. Аналогична ситуация и с официальными сообщениями о количестве заложников в средней школе № 1 г. Беслана: “Из-под завалов извлекли 90 трупов…100…106…”, – рапортовали каждый час “официальные вруны”. Если постепенно, в час по чайной ложке, вроде и не так страшно… (МК, 8-15 сентября 2004, с. 5).

Эти и другие вербальные примеры выдают правительственную методику дозированной подачи гражданам страны неприятной информации – щадящая ложь во имя преуменьшения своей вины в конкретной трагедии.

И об этом лингвисты обязаны известить и предупредить эти самые массы, ибо плоды такой методики всегда впоследствии горьки и печальны. Как убедительно доказывает А. Меняйлов и как показывает жизнь, с ее помощью “управленцы” превращают людей “в предреченную всепланетную стаю” [Меняйлов 2002: 311]. Недавно с помощью трех “да” (да, да, нет, да) нас уже в такую стаю обращали, и смысловые галлюцинации не позволили нам тогда сделать правильный “выбор сердцем” (о гипнабельности нескольких “да” см. [Меняйлов 2002: 340]).

Ложь не только распространена в любой лингвокультуре, но и особенно популярна у власть предержащих. Как замечает А. Меняйлов, “на практике уничтожали (во все времена – В.Ш.) лишь не изощренных во вранье, притворстве, хитрости. Лживые же выживали, давали потомство и занимали ключевые посты во власти” [там же: 231]. А раз лживые у власти, особенно если они двумя руками держатся за ложное мировоззрение, искоренить ложь в обществе и в быту невозможно (см.: Дж. Оруэлл “1984”). С ней надо сосуществовать и учитывать ее в процессе коммуникации с этим обществом, ибо у него громадный генетический опыт лживости. Уже во времена Понтия Пилата верхом святости был обман [там же: 297], например, лживые клятвы и валютные махинации первопрестольного Храма [там же: 292-294].

Продолжает государственную ложь “прихватизация” и дефолт, деноминация и многодневное дозирование извращенной информации о гибели “Курска”, о которой уже 12 августа было известно и правительству, и церковным иерархам. Тем не менее, они по всей стране организовали лживые молебны о спасении, зная о верной смерти всей команды “Курска”. Продолжает эту ложь регулярное вранье А. Починка по ЦТВ об отсутствии задержек по зарплате и мн., мн. др.

Официальное вранье достигло в стране таких размеров, что в одной из федеральных газет (“Известиях”) несколько лет назад появилась громадная статья “Ложь как форма управления государством”, а после событий в Беслане – статья “Хроника вранья” в “Московском Комсомольце” (МК, 8-15 сентября 2004 г., с.5).

Ложь в нашей стране достигла уже таких размеров, что даже СМИ не только это публично признают, но и сами, окончательно завравшись, уже призывают людей не верить своим публикациям. Ниже приводится отрывок из одного такого предупреждения.

“Меньше четырех месяцев осталось до выборов губернатора. И, по заведенной недоброй традиции, с каждым днем, приближающим нас к этому событию, на наши головы выливается всё больше грязи и самого наглого вранья. Все это мы проходили, и не раз: и на мэрских, и на губернаторских выборах, и на выборах в облдуму, и перед выборами в горсовет. Тем обиднее будет оказаться обманутыми очередными заезжими жуликами-“пиарщиками”. А жулики уже в Волгограде, их завозят предвыборные штабы некоторых кандидатов целыми командами из Москвы и даже из Сибири. Отрабатывая нехитрые гонорары, эти шустрые ребята намерены досыта попотчевать нас своим фирменным блюдом: ложью и провокациями. Не принимайте на веру каждое прочитанное или услышанное слово… Знайте: вас обманывают. Помните: перед выборами некоторые господа перестают стесняться любых средств в попытке опорочить соперника. Не идите у них на поводу” (День за днем, 2004 г., № 268, с. 4).

Эта газета восхваляла О. Савченко, претендовавшего четыре года назад на кресло губернатора [Шаховский 2002], а теперь эта же газета и тот же самый Калачев его хулят (стал не нужен как претендент). Где же была правда, а где – ложь? А может быть, и тогда, и сейчас – ложь? Это и есть так называемая “живая правда” журналистики. Литературная газета 29 февраля 2004 г. писала: “Можно ли жить не во лжи? Жить, может быть, и можно, но писать в современных СМИ без лжи нельзя”. Почему никто ложь СМИ не может остановить? Значит, ложь выгодна?

О том, как язык тела выдает скрывающего свои истинные эмоции, можно прочитать в сотнях тысяч художественных произведений. Но о том, как это происходит с первыми лицами страны (а это происходит и с ними) писать боятся, ибо они (эти лица) и их службы за это писателям и ученым мстят всегда. Примеры в нашей стране общеизвестны. О побиении пророков: “чем бескорыстнее дар, тем жестче гонения и суровее страдания”.

“Тут я впервые увидел, что глаза у нашего президента – голубые. После обсуждения вопроса о “независимости генеральной прокуратуры…”… Серые глаза его снова сверкнули на меня немыслимой чистоты голубым цветом. В продолжение трехчасовой беседы невинность этих глаз смущала нас, многогрешных, не однажды – пока, наконец, не окрепло ощущение, что президент просто валяет с нами ваньку... Только по одному поводу его постоянно пробивало на искренность: при слове “Гусинский” президентские глаза начинали светиться белым светом ненависти…” [Шендерович 2002: 34-37].

Как говорится, “без комментариев”. Вся эта сцена встречи в Кремле известных всему миру журналистов НТВ с президентом по их просьбе принуждает к такому выводу: ложь политиков самая опасная, с огромным потенциалом вреда. В этом убеждают и события в Беслане, и в “Норд-Осте”, и с “Курском” и т.д.

В ТВ программе Вл. Соловьёва “К барьеру” 9 сентября 2004 г. звучали слова “завравшаяся власть, продажная милиция, крышующее ФСБ” как истинная причина всех трагедий в стране, а в этой же программе 30 сентября ее участники приводили примеры того, как правительство и его СМИ “впаривают” ложь в мозги граждан (сохранена лексика из этой передачи).

Евангелие долгое время не подвергалось контент-анализу на правдивость, и все события, описанные там, принимались за истинные. Но лингвистический – смысловой и интертекстуальный – анализ при первом же приближении вскрыли множество фактов, соотносимых с темой данной статьи: см., например, о фальшивке евангелистов – втором послании Петра [Меняйлов 2002: 342-343], о сомнительности самого факта казни Иисуса [там же: 308-311]. Это сомнение впервые в отечественной литературе высказал М. Булгаков (см. “Мастер и Маргарита”, “Эпилог”): о великой лжи про Пилата [Меняйлов 2002], о двусмысленности ряда фактов в Евангелии от Луки [там же: 338], о выявленных фактах замалчивания, стилистической тайнописи и тайноречия [там же: 339], затушевывания исторических фактов [там же: 338], о множестве противоречий и нестыковок в субъевангелиях и их с Протоевангелием.

Даже человеку с некритическим мышлением фактов, приведенных А.М. Меняйловым, достаточно, чтобы задуматься о правдивости Евангелий и их многочисленных переводов с оригинала (Протоевангелия).

В зарубежной литературе некоторые евангельские факты тоже подвергаются критическому осмыслению. Вот как, например, описывается осознание самообмана базовыми библейскими сюжетами у теолога Б. Уолиса – главного героя романа Д. Лоджа “Вести из рая”:

All the radical demythologizing theology that I had spent most of my life resisting suddenly seemed selfevidently true. Christian orthodoxy was a mixture of myth and metaphysics that made no kind of sense in the modern, post-Enlightenment world except when understood historically and interpreted metaphorically… and the story of his Crucifixion (though not historically verifiable) was moving and inspiring. But the supernatural machinery of the story – the idea that he was God, “sent” by himself as Father from heaven to earth, born of a virgin, that he rose from the dead and returned to heaven, from whence he would return again on the last day to judge the living and the dead, etc., well, that too had its grandeur and symbolic force as a narrative, but it was no more credible than most of the other myths and legends about divinities that proliferated in the Mediterranean and Middle East at the same time. (D. Lodge “Paradise news”).

Цитируемое полностью совпадает с результатами осмысления Евангелий А.М. Меняйловым, и этот факт позволяет по-иному взглянуть на современные ценности государственной религии в нашей стране.

“Ох, боюсь я, что нашей церкви за лобызание с земной властью придется дорогую цену заплатить”, – вздохнул епископ, – и, возможно, не в столь отдаленном времени” (Б. Акунин. Пелагея и черный монах).

“Скорее бы!” – добавлю я.

IV. Эмоции и культура лжи

Наблюдения за лживыми РА в реальной и в художественной коммуникации, а так называемых имиджмейкеров – пиарщиков теперь обучают, показывают, что эмоции накладывают свой отпечаток на все результаты человеческой деятельности, в т.ч. и на вербальную. Они могут быть не только естественно выражены, но и сымитированы, симулированы, подделаны. Это искусственное, а значит, ложное выражение эмоций, несомненно, возможно, т.к. все физиологические и лингвистические параметры эмоций внутри данной лингвокультуры для всех пользователей (а)вербального языка кодированы однозначно [Эмоции и язык 2004].

Как отмечается психолингвистами, эмоции “натянуты” на многомерный и многовековой опыт человека, в т.ч. и на опыт лжи, а этот опыт в разных лингвокультурах различен. Так, утаивание правды о своих эмоциях, особенно нежелательных для “обнародования”, является этической нормой для многих народов (в т.ч. и для русских, и для англичан). Но искусственное превращение внутренних негативных переживаний во внешние положительные (горе в радость) при их актуализации, на мой взгляд, является особым видом этнически узаконенной лжи, превращенной в национальную традицию: социальная улыбка американцев и англичан, улыбка японцев на похоронах, веселые похороны испанцев и т.п.

Эмоции и ложь в разных культурах переплетаются довольно причудливо. Если у американцев и у англичан улыбка в большинстве случаев неискренна, то это – общеизвестный факт, и его можно учитывать как во внутренней, так и в межкультурной коммуникации. Т.В. Ларина досконально, во всех категориальных ситуациях интеракционального общения англичан изучила все функции улыбки и пришла к выводу, что главная из них – эмотивная (т.е. намеренно демонстрирующая формальные эмоции, это так называемая социальная улыбка).

По экспрессивности своего речевого поведения современные англичане значительно превосходят русскую языковую личность (ср. противоположное мнение [Вежбицкая 1996]). Это проявляется в гиперболизированной оценочности, коммуникативном оптимизме, коммуникативной неформальности, повышенной эмотивности, т.е. в намеренной и демонстративной эмоциональности, коммуникативной косвенности (уклончивости), субъективности [Ларина 2003: 257].

В Испании существует традиция веселых похорон (!?). Младенцам в этой стране мамы и бабушки поют песни о смерти, которая их всех ожидает, о том, что надо прожить и “умереть весело”. Учитывая, что биология и физиология эмоций глобально одинакова у всех народов нашей Планеты, русскоязычной культуре трудно представить, что человек может радоваться смерти своих детей, родственников и своей собственной смерти. Скорее всего, это этническое предписание лживой демонстрации “не тех” эмоций.

Бесспорно, гравитационное поле лжи аффективно, оно заражает эмоциями и искажает смысловое пространство коммуникантов. Психолингвисты знают, что каждая языковая личность – носитель своего собственного смыслового пространства, которое деформируется под влиянием лжи и приводит к сбоям в смысловых взаимодействиях индивидов. Эти сбои откладываются в их памяти, которая и аффективна, и магична, и причудлива (память тоже может лгать, в том числе и намеренно, будучи зараженной внешней ложью). В этом плане говорят об инерции лжи: исчезнув снаружи, она нередко остается в сознании, в глубинной памяти и может всю жизнь о себе напоминать, время от времени оживая и “всплывая” на ее поверхность.

То, что скрываемые и языком, и телом говорящего его эмоциональные переживания способны наводиться и на наблюдателя, известно из шахматных турниров: шахматисты сидят спокойно, хотя внутри них кипят страсти, и эта их энергия индуцирует аффекты у зрителей. Культурная норма обязывает шахматистов скрывать свои эмоции. Возникает вопрос: как же происходит их трансляция на аудиторию? Видимо, это происходит на уровне биоэнергетики – одной из форм Body language (помимо кинесики, фонации, просодии, жестики).

На футбольном, хоккейном и других спортивных мероприятиях бурная эмоциональная экспрессия спортсменов и зрителей искренна и открыта. В театре артисты имитируют и симулируют вербальные и авербальные эмоции своих персонажей, а зрители, хотя и осознают нереальность происходящего на сцене (экране), все равно заражаются не живыми, а воспроизведенными прошлыми эмоциями. Это происходит вопреки параметру “неискренность – лживость” эмоций из-за их кодированности вербальным и авербальным языком (см. [Эмотивный код… 2003]). Именно этой кодированностью объясняется и энергетика поддельных (лживых) эмоций: все аффективы (вербальные и авербальные) вызывают у коммуникантов одинаковые закодированные в них эмоциональные рефлексы. Поэтому психологи и говорят о направленном моделировании эмоций реципиентов со стороны продуцента сообщения и возможности воспитания культуры эмоций (их проявлений). Ложь, действительно, может моделировать эмоциональное поведение партнера по коммуникации в нужном для отправителя (продуцента) лживых высказываний направлении. Это особенно относится к лести, которая всегда является определенным образом структурированной ложью. Лесть как ложь для всех, в т.ч. и для власть предержащих, всегда сладка, и потому власть особенно ценит угодничество и угодников (пособия по карьеризму советуют льстить начальству и властям как можно больше).

Эмоции, в том числе и лживые, воспитываемы: “Все это великое артикулированное здание эмоционально насыщенной мысли воздвигнуто силой страстей, для которых сооружение этого здания послужило творческим поприщем. Воспитанные внутри этой культуры… усваивают ее, включая свой интеллект в ее структуру и переживая благодаря этому эмоции, которым их учит усвоенная ими культура. В свою очередь они передают эти эмоции следующим поколения, и от того, насколько энергично те их воспринимают, зависит дальнейшее существование всего здания культуры” (М. Полани).

Человек, прошедший социализацию и инкультурацию, научен скрывать свои эмоции, контролировать их, подчиняться внутренним общественным правилам культуры эмоций, которые могут противоречить их биологической канализации. Однако далеко не всегда человек может скрывать или симулировать (имитировать) некоторые эмоции. Например, такие глубокие эмоции, как ужас, страх, отвращение, испуг, скрывать, а значит, солгать окружающим просто невозможно.

Психологи и физиологи объясняют это так: первичные эмоции (а все названные выше эмоции, несомненно, первичные) генетически на уровне инстинктов входят в память тела и в его язык: отвращение, например, инстинктивно вызывает вздрагивание тела или гримасу на лице. Эмоции имеют свою теловую экспликацию (экспрессию), например при страхе: широко открытые глаза, дрожание рук, и другие симптомы. Вот как С. Моэм описывает Body language Кити, ожидающей мужа, который узнал об ее измене:

“He came into the room: her heart was beating wildly and her hands were shaking... Her heart sank; she felt on a sudden a cold chill pass through her limbs and she shivered... His face was deathly pale... His dark eyes, immobile and inscrutable, seemed preternaturally large. He knew everything... Her lips trembled so that she could hardly frame the words. She was terrified. She was afraid she would faint... She wondered if he saw that she was shaking in every limb... She was shattered... It was dreadful that she could not control the trembling of her lips” [Maugham. Painted veil].

Трудно скрывать и подделывать (симулировать) эмоции в категориальных ситуациях доминирующего эмотивного тонуса (например, в семейной ссоре). Это трудно, потому что подкорковыми структурами, где находятся корни эмоции, сложно, а иногда и невозможно управлять, т.е. рационализировать эмоции.

Эмотивный радикализм общения препятствует фальсификации эмоций, т.к. “сажает” рациональность на рефлективный уровень, а это – процесс обратный рационализации эмоций. Поэтому и возникают непреодолимые коммуникативные помехи в стрессовых ситуациях.

Как говорит Тайлеран, слова даны нам, чтобы скрывать свои мысли. Но теперь точно уже известно, что и свои эмоции тоже. Однако Body language разоблачает лживые эмоции очень успешно. Конечно же, настоящие писатели и художники давно осознали, что эмоции руководят всем поведением человека и всеми обстоятельствами. Вот как об этом написал в свое время Л.Н. Толстой в дневнике (запись 25 января 1863 г.):

“Прежде я думал и теперь еще больше убеждаюсь, что в жизни во всех отношениях людских, основа всему работа – драма чувства, а рассуждение – мысль, не только не руководит чувством и делом, а подделывается под чувство. Даже обстоятельства не руководят чувствами, а чувство руководит обстоятельствами, т.е. делает выбор из тысячи фактов” (выделено мною – В.Ш.).