V. Заключение

Исследование лингвистических и психологических механизмов лжи, лживого речевого акта как специфического жанра намеренного искажения концептуальной картины мира, многообразных тактических функций вербальной и авербальной лжи, способов и средств срывания масок-шоу со лжецов, особенно политических, является очень перспективным и актуальным направлением лингвистики лжи, как внутри эмотиологии, так и внутри критической лингвистики.

По М.М. Бахтину речевые жанры – это тематически и ситуативно обусловленные типы высказывания, характеризующиеся формально-синтагматическими и функциональными отличиями друг от друга.

Рассмотренные в статье высказывания – лживые, притворные, лицемерные, неискренние и др. дискурсивные предпочтения, искажающие реальные события и факты с корыстными целями говорящего, представляют один из часто используемых речевых жанров – речевой жанр лживости.

В отличие от всех других этот жанр характеризуется неявными формально-синтагматическими параметрами. Это объясняется тем, что он мимикрирует под другие жанры, нередко проникая в них и пользуясь, в основном, теми же эксплицитными языковыми и стилистическими средствами, структурами и приемами.

Отличается речевой жанр лживости от других жанров речи набором имплицитных средств, не явных в момент общения для партнеров – реципиентов и наблюдателей, но “всплывающих” на внешний, эксплицитный уровень через определенное время.

Другими словами, у лживых речевых актов, как минимум, две прагматики – ближняя и дальняя, чаще всего, с полярными семантиками: в момент обмана и в момент его осознания. Отодвинутая вторичная прагматика всегда более аффективная, за счет кластерности рефлексии – обида, злость, презрение, ненависть, беспомощность и др. реализуются одновременно. Эмоциональная доминанта при этом варьирует в зависимости от эмоционального дейксиса (тренда, индекса) реципиента лжи и от типа категориальной эмоциональной ситуации (включающей и национально-специфический культурный дискурс лживости).

Контент-анализ категориальных ситуаций речевых актов лживости (РАЛ) показывает, что они всегда эмоциональны для обеих коммуникативных сторон (продуцент – реципиент).

Эмоциональность – важнейший структурный компонент РАЛ.

Еще одним его структурным компонентом является стратегия внутрижанрового поведения лгущего, она в корне отличается от других жанров своим специфическим целеполаганием.

Проведенный анализ позволяет утверждать, что основным компонентом лживого вербального поведения является принцип целеполагания: его цель высказывания – обмануть реципиента, манипулировать им. Жанрообразующими признаками в данном случае являются специфические лживые вербальные знаки и скрытые личностные смыслы (“на уме одно, на языке другое”) нормативных лексики и синтаксиса, специфические тропы (эвфемизмы, гиперболы, мейозис, метафоры и другие эти сознательно отобранные и намеренно скомбинированные для антиципируемых продуцентом реакций реципиентов.

Существуют в каждой лингвокультуре также и неписаные нормы и ожидания речевых стратегий лжи. В разных культурах, как известно, некоторые типы правды невежливы, а это значит, что, в принципе, ложь в общении людей неизбежна. А значит, у лингвистов еще долго будет много работы.

Дифференциальным для РАЛ является компонент навязываемой институциональности: врущий всегда “выше” в момент вранья своего адресата, “умнее”, раз может обманывать доверчивого. Он так считает, раз позволяет себе врать преднамеренно и всегда корыстно.

Наблюдение за нашими политиками и за художественными коммуникантами показывает, что “лучшие” из врунов те, у кого ослаблена индивидуальность, кому собственное “Я” не мешает мимикрировать (а лживость требует мимикрии, и отсутствия совести, и вербальных ее разоблачений).

Таковы, на наш взгляд, основные жанрообразующие структурные компоненты речевого жанра лживости.

ЛИТЕРАТУРА

Бахтин М.М. Риторика в меру своей лживости // Собрание сочинений. Т.5. М., 1996.

Болинджер Д. Истина – проблема лингвистическая // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.

Вайнрих Х. Лингвистика лжи // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.

Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996.

Дённингхаус С. Под флагом искренности: лицемерие и лесть как специфические явления речевого жанра “притворство” // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Красных В.В. “Свой” среди “чужих”: миф или реальность? М., 2003.

Ларина Т.В. Категория вежливости в английской и русской коммуникативных культурах. М., 2003.

Масленникова А.А. Скрытые смыслы и их лингвистическая интерпретация: Автореф. дис…. докт. филол. н. СПб, 1998.

Меняйлов А.В. Понтий Пилат: Психоанализ не того убийства. М., 2002.

Плотникова С.Н. Лингвистические аспекты выражения неискренности в английском языке: Автореф. дис…. докт. филол. н. М., 2000.

Пузырев А.В. Выступление на Всероссийской научной конференции “Язык и мышление: психологические и лингвистические аспекты”. М.; Пенза, 2001.

Шаховский В.И. Эмоции – мысли в художественной коммуникации // Языковая личность: социолингвистические и эмотивные аспекты. Волгоград, 1998. (Шаховский 1998a).

Шаховский В.И. Возвышение языком // Мир на Северном Кавказе через языки, образование, культуру. Пятигорск, 1998. (Шаховский 1998b).

Шаховский В.И. “Ах! – когда чудно”: Мифологизация вещего Олега (Савченко) в Волгоградском политическом театре // Политический дискурс в России 6: Политик в интеллектуальном контексте эпохи. Мат.пост.действ.семинара. 7 нояб.2002 г. М., 2002.

Шендерович В.П. Здесь было НТВ и другие истории. М., 2002.

Эмотивный код языка и его реализация. Волгоград, 2003.

Эмоции и язык: личностные смыслы и доминанты. Волгоград, 2004.

Ryabtseva N.K. Conceptual Blending in Culture – Specific Metaphors // Journal of Philology № 3 (15), 2003.

Л.Б. Никитина

Образ-концепт “homo sapiens”

через призму жанров русской речи

сентенция, портретирование, одобрение, порицание

Языковой образ-концепт¹ может изучаться и изучается в рамках разных направлений лингвистического исследования: системно-логического, когнитивистского, психологического, этнопсихологического, социологического, каждое из которых в том или ином виде обращено к содержательной стороне языка с выдвижением на первый план своих специальных целей исследования языковых единиц. Выбор ученым-лингвистом направления научных поисков и методологии изучения языкового материала во многом (а иногда и полностью) зависит от природы реалии окружающего мира, имеющей “выход в язык” (лежащей в основе языкового образа-концепта).

Обратившись к проблеме репрезентации в языке человека в его интеллектуальной ипостаси и избрав объектом изучения языковой образ-концепт “homo sapiens”, мы не можем не учитывать тот факт, что данный языковой феномен предстает как совокупность двух разноплановых сущностей.

Во-первых, образ человека в языке – субъектная языковая ипостась человека. Человек как носитель национального языка выступает одновременно его пользователем и творцом; он реализует посредством языка свои коммуникативные намерения, выбирая что, кому и как сказать, и языковое (речевое) воплощение этого выбора характеризует человека как субъекта языковой (речевой) деятельности. “О чем бы люди ни говорили, они обязательно – в конечном счете – характеризуют, изображают себя: свои занятия, желания, чувства, предпочтения, своих близких, друзей, свой досуг, свои беды и радости, профессиональные и непрофессиональные достижения и потери. Человеку свойственно персонифицировать, очеловечивать природу, то есть говоря о ней, изображать себя, переносить ценностное (оценочное) отношение к людям на все в мире. В ЯКМ² изображена, как об этом знали еще в античности, вселенная (микрокосм) человека, в центре ее он сам, он центр и физической Вселенной, всего мироздания (разумеется, субъективно)” [Одинцова 2000а: 26]. Иными словами, человек самовыражается в языке, и язык в данном случае является объектом (точнее продуктом) человеческой деятельности, несущим на себе отпечаток присущих человеку представлений о мире, которые в свою очередь не могут быть лишены национально-культурного оттенка, коль скоро человек смотрит на мир глазами той культуры, которой принадлежит.

Во-вторых, языковой образ человека предстает в своей объектной ипостаси: человек в этом случае есть предмет, о котором говорят [Одинцова 2000а: 26]. Языковой образ человека как объектная языковая ипостась – это продукт творческой языковой (речевой) деятельности, языкового (речевого) самовыражения человека (говорящего) как личности думающей, чувствующей и оценивающей человека, другого или самого себя, в рамках традиций, стереотипов и правил, действующих в национально-культурном сообществе, которому он принадлежит как субъект речи-мысли, как творец этого образа человека-объекта.

Таким образом, языковой образ-концепт “человек” – это точка, в которой пересекаются, коррелируют смыслы “человек в языке” и “язык в человеке”. Языковой образ-концепт homo sapiens – это субъектно детерминированная объектная сущность. Следовательно, принципиально важным для воссоздания этого образа и выявления его характерных черт является обращение ко всем тем реалиям, которые стоят за языковыми (речевыми) единицами и обусловливают их содержание: к историко-культурным, психологическим, социальным, личностным особенностям говорящих. Опора на нелингвистический контекст, в котором порождаются и функционируют языковые (речевые) репрезентации человека, является, по нашему мнению, условием максимально адекватного описания этого языкового образа-концепта.

Наше исследование, посвященное репрезентации в языке человека разумного, опирается на определение образа-концепта “человек” в ЯКМ как концентрированного воплощения сути тех представлений о человеке, которые объективированы всей системой семантических единиц, структур и правил того или иного языка [Одинцова 2000b: 8]. Иными словами, в область внимания попадает семантическое пространство homo sapiens в языке, в которое включаются разные языковые единицы, каждая из которых имеет свою структуру, содержание и функциональную направленность. В этом семантическом пространстве задействованы лексика, синтаксические структуры, а также прагматика в силу ее семантизованности (ср. триаду Ч. Морриса: структура – семантика – прагматика).

Каждый уровень языкового материала (лексико-фразеологический, синтаксический, прагматический) содержит определенные сведения об образе-концепте “homo sapiens”: человек разумный имеет в языке свои номинации, эти номинации входят в синтаксические структуры (модели), которые находят свое воплощение в речевых произведениях (высказываниях), реализованных в разных речевых жанрах. При этом средоточием всей информации о языковом образе-концепте “homo sapiens” является языковая единица высшего уровня – высказывание – знаковое выражение, составляющими которого являются знаки-слова, представляющие собой строительный материал для речевого образования и получающие в нем новые смысловые оттенки. Высказывание соотносится с двумя ситуациями: денотативной и коммуникативной, каждая из которых участвует в формировании смысла. Приоритетную роль в семантике высказывания играет коммуникативная ситуация, являющая собой совокупность социально-психологических и социально-культурных условий, в которых протекает речевое взаимодействие. К этим условиям относятся: образ говорящего, цели говорящего (доминирующая и сопутствующие), образ адресата, отношения между участниками общения, которые определяются в первую очередь их социальной ролью. Важнейшими составляющими коммуникативной ситуации являются национально-культурный контекст, в котором протекает общение: знание законов языка и правил речевого поведения, стереотипы мышления, общие для коммуникантов критерии оценки явлений действительности, социально-культурные приоритеты, все то, что называется фоновыми знаниями.

Исследование языкового образа-концепта “homo sapiens” в направлении от “менее сложного к более сложному” (от лексического уровня к синтаксическому и далее – к функционально-прагматическому) в сочетании с лингвокультурологическим подходом к описанию языкового (речевого) материала призвано обеспечить комплексность (интегративность, многоаспектность) его изучения, что в свою очередь способствует максимальной адекватности выводов относительно особенностей репрезентации в языке человека разумного.

В рамках данной статьи представим краткую иллюстрацию хода наших наблюдений и сделаем самые общие выводы о том, каким предстает homo sapiens в русском языке (подробно образ-концепт “homo sapiens” в русской ЯКМ проанализирован в работах: [Никитина 2003; Никитина 2004]).

С опорой на словарный и текстовый материал выделяется лексико-семантическое поле, в которое входят лексемы и фразеологизмы, содержащие сему “интеллект”. Все номинации, обозначающие интеллектуальный мир человека, делятся на две группы в зависимости от способа изображения homo sapiens: наименования, обозначающие целостного человека разумного, и наименования, указывающие на “интеллектуальную часть” человека. Ср.: человек, студент, преподаватель – ум, мозг (мозги), мысль.

Все наименования целостного homo sapiens (а это любые слова, содержащие сему “человек”) классифицируются на основании наличия/отсутствия в их семантике оценочного компонента. Ср.: пассажир, прохожий, Иван Иванович Иванов – профессор, дурак, Эйнштейн. При этом оценочное значение может выражаться как прямое (оно превалирует над идентифицирующим) или как переносное (актуализирующееся в речи). Ср.: Дурака учить – решетом воду носить (пословица); Я такого балбеса, как этот Лариосик, в жизнь свою не видела (М.А. Булгаков); Ты прежде всего болван. А потом уж самодовольный солдафон (М.А. Шолохов). – Вы знаете, Шура, как я вас уважаю, но вы осел (И. Ильф, Е. Петров); Ну ты голова! (из разговора); Я прочитал: ни рифмы, ни смысла. В меня Митрофанушка! (из газеты).

Наличие оценочного компонента значения в словах, обозначающих целостного homo sapiens, способствует тому, что эти слова чаще используются в качестве предикатов оценочных высказываний об интеллектуальных проявлениях человека.

Целостный homo sapiens в русском языке описывается, характеризуется, оценивается с помощью слов и словосочетаний, имеющих разную частеречную принадлежность. Эти слова и словосочетания образуют лексико-семантическое поле, объединенное родовым понятием “интеллект”, в котором заметное место занимают лексемы, группирующиеся вокруг двух ядерных оценочных значений: умный и глупый. Например: умный, умница, светлая голова, семи пядей во лбу, соображать, умно – глупый, дурак, пень с глазами, без царя в голове, не соображать, глупо.

Частичный homo sapiens представлен в языке наименованиями, обозначающими: 1) части-способности человека, непосредственно связанные с его интеллектуальной природой (мышление, мысль, ум, интеллект, разум, рассудок, сознание); 2) части человека, которые мыслятся как его анатомические составляющие, отвечающие за интеллект (голова, ум, мозг (мозги), извилины); 3) части человека, опосредованно связанные с интеллектом (речь, поступок, чувство, внешний вид и т.д.). Заметим, что носители языка склонны связывать с интеллектом и оценивать через призму интеллекта самые разные по своей природе части человека: внешние и внутренние, отторжимые и неотторжимые, обязательные и факультативные, поэтому лексико-семантическое поле “интеллектуальных частей” человека расширяется до бесконечности. Например, анализ высказываний интеллектуальной тематики показывает, что умными (глупыми) могут быть такие составляющие (части) человека, как друзья, разговоры, жизнь, смерть, война, мечты, решения, мировоззрение, лицо, глаза и т.д.

Как целостный, так и частичный homo sapiens описывается, характеризуется и оценивается с помощью предикатов, среди которых выделяются предикаты интеллектуальной, нравственной, физической сфер. Предикаты интеллектуальной сферы активно задействованы в высказываниях, содержащих прямую оценку целостного или частичного homo sapiens. Эти высказывания строятся по семантическим моделям, среди которых выделяются базовые, реализующиеся в монопропозитивных и полипропозитивных структурах: Х какой/каков; Х есть кто/что; Х что делает; Х что делает как; У(В) Х есть нечто. Например: Человек умный; Голова глупая; Студент – недотепа; Поступок – глупость; Мальчик умнеет; Мысли дремлют; Иван смотрит глупо; Извилины работают быстро; У него есть ум; В голове нет мозгов.

Выделенные семантические модели соответствуют возможным путям характеризации homo sapiens в русском языке: человек разумный характеризуется путем определения его признака (качества), присвоения ему характеризующего имени, описания его действий, поступков, состояний, указания на качества, атрибуты, признаки, которыми он обладает.

Анализ высказываний о целостном или частичном человеке разумном, в основе которых лежат семантические модели характеризации, показал, что их обязательным семантическим компонентом является оценка, которая в одних высказываниях доминирует, в других оказывается на периферии, уступая ведущее место иным, не оценочным, смыслам, что определяется коммуникативной ситуацией (в первую очередь целью говорящего). Оценка интеллекта может не сопровождаться наличием в высказывании оценочных предикатов интеллектуальной сферы, не выражаться лексико-грамматически, маскироваться говорящим и выводиться с опорой на широкий нелингвистический контекст. Например: Сколько лет он все пишет и пишет – и ни разу нигде не опубликовали, ни одной строчки. Обидно же, хотя вообще-то редакторов понять можно: как такое напечатать? – ведь с работы снимут, читатели разозлятся, скажут, что делают из них дураков (Н. Катерли); Занятия в нейрохирургической клинике Иван Иванович, уже опытный хирург, начал почти с азов, а через три года блестяще защитил докторскую диссертацию (А. Коптяева); В некоторых случаях не помогает даже чтение газет (И. Ильф, Е. Петров).

В основе как прямых, так и косвенных оценочных высказываний об интеллекте человека лежат стереотипные представления носителей языка об уме и глупости, о характерных чертах умного и глупого человека. Как показало проведенное нами психолингвистическое анкетирование, участниками которого были студенты Омского государственного педагогического университета, умный человек ассоциируется с рядом положительных, а глупый – с рядом отрицательных человеческих качеств, среди которых отмечаются качества как близкие к интеллектуальной сфере (связанные с образованием, познанием, размышлением), так и весьма далекие от нее (например, относящиеся к внешности человека). Приведем ряд типичных определений умного и глупого человека: умный – образованный, начитанный, красноречивый, находчивый, воспитанный, скромный, трудолюбивый, опрятный; глупый – необразованный, несообразительный, болтливый, ленивый, некультурный, упрямый, грубый, безвкусный.

Понятия умный человек и глупый человек трактуются носителями русского языка весьма широко (ум и глупость оказываются связанными с целым рядом внутренних и внешних проявлений человека), о чем свидетельствуют русские пословицы, хрестоматийные высказывания, ставшие для русского языкового сообщества образцами мысли, сгустками мудрости, а также примеры живой разговорной речи: Глупый ищет большого места, а умного и в углу знать; С умом носу не подымешь (пословицы); Вся разница между умным и глупым в одном: первый подумает и редко скажет, второй всегда скажет и никогда не подумает (В.О. Ключевский); Великая любовь неразлучна с глубоким умом: широта ума равняется глубине сердца (И.А. Гончаров); Чистенькая всегда, опрятная. Вкус хороший. Умненькая, словом, дамочка; Жена им вертит как хочет – глупый мужик (из разговора).

Приняв во внимание тот факт, что в высказываниях об интеллектуальных действиях, качествах, состояниях человека оценка сочетается с доминирующей интенцией говорящего, мы классифицировали соответствующие высказывания на основании их целевых приоритетов: сентенция, портретирование, одобрение, порицание.

Сентенция – это речевой жанр, в основе которого лежит коммуникативное намерение говорящего выразить мнение о лице или предмете действительности, основанное на коллективном (историческом, национально-культурном) опыте носителей языка. Речевой жанр “сентенция” является особым явлением: с одной стороны, это речевой жанр, максимально удаленный от условий общения, с другой (в его так называемом вторичном воплощении) – обусловленный ситуацией, в которой “чужое слово” помогает говорящему сделать свое высказывание авторитетным.

В сентенциях особенно ярко высвечивается обусловленность оценки homo sapiens стереотипами сознания носителей языка. Сентенции, с одной стороны, “навязывают” стереотипы, с другой – соизмеряют ими реальное положение дел. Например, в них находят отражение характеристики homo sapiens, обусловленные возрастом, полом, национальной принадлежностью, социальным положением: Малый что глупый, а глупый, что малый; Волос долог (у бабы), да ум короток; Бары липовые, а мужики дубовые (пословицы); Русский ум – задний ум (Н.В. Гоголь); взгляды на глупость как явление неизменное, не поддающееся положительному влиянию, вызывающее жалость и прощение: Пьяный проспится, а дурак никогда; Дурака учить – решетом воду носить; Дураку и Бог простит (пословицы). Ср.: Лучше вы мне расскажите, что вы думаете, – вы меня старше, вам больше знать! (М. Горький); Не являясь ярой сторонницей патриархальной семьи, я настаиваю на главной роли мужчины. Почему? Потому, что для этой роли даны ему природой большая, чем у женщины, сила и решительность, аналитический склад ума (из газеты); Златая цепь на дубе том (из разговора о новом русском); Ты как чукча, ей богу! Ничего не соображаешь! (из разговора); Да не обижайся ты на него. Он же дурак. Что с него возьмешь? (из разговора).

Обратимся к высказываниям-портретированиям, для которых характерно коммуникативное намерение говорящего описать человека с требуемой степенью словесной детализации (не случайно тяготение к этому речевому жанру семантической модели Х какой/каков).

В портретных характеристиках человека интеллектуальной стороне отводится одно из ведущих мест. В высказываниях-портретированиях предикаты интеллектуальной сферы взаимодействуют с предикатами иных сфер (например, нравственной, физической), образуя вместе с ними как однородные, так и неоднородные оценочные ряды. Ср.: Слыл он за человека рассудительного и толкового, был грамотен, водку пил редко (А.П. Чехов); Встретил я в среду Нарягина. Вы его знаете, пьян, неряшлив… долгов не платит, глуповат, личность ужасная! (А.П. Чехов). – Сначала матушка отдавала меня к разным доморощенным учителям: старушкам, которые сами не знали ни аза в глаза, но были очень добры (Г. Успенский); Глупая девчонка, но уж больно красивая (из разговора).

В портретированиях часто развенчиваются стереотипы “умный – значит, во всем хороший”, “глупый – значит, во всем плохой”.Например: Славная голова, хорошая голова, дай бог здоровья. Только в нем жестокость есть (А.П. Чехов); Хороший был человек, тихий, умный, а таланта на любовь бог ему не дал (М. Горький); Негодяй в сущности, но умнейший человек и в чем-то миляга (Т. Толстая); Это [Катишь Прыхина] нечто очень доброе, но немилосердно глупое (Н.В. Шелгунов); Михайло Овчаренко – довольно глуповатый парень, но прекрасный работник (А.С. Макаренко). Ср. высказывания-портретирования, развенчивающие стереотипы “старый – значит, умный”, “мужчина умнее женщины”, “образование – признак ума”: Это был старый, но самый неумный командир во всем уезде (А.А. Фадеев); Женщина, а такая умная, любому мужику фору даст; Имея диплом о высшем образовании, имеет пустую голову (из разговоров).

В высказываниях-портретированиях причинно-следственной оценочной семантики ум (глупость) выступает, с одной стороны, причиной различных человеческих проявлений (положительных или отрицательных), с другой – фокусирует в себе эти проявления (оценка интеллекта обусловливается различными проявлениями человека). Например: Она женщина скромная, без бахвальства, потому что умная; Ждать от него терпимости и такта не приходится: человек недалекий и мало образованный; Кокетка и кривляка – ума ни на грош; Хозяйка отличная, не ворчит, все тонко чувствует – умный человек теща (из разговоров). Подобные высказывания позволяют говорить о признании говорящими ценностной доминанты интеллекта в человеке.

Высказывания противоположных оценочных жанров – одобрения и порицания, отражающие реакции говорящих на различные действия и поступки человека, свидетельствуют о противоречивости, неоднозначности языкового образа-концепта “человек разумный”.

Нельзя не заметить, что в русском языке наблюдается асимметричность положительно-оценочной и отрицательно-оценочной лексики интеллектуальной сферы с количественным превосходством последней, а в русской речи – высокая востребованность предикатов отрицательной оценки интеллекта в сравнении с менее частотным использованием носителями языка соответствующих положительно-оценочных предикатов, а порой употреблением их в прямо противоположном значении. Например, лексемы мудрец, талант часто используются для шутливо-иронической отрицательной оценки-порицания homo sapiens, а слова умник, разумник практически перестали ассоциироваться с положительной оценкой интеллекта и перекочевали в разряд отрицательно-оценочной лексики.

В высказываниях-одобрениях и высказываниях-порицаниях с использованием предикатов интеллектуальной сферы далеко не всегда оценивается непосредственно интеллектуальная деятельность человека. Например, положительно-оценочные предикаты умно, умный, умница используются в различных контекстах: умными могут быть смелость, аккуратность, доброта, ловкость, внешность человека и даже его рефлективные, бессознательные действия: Умная передача мяча! (из футбольного телерепортажа); Ты умно предотвратил конфликт; Умная женщина: дала отпор этому хамству; Твой костюм настолько к месту – умница, что его выбрала; Какой умный мальчик: горячо, значит, ручку убрал (из разговоров).

Положительно-оценочный предикат умница в высказываниях-одобрениях синонимизируется не только с наименованием умный человек, но и с другими наименованиями, содержащими положительную оценку человека: добрый человек, душа-человек, весельчак, заводила, оптимист и т.д. Умница – это и синоним общеоценочных наречий хорошо, отлично, правильно и др.

Еще активнее экспансия предикатов интеллектуальной сферы в другие сферы, процессы десемантизации и приобретения этими предикатами диффузных значений проявляются в высказываниях-порицаниях. Например, предикаты интеллектуальной сферы употребляются в высказываниях, порицающих нарушение нравственных норм, норм речевого поведения, осуждающих действия и поступки самого разного свойства, продуманные и спонтанные, сознательные и бессознательные, традиционно осуждаемые культурным сообществом (в том числе и говорящим) и в принципе не осуждаемые (но вызвавшие порицание говорящего постольку, поскольку идут вразрез с его настроением): Врешь ты все, дурак (А.А. Фадеев); Вы ничего не понимаете! Я вам говорю одно, а вы другое (А.П. Чехов); Дура!.. Это когда надо было выть? Перед церковью, дуреха! (М. Горький); Вставать ни свет ни заря, ехать на другой конец города, не зная наперед, со скольки магазин… Глупо, знаешь…; Храпишь на всю квартиру – дурак дураком; Сидишь тут со своими книжками. Тоже мне умник! Пошел бы проветрился лучше (из разговоров).

Несмотря на то что в русском языке имеются специальные оценочные слова-наименования человека, отражающие его недостатки (увалень, ротозей, мот, грубиян, трус и др.), в порицаниях предпочтение отдается предикатам интеллектуальной сферы (дурак, идиот, балбес, глупый и др.): Орешь на всю улицу – народ уже оглядывается. Придурок! (придурок в значении невоспитанный, грубиян); Что, промотал денежки? Балбес! (балбес в значении мот, транжира); Чашку разбил? Идиот! (идиот в значении неуклюжий, увалень). Ср. также “многозначность” припредикатного определителя глупо: глупо равнозначно недальновидно, непорядочно, бесчеловечно. Очевидно, что, порицая, говорящие находят в неправильных действиях и поступках человека интеллектуальную первопричину, то есть смотрят на разные человеческие проявления через призму интеллекта.

Лексико-семантический, семантико-синтаксический, семантико-прагматический анализ высказываний интеллектуальной тематики позволил нам сделать вывод об отраженном в языке и речи стремлении говорящих к упорядочению информации о человеке разумном – категоризации, которая осуществляется в трех основных направлениях: во-первых, homo sapiens разделяется (расщепляется) на части, в результате чего предстает в языке в двух категориях: целое и часть; во-вторых, он регулярно оценивается, в результате чего предстает в языке в двух противопоставленных ипостасях-категориях: умный и глупый; в-третьих, человек разумный сравнивается, соизмеряется, соотносится с образцами, эталонами, стандартами, в результате чего обретает в языке устойчивые, стереотипные репрезентации. Возможность оценки через призму интеллекта разнообразных частей человека, широкая трактовка носителями языка понятий “умный” и “глупый”, а также отраженные в языке стереотипы, демонстрирующие наличие в сознании носителей языка представлений о связях интеллекта с другими сторонами человека и ценностном доминировании в человеке интеллектуальной стороны, свидетельствуют о глобализации языкового образа-концепта “человек разумный” в русской ЯКМ.

В заключение отметим, что предложенный путь исследования языкового образа-концепта, обеспечивающий полноту и многоаспектность его описания, может быть успешно реализован применительно к изучению разных ипостасей человека, отраженных в языке (например, физической, нравственной, социальной).

ЛИТЕРАТУРА

Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. М., 1976.

Никитина Л.Б. Образ homo sapiens в русской языковой картине мира. Омск, 2003.

Никитина Л.Б. Категориальные семантические черты образа homo sapiens в русской языковой картине мира. Омск, 2004.

Одинцова М.П. Языковые ипостаси человека // Язык. Человек. Картина мира: Материалы Всероссийской научной конференции. Ч. 1. Омск, 2000. (Одинцова 2000а).

Одинцова М.П. Вместо введения: К теории образа человека в языковой картине мира // Язык. Человек. Картина мира. Лингвоантропологические и философские очерки (на материале русского языка). Омск, 2000. (Одинцова 2000b).

Пищальникова В.А. Интеграция лингвистических дисциплин как объективная необходимость развития современного языковедения // Языковое бытие человека и этноса: психолингвистические и когнитивные аспекты. М.; Барнаул, 2003.

Т.В. Ларина

Английский стиль фатической коммуникации

Национальные особенности коммуникативного поведения, с которыми мы сталкиваемся в межкультурном общении, представляют собой коллективные привычки народа, проявляющиеся в выборе и предпочтительности употребления тех или иных коммуникативных стратегий и средств коммуникации (как вербальных, так и невербальных), в результате чего формируется национальный стиль коммуникации, или коммуникативный этностиль.

Стиль, как известно, вырабатывается под влиянием экстралингвистических факторов – тех явлений внеязыковой действительности, в которых протекает речевое общение. Национальный стиль коммуникации формируется под влиянием социально-культурных отношений, культурных ценностей, норм и традиций, характерных для определенной культуры. Важнейшим экстралингвистическим фактором, формирующим стиль коммуникации, является тип культуры, его важнейшие параметры.

Особенности культуры побуждают ее носителей излагать свои мысли четко либо допускать двусмысленность, быть предельно лаконичными либо многословными, свободно проявлять эмоции либо сдерживать их, строго соблюдать дистанцию в общении или пренебрегать ею и т.д. То, что характерно для одной культуры, часто неприемлемо для другой. Именно поэтому известные максимы П. Грайса, сформулированные для индивидуалистических, узкоконтекстных культур (low context cultures в терминах Э. Холла), как и правила вежливости Дж. Лича, не могут быть в той же степени применимы к коллективистским, ширококонтекстным культурам (high context cultures), в частности к русской, поскольку такой тип культуры предопределяет другие коммуникативные особенности, формирует другой стиль коммуникации.

В связи с этим представляется целесообразным идти не по пути поиска универсальных черт коммуникативного поведения, а по пути систематизации и обобщения национально-культурных особенностей коммуникации через описание национальных стилей коммуникации, что важно как в теоретическом, так и в практическом плане.

В общем виде национальный стиль коммуникации, или коммуникативный этностиль, можно определить как предопределяемый культурой тип коммуникативного поведения, проявляющийся в выборе и предпочтительности средств коммуникации (вербальных и невербальных), используемых в процессе межличностного взаимодействия. Важно отметить, что между вербальными и невербальными средствами коммуникации, которым отдается предпочтение в той или иной коммуникативной культуре, прослеживается явно выраженная взаимосвязь, что свидетельствует о системности коммуникативного этностиля. Так, характерная для англичан пространственная дистанция (большее, чем у русских, расстояние при общении, недопустимость прикосновений, похлопываний, поцелуев и т.д.) находит отражение и в соблюдении вербальной дистанции (они не перебивают собеседника, не дают непрошеных советов, не делают замечаний, избегают оказания коммуникативного воздействия и т.д.), которая у русских также нарушается; японские и корейские поклоны при приветствии, демонстрирующие уважение к собеседнику путем собственного принижения, повторяются в стратегии “умаления” и на вербальном уровне.

Национальный стиль вербальной коммуникации можно определить как совокупность исторически сложившихся и закрепленных традицией особенностей использования языка, характерных для носителей данной лингвокультуры, он представляет собой совокупность коммуникативных черт, в более широком плане – доминант, формируемых в результате регулярного использования определенных коммуникативных стратегий и предопределяемых ими языковых средств.

В настоящее время исследователями предпринимаются интересные попытки по выделению и описанию национальных стилей вербальной коммуникации [см. например, Gudykunst & Ting-Toomey 1990: 99-116]. При этом, однако, вряд ли можно говорить о едином национальном коммуникативном стиле. Поскольку коммуникация – это не только передача информации, но и передача отношения, то, при анализе коммуникативных этностилей эти два аспекта нуждаются, на наш взгляд, в отдельном рассмотрении. Такой подход позволяет снять целый ряд противоречий, встречающихся при описании коммуникативных стилей. Так, широко признанный тезис о том, что английский стиль коммуникации является прямым, справедлив относительно делового и научного дискурсов, при рассмотрении таких, например, речевых жанров, как деловые переговоры или научный доклад, однако он не срабатывает в фатической коммуникации, во всяком случае, при ее сопоставлении с русской.

Существуют разные определения фатической коммуникации, как и подходы к ее описанию [см. Орлов 1991; Формановская 1998; Дементьев 1999; Žegarac & Clark 1999; Ward, Horn 1999 и др.]. Мы исходим из широкого понимания этого типа коммуникации, как коммуникации, нацеленной не на передачу информации, а на осуществление межличностного взаимодействия, охватывающей самые разные коммуникативные ситуации и речевые акты. Поскольку межличностное взаимодействие в межкультурном аспекте является важнейшей и весьма чувствительной сферой общения, описание и изучение стиля фатической коммуникации представляется актуальной задачей. В данной статье предлагаем попытку охарактеризовать стиль фатической коммуникации, характерный для английской коммуникативной культуры, и обозначить параметры его описания.

Фатический стиль коммуникации непосредственно связан с вежливостью, которая является категорией более широкого плана, чем этикет, и представляет собой национально-специфическую систему коммуникативных стратегий, нацеленных на эффективное бесконфликтное общение [Ларина 2003; 2004]. Категория вежливости является тем системообразующим стержнем, который позволяет проследить логику поведения представителей разных лингвокультур. Различия в использовании стратегий вежливости отражаются на особенностях доминантных черт коммуникации, которые, как отмечалось, и формируют коммуникативный этностиль.

В процессе общения используются два основных типа стратегий – стратегии отдаления (negative politeness strategies) и стратегии сближения (positive politeness strategies) [Brown & Levinson 1987]. В результате регулярного использования стратегий отдаления, нацеленных на социальное дистанцирование, на соблюдение интерперсональных границ между собеседниками, что особенно характерно для английского коммуникативного поведения, формируется такая доминанта английского стиля коммуникации, его инвариантная стилевая черта, как дистантность, и вытекающая из нее коммуникативная неимпозитивность. Она заключается в соблюдении дистанции и коммуникативной неприкосновенности, недопустимости прямого воздействия на адресата либо сведении его до минимума в тех речевых актах (РА), где это воздействие приходится оказывать, что предопределяет выбор языковых средств (вопросительные конструкции, разнообразные средства модальности, сослагательное наклонение и др.). Данная доминанта обусловлена такой важнейшей ценностью английской культуры, как автономия личности, для обозначения которой в английском языке существует специальное слово – privacy, отсутствующее не только в русском, но и в других европейских языках.

Коммуникативная неимпозитивность определяет следующие черты английского стиля коммуникации:

• косвенность (непрямолинейность, уклончивость): Do you think you I could use your telephone / I am wondering if you could possibly give mу a lift (просьба друга) / Would you like to come to my birthday party (приглашение) / May I have your attention, please? (команда учителя);

• некатегоричность: Would you kindly stop smoking, please? (водитель – закурившему пассажиру) / Would you stop that noise, please? (замечание учителя на шум в классе) / I don’t think I can completely agree with you (выражение несогласия);

• коммуникативный пессимизм: I don’t suppose you’d know the time, would you? (букв. Я не полагаю, что ты мог бы знать время, так же?) / It would be nice to have tea together, but I am sure you are very busy (Было бы замечательно попить чай вместе, но я уверен, что ты очень занят) [примеры из Scollon & Scollon 2001: 51];

• коммуникативная субъективность: I don’t think you should work so hard (совет) / I don’t think you are right (выражение несогласия).

Данные черты характерны в первую очередь для побудительных речевых актов как наиболее угрожающих лицу коммуниканта, также они проявляются при выражении мнения, при запросе информации – во всех тех ситуациях общения, где затрагиваются интересы собеседника.

Для русской коммуникативной культуры, являющейся по своей природе коллективистской и отличающейся отсутствием подобной зоны личной автономии, стратегии дистанцирования не столь типичны, предпочтение отдается прямым высказываниям, что формирует такую черту русского стиля коммуникации, как прямолинейность. Ср.: Would you mind repeating that, please? (преподаватель – студенту) – Повторите, пожалуйста. / Would you like to come to my birthday party next Sunday? (приглашение друга на день рождения) – Приходи, пожалуйста, ко мне на день рождения в следующее воскресенье. / Could I have another cup of coffee, please? (в ресторане) – Принесите, пожалуйста, еще чашечку кофе и т.д.

Стратегии сближения, направленные на контакт, на сокращение дистанции, на стирание интерперсональных границ, формируют вторую доминанту английского стиля коммуникации – коммуникативную аттрактивность, или демонстративную приветливость, которая проявляется в регулярной демонстрации расположенности, доброжелательности, внимания к окружающим. Ее составляющими являются гиперболизированная оценочность, эмотивность, коммуникативный оптимизм, коммуникативная поддержка собеседника, неформальность, или демократичность, и другие черты, характерные главным образом для экспрессивных речевых актов.

В рамках статьи сложно охарактеризовать все из перечисленных особенностей. Остановимся на тех из них, которые более всего удивляют представителей русской коммуникативной культуры, поскольку значительно расходятся с ее чертами и установками.

Коммуникативный оптимизм – демонстрация в процессе общения хорошего настроения, жизнерадостности, благополучия, отсутствия проблем – одна из важнейших черт английского коммуникативной культуры, выделяемой при ее сопоставлении с русской. Ярким примером проявления данной особенности на невербальном уровне является улыбка, которой англичане щедро одаривают друг друга, на вербальном – стандартные речевые формулы, а также некоторые особенности синтаксической структуры английского предложения. Данная черта коммуникативного поведения основывается на так называемом “позитивном мышлении”, характерном для представителей англо-саксонской культуры [см. Peale, 1952; Виссон, 2003], в которой ценятся оптимизм и настроенность на успех. Она находит отражение и в категории вежливости, которая предписывающей быть оптимистом (be optimistic – одна из важнейших стратегий позитивной вежливости).

Реализуя данную стратегию, английские коммуниканты на вопрос-приветствие How’re you? / How’re things? / How is it going? отвечают кратко и позитивно: (I’m) well / I’m very well / I’m really very well / (I’m) very well indeed / (I’m) fine / I’m great / I’m grand (IrE.), сопровождая свой ответ жизнерадостной улыбкой и приподнятой интонацией, независимо от того, как они в данный момент себя чувствуют. Даже в ситуациях, где состояние собеседника никак не может соответствовать данным фразам, ответ на вопрос How are you? будет традиционным: (женщина упала на улице) How are you? Are you hurt? – I am fine. I am perfectly fine; ответ на письмо-соболезнование по случаю смерти бабушки: Thanks for your condolences for my Nana, do not worry, everything is fine, and I have enjoyed Easter a lot.

Причина такого поведения, которое вполне соответствует коммуникативным ожиданиям партнера, кроется в том, что в англо-американской культуре ценится и приветствуется проявление положительных чувств, которые говорящий может и не испытывать, и подавление отрицательных чувств, демонстрация которых может повредить имиджу говорящего и быть неприятной другим [Wierzbicka 1999: 241], возможно, также и нежеланием пускать других в свой мир. Прагматическое значение подобных формул можно трактовать следующим образом: “Спасибо за интерес ко мне, я очень благодарна и в свою очередь никогда не огорчу вас своими проблемами, к тому же моя жизнь касается только меня”.

Позитивный, оптимистичный настрой англичан проявляется также в завышенных эмоциональных оценках окружающего и происходящего: How absolutely (completely) marvelous (extraordinary, devastating, incredible, fantastic, wonderful, delightful, ravishing, divine, amazing, unbelievable)! Подобные лексические гиперболы являются одной из черт английской разговорной речи, как и гиперболизированная оценочность в целом. Они широко употребляются в самых разных коммуникативных ситуациях, порой весьма прозаичных.

Коммуникативное поведение англичан, для которых стратегия преувеличения является одной из важнейших, ставит вопрос об искренности в коммуникации. Именно данная особенность служит причиной того, что представители многих культур, в том числе и русские, оценивают его как неискреннее, сомневаясь в том, что их английские собеседники действительно чувствуют то, что говорят.

Чтобы адекватно интерпретировать подобное поведение, следует различать такие понятия, как эмоциональность и эмотивность. Эмоционально-оценочные реплики, содержащие экспрессивные лексические элементы, являются в данном случае единицами эмотивной коммуникации, а не эмоциональной. Они нацелены не столько на передачу информации об эмоциональном состоянии говорящего, сколько на передачу его отношения к собеседнику, оказания на него положительного эмоционального воздействия и могут быть названы фатическими эмотивами [Ларина 2002; 2005].

Традиционная английская сдержанность касается эмоциональной коммуникации, но не эмотивной. Эмотивность, напротив, является одной из черт английского коммуникативного стиля и непосредственно связана с английской вежливостью, которая предписывает преувеличивать интерес, симпатию к собеседнику.

Как справедливо отмечает А. Вежбицкая, понятие искренность является культурно специфичным [Wierzbicka 2002]. В английской культуре искренность не столь широкое явление, как в русской, она ограничивается ситуациями, где говорить правду уместно и когда такое поведение выражает общественное одобрение. Акцент делается на то, какой эффект могут произвести слова на собеседника. Употребляя многочисленные речевые формулы, содержащие элемент преувеличения (преувеличение, как известно, всегда содержит элемент неискренности), английские коммуниканты, на наш взгляд, совершенно искренне желают сделать приятное собеседнику, оказать ему коммуникативную поддержку, сделать коммуникативный подарок. В результате английская фатическая коммуникация отличается экспрессивностью, за которой стоит не истинное проявление эмоций, а отмеченные социальные установки.

Таким образом, с точки зрения направленности выражаемых эмоций и их коммуникативной функции, английский стиль коммуникации можно назвать эмотивным, в отличие от русского, являющегося эмоциональным (то есть характеризующимся открытым проявлением эмоций, направленных не на собеседника, а замыкающихся в самом субъекте и являющихся проявлением его чувств как психофизиологической реакции на те или иные события).

Говоря о семантике и прагматике английских речевых формул, следует особо отметить, что десемантизация является характерной чертой английской фатической коммуникации в целом, что требует особых навыков для адекватной интерпретации. При этом асимметрия между семантикой речевых формул и их прагматическим значением характерна как для ситуаций, связанных с вежливостью отдаления, так и с вежливостью сближения. Несколько примеров, иллюстрирующих сказанное: высказывание Would you like to read, Tom? в ситуации учитель – ученик является не вопросом о желании ученика читать, а конвенциональной командой совершить это действие; Hi. How are you? – не столько вопрос о состоянии партнера, сколько стандартная формула приветствия, которая необязательно предполагает ответ (особенно, если она произнесена на ходу); Thank you. I am happy, сказанное в ответ на предложение чая или кофе (Would you like some tea, coffee?), не означает, что собеседник испытывает в данный момент счастье, а всего лишь то, что он ничего не хочет; услышанное от учителя Your daughter is a genius. She is absolutely fantastic не следует воспринимать буквально, а только как знак симпатии и расположения; не следует также обижаться, если ваш английский знакомый, сказав вам We should have lunch together, больше никогда вам не позвонит, поскольку, произнося эту фразу, он вовсе не имел в виду, что вы непременно должны встретиться, а исходил из вышесказанной коммуникативной установки.

Многочисленные примеры подобного рода позволяют сделать вывод о том, что одной из инвариантных стилевых черт английской фатической коммуникации является большая ориентированность на форму, чем на содержание (важно КАК, а не ЧТО), в то время как русский коммуникативный стиль, для сравнения, является в большей степени информативным, нацеленным на передачу информации (важно ЧТО, а не КАК). Сведение до минимума заботы о форме выражения исследователи называют доминантой разговорного стиля [Сиротинина 1993: 8]. Если сравнивать английскую и русскую фатическую коммуникацию, то следует отметить, что данная особенность в большей степени характерна для русского стиля. Английский стиль фатической коммуникации, напротив, является крайне ритуализованным, ориентированным на форму. Для него в значительной степени характерны элементы языковой (речевой, коммуникативной) игры, когда говорится одно, а подразумевается другое, в результате наблюдается расхождение между семантикой и прагматикой высказываний: Ср.: I’m just wondering till what time the library is open today (буквально Мне просто интересно, до которого часа открыта сегодня библиотека.) – Скажите, пожалуйста, до которого часа открыта сегодня библиотека? / Can I ask you to write down your answers? (учитель – ученикам) (буквально Могу я попросить вас записать ваши ответы?) – Запишите, пожалуйста, ваши ответы.

Еще одной особенностью английского коммуникативного поведения, отражающейся на стиле коммуникации и выделяемой при его сопоставлении с другими стилями, в том числе с русским (в еще большей степени с арабским или корейским), является неформальность общения, граничащая с фамильярностью. Данная коммуникативная особенность, ставшая одной из основных черт английской коммуникативной культуры, является отражением процессов демократизации общества, характерных для последних десятилетий. Она ярко проявляется в обращениях, в формулах приветствия и прощания, о чем свидетельствуют следующие факты:

• сокращение сферы употребления формул sir и madam (в настоящий период они встречаются главным образом при вежливом обращении к клиентам в сфере обслуживания, в официальных письмах при обращении к незнакомому адресату, при обращении школьников к учителю-мужчине);

• сокращение употребления обращений, состоящих из уважительных компонентов Mr / Mrs / Miss + фамилия;

• быстрый переход на обращение по имени;

• допустимость обращения по имени при асимметричных отношениях: студенты – преподавателю, подчиненные – начальнику, дети – взрослым и т.д.,

• употребление сокращенной или уменьшительной именной формы при официальном общении;

• вытеснение традиционных формул приветствия и прощания (Good morning / Good afternoon / Good evening / Good bye) менее формальными (Hello / Hi / Bye), которые стали нейтральными и употребляются в самых широких контекстах;

• довольно свободное употребление сквернословия (swear words).

Тот факт, что для английской коммуникативной культуры в большей степени характерно неформальное общение, симметричность взаимоотношений между участниками коммуникации, акцент делается на равенство, что предопределяется незначительной статусной дистанцией (Power distance), характерной для английской культуры в целом [Hofstede 1984; 1991], позволяет определить английский стиль коммуникации как личностно-ориентированный, в отличие от русского стиля, который, в силу более значительной статусной дистанции между коммуникантами, характеризуется большей формальностью, асимметричностью ролевых позиций и может быть назван статусно-ориентированным.

Перечисленные черты английского коммуникативного поведения, большинство из которых свидетельствуют о ярко выраженной ориентированности на собеседника, позволяют говорить о том, что для английской коммуникативной культуры в целом характерен тип речевого поведения, который психолингвистами определяется как кооперативный, точнее кооперативно-конформный [см. Горелов, Седов 2001: 158]. В связи с этим английский стиль фатической коммуникации в целом можно назвать кооперативно-конформным, характеризующимся ярко выраженной ориентированностью на партнера по коммуникации, имитирующим настроенность на него. Русский стиль, для сравнения, в большей степени ориентирован на самого говорящего.

При описании коммуникативного этностиля не могут не быть затронуты и его количественные характеристики, также являющиеся важным стилевым параметром. Известно, что для одних культур, например арабской, характерно многословие, для других – лаконичность (североамериканские индейцы, например, в общении которых большую роль играет молчание). При сопоставлении коммуникативных стилей с этой позиции также важно учитывать тип дискурса.

Проведенные нами сопоставительные исследования позволили прийти к интересному выводу: несмотря на тот факт, что русские, для которых общение является одной из важнейших культурных ценностей [см. Стернин 2002: 11] в целом более многословны по сравнению с англичанами (как и сам русский текст, который при переводе с английского всегда оказывается длиннее), в фатической коммуникации, напротив, уступают англичанам. По сравнению с русскими англичане часто предпочитают более длинные высказывания, а также употребляют большее количество реплик, то есть демонстрируют явную тенденцию к многословию. Англичане дольше прощаются, дольше благодарят, дольше извиняются и т.д. [подробные данные см. Ларина 2003].

Таким образом, в основу описания национального стиля вербальной коммуникации могут быть положены разноплановые параметры, связанные с количественными, качественными, лингвистическими, социолингвистическими, психолингвистическими характеристиками:

• дистантность / интимность отношений,

• степень формальности / неформальности в общении;

• субъектно-объектная ориентированность коммуникантов;

• степень допустимости коммуникативного воздействия (степень импозитивности);

• способ выражения коммуникативных интенций (прямой / косвенный);

• степень проявления эмоций (эмоциональная сдержанность / открытость);

• направленность и функциональная значимость эмоций (эмоциональность / эмотивность);

• степень экспрессивности;

• степень ритуализованности

• многословие / лаконичность (длина отдельного высказывания, количество реплик в различных ситуациях общения) и др.

Данный перечень не является окончательным, он нуждается в дополнении и систематизации, но уже на его основе можно сделать следующие обобщения относительно английского стиля фатической коммуникации, который может быть охарактеризован как:

• дистантный (строгое соблюдение дистанции),

• неимпозитивный (сведение коммуникативного воздействия до минимума),

• косвенный (с точки зрения способа выражения коммуникативных интенций),

• некатегоричный (субъективность при выражении мнения, совета и т.д.),

• кооперативный (характеризуется ярко выраженной ориентированностью на партнера по коммуникации),

• неформальный (характерна симметричность ролей, равенство коммуникантов),

• личностно-ориентированный (приоритет отдается личности, а не статусу),

• конформный (имитируется настроенность на партнера по коммуникации, которая проявляется как на уровне содержания, так и на уровне оформления высказываний).

• аттрактивный (характерна ярко выраженная демонстративная приветливость),

• эмотивный (с точки зрения направленности выражаемых эмоций и их коммуникативной функции),

• экспрессивный (характерно частое употребление большого количества суперлативных единиц во многих коммуникативных ситуациях),

• ориентированный в большей степени на форму, а не на содержание (значительная асимметрия семантики и прагматики высказываний),

• многословный (во всяком случае, более многословный, чем русский).

Данные черты английского стиля фатической коммуникации проявляются в выборе коммуникативных стратегий и языковых средств, их предпочтительности и частотности употребления. При этом еще раз подчеркнем, что они были выделены при сопоставлении с русским коммуникативным стилем. При сравнении с другими стилями (например, корейским, японским) многие из перечисленных характеристик оказываются несостоятельными, что в очередной раз свидетельствует о том, что люди не просто говорят на разных языках, а пользуются ими по-разному. Функциональные стороны языка имеют не только жанровые особенности, но и национально-культурные, что позволяет говорить о национальных стилях коммуникации как об объективной данности.

ЛИТЕРАТУРА

Виссон Л. Русские проблемы в английской речи. Слова и фразы в контексте двух культур. М., 2003.

Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. М., 2001.

Дементьев В.В. Фатические речевые жанры // Вопросы языкознания. 1999. № 1.

Ларина Т.В. Эмоциональность и эмотивность в коммуникации // Межкультурная коммуникация и перевод: Материалы межвузовской конференции. М., 2002.

Ларина Т.В. Категория вежливости в английской и русской коммуникативных культурах. М., 2003.

Ларина Т.В. Категория вежливости в аспекте межкультурной коммуникации (на материале английской и русской коммуникативных культур): Дис. … докт. филол. наук. М., 2003.

Ларина Т.В. Национальный стиль вербальной коммуникации и категория вежливости // Образование, наука и экономика в вузах. Интегративная функция педагогической науки в международном образовательном пространстве. Education, Science and Economics at Universities. Pedagogical Theory Integrative Function in the World Educational Domain: Москва; Братислава, 2004.

Ларина Т.В. Культура как стилеобразующий фактор // Межкультурная коммуникация и перевод: Материалы межвузовской научной конференции. Москва 27 января 2005 г. М., 2005.

Ларина Т.В. Фатические эмотивы в коммуникации и переводе // Актуальные проблемы преподавания практического курса перевода в вузе: Материалы научно-практической конференции (19 мая 2004 г.). М., 2005.

Орлов Г.А. Современная английская разговорная речь. М., 1991.

Сиротинина О.Б. Система функциональных стилей современного русского литературного языка // Функциональные стили и формы речи. Саратов, 1993.

Стернин И.А. Русское коммуникативное сознание // Русское и финское коммуникативное поведение. Вып. 3. Воронеж, 2002.

Формановская Н.И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М.,1998.

Brown P., Levinson S.D. Politeness: Some universals in language usage. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Gudykunst W.B., Ting-Toomey S. Culture and Interpersonal Communication. Sage Series. Interpersonal communication. 8. Sage Publications, 1990.

Hofstede G.H. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values. Beverly Hills CA: Sage Publications, 1984; Cultures and Organizations: Software of the mind. London: McGraw-Hill Book Company (UK) Limited, 1991.

Peale N.V. The Power of Positive Thinking. New York, 1952.

Scollon R., Scollon S. Intercultural Communication: a discourse approach. Second edition. Oxford and Cambridge: Blackwell, 2001.

Wierzbicka A. Emotions across Languages and Cultures: Diversity and Universality. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Wierzbicka A. Russian cultural scripts: The theory of cultural scripts and its applications // Ethos Dec 2002, 30,4; ProQues Psychology Journals.

Ward G., Horn L.R. Phatic communication and relevance theory: a reply to Žegarac & Clark . Journal of Linguistics. 1999, vol. 35, № 3.

Žegarac V., Clark B. Phatic interpretations and phatic communication. Journal of Linguistics. 1999, vol. 35, № 2.

С.Н. Плотникова