2. Концепт как “концептуальная” проблема

Приведенная выше формула отражает (пусть, возможно, и в приблизительном, упрощенном виде) некую информационную структуру категоризованного опыта (знания), являющуюся оперативной единицей сознания. В литературе эта единица чаще всего обозначается термином концепт: “оперативная, содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга… всей картины мира, отраженной в человеческой психике” [Кубрякова и др. 1996: 90]. Однако, как видно из приведенного определения, само понятие концепта далеко от той четкости и определенности, которая характерна для устоявшихся научных терминов – а ведь “термины… служат главным средством концептуальной ориентации в когнитивно-коммуникативном пространстве… задают направление мыслительной деятельности” [Голованова 2002: 183]. Как подчеркивают З.Д. Попова и И.А. Стернин [2001: 9], “концепт – категория мыслительная, ненаблюдаемая, и это дает большой простор для ее толкования”. Другими словами, употребляя слово концепт, разные авторы, в зависимости от того, какую область знания они представляют (философия, психология, лингвистика или различные их смеси), на каких методологических позициях стоят (классическая аналитическая философия, философская психология, эволюционная эпистемология, конструктивизм, когнитивизм первого и второго поколения, физикализм, биологизм и т. п.) и какие цели преследуют, вкладывают в термин концепт часто весьма разные смыслы.

В отечественной литературе ситуация осложняется еще и тем, что по своему значению заимствованный термин концепт очень близок (если не тождественен) термину понятие, так как они являются историческими дублетами [Демьянков 2001]. Хотя некоторые авторы связывают различие между концептом и понятием с различием между обыденным и теоретическим познанием [Болдырев 2000], все-таки можно сказать, что ситуация с употреблением этих терминов и отмечаемым различием в их значении аналогична ситуации с понятиями коммуникация и общение [Кравченко 2003], а также речевой жанр, когда главное различие связано не столько с вкладываемыми в эти слова значениями, сколько с их узусом. Узус слова концепт определяется “своеобразной модой на термин концепт в научной и художественной литературе конца ХХ – начала XXI вв.” [Демьянков 2001: 45]. Собственно говоря, эта мода привела к тому, что под концептом понимают (а) понятие, (б) содержательную единицу человеческого опыта, структуру знания, (в) значение (слова, словосочетания), (г) смысл. Иначе говоря, наблюдается “устойчивое… неразличение мыслительных (ментальных) и языковых явлений, смешение концептов и языковых средств их репрезентации” [Попова, Стернин 2001: 16].

Соглашаясь на том, что концепты существуют, многие авторы, вместе с тем, говорят о культурных концептах, выделяемых из всего множества концептов [Степанов 1997], личностных концептах [Попова, Стернин 2001], концептах из различных сфер деятельности человека, таких, как трудовая, игровая, интеллектуальная, эмоциональная и т. п. [Воркачев 1995; Токарев 2000; Гажева 2000; Карасик 2003; Пименов 2003 и мн. др.]. В этой связи возникает вопрос о том, в каком значении используются соответствующие понятия – в широком или узком: ведь если под культурой понимать все, что не является натурой, тогда все концепты являются культурными. Так же и личность может пониматься в философском смысле в ее противопоставлении обществу (“личность” как абстрактное понятие), но может рассматриваться и как совокупность проявлений свойств и качеств индивида в сравнении с другими индивидами (“личность” как конкретный феномен). Не всегда ясна грань, проводимая между трудовой и игровой деятельностью (“Что наша жизнь? – Игра”), а интеллектуальная (когнитивная) деятельность вообще, по признанию многих ученых, осуществляется в неразрывной связи с эмоциями по принципу “где эмоция – там и когниция” [Демьянков и др. 2002].

Ставший также довольно модным термин концептосфера [Лихачев 1993], употребляющийся для обозначения упорядоченной (хотя и не строго) “совокупности концептов, существующих в виде обобщенных представлений, мыслительных картинок, схем, понятий, фреймов, сценариев, гештальтов, обобщающих разнообразные признаки внешнего мира” [Попова, Стернин 2003: 19], тоже наводит на определенные размышления. Если, как считает ряд исследователей [Dirven, Verspoor 1998; Попова, Стернин 2003], не все концепты имеют языковую объективацию, то не совсем понятно, каким образом происходит процесс “обобщения” представлений, разделяемых тем или иным народом: ведь для того, чтобы что-то стало “общим”, члены сообщества должны иметь если и не одинаковый, то по многим параметрам сопоставимый опыт взаимодействия с “обобщаемой” сущностью. Для этого эта сущность должна быть явной, доступной различным наблюдателям в более или менее стабильной форме, и включенной в множественные системы отношений с другими эмпирическими сущностями, входящими в консенсуальную область взаимодействий. “Мыслительные картинки”, равно как и мыслительные схемы (и уж тем более гештальты), будучи неявными сущностями по определению, не могут входить в концептосферу, не будучи так или иначе объективированными. Другими словами, если они не выражены языковыми средствами, они должны быть выражены другими знаковыми средствами – “жестами, мимикой, музыкой, графикой и живописью, скульптурой, танцем и др.” [там же: 20]. Однако если концепт – единица хранения знания, то уместно задать, например, такой вопрос: “Какая музыкальная структура (звук определенной тональности и длительности, такт, музыкальная фраза, пауза и т. п.) выражает какую единицу знания?” Или: “К какому массиву знания я получаю доступ, прослушав «1-й концерт для фортепиано с оркестром» Чайковского?”

Необходимо констатировать, что, несмотря на большое количество исследований, посвященных концептам, само понятие концепта продолжает оставаться весьма неопределенным. Показательным в этом отношении является вышедший в 1995 г. в США бестселлер С. Пинкера “Языковой инстинкт”. Говоря о том, как работает язык, Пинкер пишет: “Мозг каждого человека содержит лексикон из слов и обозначаемые ими концепты (ментальный словарь), а также набор правил, в соответствии с которыми слова соединяются для передачи отношений между концептами (ментальную грамматику)” [Pinker 1995: 85]. Таким образом, человеческий мозг представляется этаким ящиком, в котором можно найти такие “вещи”, как слова, концепты и правила, однако неясно, как эти вещи существенным образом различаются между собой, и что представляет из себя применяемая к ним “модель складирования”.

Вот только некоторые из тех вопросов, которые сразу приходят на ум по прочтении наблюдения Пинкера: Где и как хранятся слова, концепты и правила? Хранятся ли они вместе, и если да, то что удерживает их вместе? Если нет, то какая “поисковая система” делает возможным применение правил к рассеянным и нечетким множествам сущностей, называемых ‘словами’? Откуда берутся слова, концепты и правила? Существуют ли они вне мозга и лишь заимствуются организмом (что представляет собой этот процесс заимствования в терминах нейрофизиологических механизмов, ответственных за функционирование мозга, является отдельным большим вопросом), или они – продукты каких-то специфических видов деятельности? И если они являются такими продуктами, то что представляет из себя их физическая субстанция, и продуктами каких видов деятельности они являются?

По Пинкеру, функция слов – обозначать концепты, функция правил – соединять слова, которые обозначают концепты; можно ли в таком случае сказать, что правила используются для соединения концептов? Если нет, то каковы сущностные характеристики слов и концептов, благодаря которым они различаются? Могут ли существовать концепты без соответствующих слов и слова без соответствующих концептов? Как мы узнаëм об отдельном концепте, благодаря чему мы говорим о его существовании? Откуда вообще мы знаем, что концепты существуют, а не являются плодом нашего воображения? Что такое “правила”, и в каком отношении они находятся к словам и концептам?

Вопросам, вызываемым “контейнерной” метафорой Пинкера, практически нет конца. Я ограничусь лишь одним примером того, как занимательное чтение не всегда с необходимостью является познавательным с точки зрения логики научного исследования, которое должно быть нацелено на объяснение своего предмета. Приняв банальное выражение слова обозначают концепты как безусловно истинное, мы получаем следующую цепочку умозаключений: слово – это слово, обозначающее концепт, концепт – это слово, обозначающее концепт, правило – это слово, обозначающее концепт; можно ли в таком случае сказать, что концепты используются для соединения концептов с целью передать отношения между концептами?

Более того, если допустить, что слова (фразы, предложения) обозначают концепты, и рассмотреть отношение между словами (знаками) и концептами (тем, знаками чего являются слова) с точки зрения семиозиса, мы увидим одно весьма существенное противоречие эпистемологического характера, на которое почему-то обычно не обращают внимания. Противоречие это состоит в том, что если слово суть явная сущность, посредством которой осуществляется указание на концепт как неявную сущность, то откуда становится известно о существовании того или иного концепта кроме как через слово? Взаимодействие наблюдателя с какими компонентами среды позволяет ему эмпирическим путем установить наличие в сознании наблюдаемого структур знания, называемых концептами, а затем указать на них посредством слов? И что вообще представляет из себя сознание?

Итак, следует признать, что центральное, по мнению многих, для когнитивной науки вообще и когнитивной лингвистики, в частности, понятие концепта расплывчато, нечетко и носит, по большей части, умозрительный характер. О чем это говорит? О том, что имеет место просчет методологического характера, т. е. не определены общетеоретические рамки исследования, направленного на выяснение природы и свойств концептов как структур представления знания. Метод, который позволил бы преодолеть существующие на сегодняшний день трудности, должен быть направлен не столько на анализ, сколько на синтез уже накопленного знания в разных областях, т. е. он должен исходить из принципиально междисциплинарной природы научного знания. Переход от анализа к синтезу требует принятия новых познавательных установок и, как следствие, новой эпистемологии [Кравченко 2001а], отличительным признаком которой является синкретизм научного знания.