2. Задачи когнитивной генристики

В общей типологии концептов место концептов, непосредственно связанных с речевыми жанрами, определяется достаточно ясно: с РЖ связаны коммуникативные концепты, а именно: имеющие четкое композиционно-тематически-стилистическое содержание. Зафиксированные в языке имена данных концептов являются или непосредственно именами речевых жанров, или их компонентов (стратегий, тактик и т.д.), или отражают оценочное отношение к ним в рамках данной культуры.

Однако здесь далеко не всё ясно. Не существует типологии РЖ на такой основе, и не ясны пока возможные конкретные основания такой типологии, то, например, как она должна относиться к уже существующим типологиям (например, имеющим в основе противопоставление первичных и вторичных, простых и сложных, фатических и информативных, риторических и нериторических, конвенциональных и неконвенциональных речевых жанров). Не вполне ясно, насколько существенны для РЖ особенности концептов, выделяемые на основе разработанной лингвокультурологической / концептологической методологии (образный, понятийный, ценностный компоненты концептов, их отражение в лексике, идиоматике и грамматике языка, этимология и т.д.), а если данные признаки существенны, то для каких именно аспектов речевых жанров?

Вообще говоря, мы видим только один, действительно важный признак, который может быть положен в основу лингвокультурологической / концептологической типологии РЖ: деление жанров и жанровых образований, используемых в коммуникативном пространстве внутри определенной речевой культуры, на поддерживаемые данной культурой и не поддерживаемые ею.

Попытаемся показать, каким образом данный признак может быть использован (и уже используется) при изучении речевых жанров.

Изучение семантики имен жанров (см. исследования В.Е. Гольдина, М.Ю. Федосюка, Т.В. Шмелевой и др.) показывает, что семантическая структура существительных, являющихся названиями жанров, знает ряд довольно отчетливо противопоставленных типов. С этой точки зрения в общем пространстве коммуникативно типизированных форм выделяются образования, которые некоторые исследователи противопоставляют как “жанры” и “не-жанры”.

Так, В.Е. Гольдин [1997a] выделяет типы речевых жанров в связи с такими типизированными языком формами осмысления мира, как ситуация, событие, поступок. “Наиболее естественно, – пишет ученый, – связывать категорию жанра с категорией ситуации как формы, структуры события” [там же: 32]. Основа речевого события – речевой процесс или действие, поэтому можно говорить об ответе, разговоре, извинении, объяснении, споре как об именах речевых жанров. Слова типа победа, поражение, успех, рекорд, промах, измена, шалость, подвиг, с помощью которых говорят о событиях, сами именами событий не являются. (Ср.: *во время подвига, *в момент измены, *в конце победы). Главное в содержании этих имен – характеристика, оценка, причем оцениваются и именуются не сами конкретные действия, а воплощенные в них поступки.

М.Ю. Федосюк [1997] противопоставляет “жанры” и те коммуникативные единицы, в семантике названий которых присутствует некий компонент, ставящий их в сложные отношения с общей системой культурных ценностей, прежде всего – отрицательно оценочный компонент или импликация отсутствия таких необходимых для успешного протекания коммуникации качеств, как, например, искренность в русской речевой культуре. Ученый приходит к выводу, что названиями речевых жанров не могут являться существительные ссора, угроза, придирка, лесть, похвальба, семантика которых отражает “не вполне благовидную цель” [там же: 112]. По мнению М.Ю. Федосюка, и комплимент (в отличие от похвалы) не может считаться речевым жанром, поскольку “осознанное оформление некоторого высказывания как речевого произведения, заслуживающего подобной квалификации”, было бы равносильно утверждению “о возможной неискренности оценки” [там же: 113]. Действительно, за осуществлением похвальбы и лести стоят скорее “некрасивые” интенции говорящего. Однако и похвальба, и лесть, и комплимент воспринимаются как существующие жанры – с точки зрения слушающего [Сиротинина 1999: 27].

Принципиально важным положением названных представителей семантического жанроведения для нас является то, что при изучении семантики слов, являющихся названиями жанров (образований жанрового типа), выделяются лексемы, содержащие оценочный компонент. М.Ю. Федосюк фактически считает жанрами русской речи только те жанры, имена которых содержат оценочный компонент “поддерживается данной культурой”.

Можно добавить, что фиксация оценок такого рода может выражаться разными языковыми формами, например, грамматическими (поступки в русской грамматике, как правило, называются существительными, производными от глаголов совершенного вида, отсюда невозможность представления их как продолжающихся во времени; ср. [Арутюнова 2003: 8-9]), а комплимент не является культурно поддерживаемым жанром (и, следовательно, является “не-жанром” по М.Ю. Федосюку) в современной русской речевой культуре (точнее, в рамках одной из двух русских внутрикультурных систем ценностей – см. ниже), но является поддерживаемым во многих других культурах (см.: [Китайгородская, Розанова 1995: 72]).

Жанры, имена которых содержат оценочный компонент “поддерживается данной культурой”, должны быть отграничены от прочих жанров, и только внутри получившегося набора жанров, однородных с этой точки зрения, возможна дальнейшая типологизация. Список имен таких РЖ должен быть подвергнут концептологическому анализу, должны быть особо выделены те жанры, для названия которых существуют синонимические ряды (как правило, в синонимических парах один синоним передает положительную или нейтральную, другой – отрицательную этическую оценку – ср. [Апресян 1995: 351]). При типологизации речевых культур также имеет очень большое значение изучение жанров, поддерживаемых в одних культурах и не поддерживаемых в других.

Своеобразие культурно-коммуникативного пространства внутри конкретной речевой культуры определяется соотношением всех поддерживаемых и не поддерживаемых жанров; при выявлении закономерностей их сочетаемости выявляются типы. Как видим, речь идет о будущей жанровой типологической классификации.

Конечно, в системе концептов даже одной национально-речевой культуры всегда существуют противоречия, детально рассмотренные, например, в исследованиях по национальной паремиологии, “фразеологическим картинам мира”. С одним и тем же жанром могут соотноситься одновременно положительные и отрицательные характеристики; существует много синонимических имен жанров, отражающих такие амбивалентные оценки. Даже одно и то же имя жанра может быть в этом отношении амбивалентным. Так, русский речевой жанр светская беседа является в целом культурно поддерживаемым и скорее положительно (или, по крайней мере, нейтрально) оцениваемым в силу особенностей русской речевой культуры, о которых мы подробнее скажем ниже, однако в силу других особенностей той же культуры это может быть отрицательно оцениваемый вид общения (ср. выражения: светская болтовня, светский трёп, светская тусовка); то же самое касается выражения светский человек: в одних обстоятельствах это положительная оценка, имплицирующая высокий социальный статус, хорошие манеры, воспитанность, вежливость, утонченность; в других обстоятельствах формула светский человек содержит отрицательную оценку и имплицирует холодность, поверхностность, неискренность. (Как известно, подобного не происходит с лексемой джентльмен, которая, впрочем, в русской культуре является менее распространенной, чем светский человек.) В то же время в русской речевой культуре разговор по душам – культурно поддерживаемый, но часто социально непрестижный жанр (ср. рефлексивы, отражающие такое отношение к нему: Надо не болтать, а дело делать).

Итак, адекватная типология речевых жанров должна учитывать наиболее важные (типологические) свойства жанровых картин мира, стоящих за жанрами, разные системы коммуникативных ценностей.

Как известно, ценности самого общего характера проистекают из самоочевидных витальных потребностей людей: “Необходимо есть и спать”, “следует отличаться от животных”; наряду с ними существуют утилитарные и моральные нормы поведения, также имеющие “общечеловеческий” характер. Среди общекультурных ценностей выделяются особые ценности, существующие как нормы поведения, например: “Нельзя причинять вред своим”, “Люди должны помогать друг другу (особенно в трудное время)”, “Нельзя бросать людей в беде”, “Нельзя быть неблагодарным”, “Следует быть честным”, “Следует советоваться с людьми” [Карасик 2002; Языковая личность 1996]. Наконец, существуют коммуникативные ценности, которые можно понимать как частное проявление поведенческих ценностей и норм. Проблема коммуникативных ценностей объективно наиболее близка лингвистике (так, многие исследователи указывают на корреляцию коммуникативных ценностей с коммуникативными постулатами П. Грайса), хотя пока она еще далека от окончательного решения.

Названная проблема имеет два аспекта: с одной стороны, изучаются общие для всех культур основные принципы коммуникации (общая структура ситуации общения, распределение коммуникативных ролей, использование конвенциональных и неконвенциональных знаковых систем, в том числе невербальных, для трансляции и интерпретации коммуникативных смыслов). Этот аспект широко изучен в рамках разных дисциплин (начиная с работ К. Бюлера, Р. Якобсона, посвященных функциям языка, П. Грайса и др.).

С другой стороны, исследуется национальная специфика общения, проявляющаяся, прежде всего, в используемых знаковых системах, ритуалах и кодах. Этот аспект рассмотрен, пожалуй, в еще большей степени (начиная с исследований Ф. Боаса, Э. Сепира, Б. Уорфа по этнолингвистике, лингвистической относительности и т. д.), продолжает активно изучаться в современной лингвистике. Так, целый цикл работ посвящен зафиксированному в понятийной системе языка и системе языковых концептов ценностному представлению о правилах и компонентах коммуникации [Рождественский 1978; Поспелова 2001; Балашова 2003; Ларина 2003]. Данной проблеме уделяется внимание в коллективной монографии “Язык о языке” [2000] и в специальном выпуске “Логического анализа языка”, посвященном языкам этики [2000]. Сюда же следует отнести многочисленные зарубежные исследования по выявлению культурных “максим”, “скриптов”, “сценариев” [Грайс 1985; Leech 1983; Blum-Kulka, House, Kaspar 1989; Вежбицкая 2002; Вежбицкая, Годдард 2002]. (В настоящий сборник вошли статьи представителей известной семантической школы в Канберре А. Вежбицкой, Ю. Кьюнг-Ю и Дж. Онн Вонг, в которых основные параметры дискурсивной деятельности в английской, сингапурский, корейской и др. речевых культурах представляются в виде культурно-обусловленных сценариев, сформулированных на “естественном семантическом метаязыке”.)

Отмечается, что в пределах одной культуры (например, русской) могут сосуществовать разные ценности: “Своими особыми картинами мира характеризуются <...> различные диалекты русского языка, язык фольклора <...>, городское просторечие, различные жаргоны, обсценный дискурс <...>. Иногда различия между разными языковыми картинами мира внутри одного языка оказываются больше, чем межъязыковые различия. <...> Границы между разными системами этики находят отражение в языке, но не совпадают с границами между языками. <...> мы можем <...> говорить о традиционных христианских этических представлениях, современных бытовых представлениях и т.п.” [Шмелев 2002: 14-15]; “Учитывать вариативные характеристики концептов особен­но важно при исследовании культурных явлений современной России, в которой, с одной стороны, заметно усилились разли­чия между старшими поколениями и младшими, между людь­ми различных уровней обеспеченности, между современной го­родской и традиционной сельской культурой и, с другой сторо­ны, ускорились процессы социальных, культурных, речевых, языковых преобразований” [Гольдин 2003: 81].

В пределах одной культуры, даже в пределах одного языкового сознания могут сосуществовать разные коммуникативные ценности, соответственно можно говорить о разных системах речевых (коммуникативных) жанров, воплощающих данные ценности. Жанровая системность закрепляет систему ценностей данного социума: с одной стороны, за использованием каждого жанра стоят те или иные общественные ценности, определяющие его цели и значение; с другой стороны, сами жанры, безусловно, представляют собой значительную ценность для коммуникации, а следовательно, жизнедеятельности общества. Типологическое и сравнительное изучение РЖ закономерно выводит на осмысление таких глубинных закономерностей, стоящих за речежанровой системностью. По справедливому утверждению А. Вежбицкой, “Речевые жанры, выделенные данным языком, являются <…> одним из лучших ключей к культуре данного общества” [1997: 111].

Прежде чем переходить непосредственно к лингвокультурологическому анализу речевых жанров, повторим положения, принимаемые в качестве рабочих:

• существуют коммуникативные ценности как часть общих культурных ценностей;

• существуют универсальные и национально специфичные коммуникативные ценности;

• они стоя;(т за общей системой коммуникации, системой коммуникативных единиц и категорий, правил ведения речи, коммуникативных стратегий и тактик;

• в пределах одной культуры за речевыми / коммуникативными жанрами могут стоять как одинаковые, так и разные коммуникативные ценности.

Добавим к этому следующее. Нам представляется некорректным утверждение о том, что ценности стоят за любыми концептами: вряд ли можно всерьез утверждать, что являются ценностями млекопитающее, угол, песчаник или Петя, ампер, Проксима Центавра, несмотря на существование соответствующих концептов. По-видимому, ценности, в отличие от концептов, составляют ядро каждой культуры, и отсутствие данного качества или явления, выраженное в языке, в рамках данной языковой культуры всегда означает отрицательную оценку. Такие высказывания, имплицирующие противоречие нормативным ожиданиям в речевой коммуникации, рассматриваются в фундаментальном исследовании Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова “Язык и культура” [2005] как сингулярные рече-поведенческие тактики. (Мы не имеем в виду жестко ситуативно привязанные смыслы; так, например, на стройке отсутствие песчаника иногда может быть оценено отрицательно, но это не делает песчаник общекультурной ценностью.)

Мы не имеем в виду также маргиналов: из того, что в обществе есть лжецы, нигилисты, преступники, которые, естественно, смотрят на вещи иначе, чем все, не следует, что честность или человеческая жизнь перестают быть ценностями; кстати, сами маргиналы сознают это.

Как маргинальные следует понимать и некоторые трансформации систем ценностей в так называемых неблагополучных социумах; так, часто отмечаемое противопоставление “городских” и “деревенских” ценностей трансформировалось в постсоветской российской действительности: деревенский сейчас обычно значит ‘неудачник’ (см. статью И.Г. Овчинниковой в настоящем сборнике). Менее специфичное для постсоветской России оценочное противопоставление “столица ~ провинция” также трансформировалось: выражение не столица в современной русской речи в обычных условиях будет всегда понято как отрицательная оценка (ср. у Остапа Бендера: Это не Рио-де-Жанейро).

Не противопоставлены как “ценность ~ отсутствие ценности” антонимичные понятия, такие как работа ~ отдых: оба понятия являются ценностями и не отрицают друг друга.

Представляется оправданным считать универсалией ценность человеческого общения, несмотря на существование значительных различий между конкретными формами нормального протекания общения в разных культурах (варьируются представления о коммуникации, начиная с общих представлений о цели и предназначении коммуникации, ее успешности, качестве, а также критериев оценки качества коммуникации, представлений о допустимом и недопустимом в ней), разных человеческих темпераментов, экстравертов и интровертов и т.д. Показательно выделение Дж. Личем фатической максимы (Phatic Maxim): “Избегай молчания. Поддерживай разговор” как частного проявления максим согласия и симпатии, наряду с такими грайсовскими максимами, как максима количества, качества, способа, отношения [Leech 1983: 141].

Гораздо сложнее обстоит дело с такими понятиями, как, например, искренность, открытость, прямота, общительность, эмоциональность. Это уже далеко не абсолютные ценности. Названные и многие другие понятия всегда являются оценочными, но содержат (по крайней мере, в русской культуре) принципиально амбивалентную оценку.

Такие явления, принципиально неоднозначные и сильно культурно обусловленные (некоторые из них рассматриваются в [Степанов 1997; Верещагин, Костомаров 2005]), должны стать объектом исследования с точки зрения систем коммуникативных ценностей, в том числе внутрикультурных речежанровых ценностей.

3. Оппозиция “разговор по душам ~ светская беседа”

в аспекте внутрикультурных речежанровых ценностей

Представляется, что для современной русской языковой картины мира является типологически важным противопоставление ориентаций на две разные системы коммуникативных ценностей. Двойственность представления о коммуникативном идеале в современной русской коммуникативно-языковой картине мира, частично соответствующая делению нации на “власть” и “народ” (см.: [Дементьев 2004]), отражается в лексикологии, фразеологии, используемых видах и жанрах фатического и информативного общения в их взаимодействии.

Особо показательна в этом отношении оппозиция двух русских речевых жанров – разговора по душам (РпД) и светской беседы (СБ).

В настоящей статье делается попытка выявить конкретные коммуникативно-речевые проявления данной оппозиции, отраженные в речевых приоритетах и особенностях жанровых компонентов темы, стиля и композиции, а также некоторые истоки оппозиции и ее место в общеязыковой и общенациональной русской ценностной картине мира; сравниваются некоторые русские и англо-американские коммуникативные ценности.

Различия жанров РпД и СБ очевидны.

Прежде всего, жанр РпД принципиально противостоит понятию “власти” и вообще социального неравенства, тогда как жанр СБ был заимствован из западной культуры как одно из средств противопоставить власть черни (вместе с введенным Петром I требованием, чтобы дворяне носили немецкое платье и говорили по-французски).

Еще одно очевидное различие состоит в том, что в “свете” не принято высказывать свои идеи и взгляды. Нарушение этого негласного требования приводит к конфликтам, которые широко отображены в русской литературе начиная с “Горя от ума” А.С. Грибоедова.

Отношения между СБ и РпД как жанрами современной русской речи осложняются тем, что при заимствовании СБ наложилась на существующую систему речевых жанров, а также чрезвычайно богатую систему стилистических средств русского языка и речи. Можно предположить, что в традиционной (допетровской) русской народной речевой культуре обе эти системы основывались на представлении о главенствующей позиции тематики и стилистики жанра разговора по душам. Приблизительно с XVIII-XIX вв. (со времени заимствования СБ) существующее в России представление о гармоническом кооперативном общении двойственно и опирается на две автономные, но частично интерферированные системы норм.

Начнем с онтологически первичного жанра – РпД.

Жанр РпД имеет исключительное значение для системы основных ценностей русской культуры. Это, по-видимому, фатический жанр: в нем личности говорящих и их отношения важнее, чем предмет речи. В то же время русский РпД настолько отличается от других фатических жанров, что определение “праздноречевой” по отношению к нему (в некоторых работах, например, [Арутюнова 1998], это синоним термина “фатический”) оказывается совершенно неверным. Часто глубокое, сущностно важное для участников РпД содержание также принципиально противостоит общим представлениям о фатическом общении, идущим от Б. Малиновского [Malinowski 1972]. Русский РпД именно не праздный разговор, а “разговор о главном” – жизненных позициях и ценностях. Можно сказать, что разговор по душам – это разговор о душе:

– Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют?.. Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? (Ф.М. Достоевский. Братья Карамазовы).

Сказанное нельзя, конечно, понимать таким образом, будто настоящий РпД означает непременно глубокий порождаемый смысл – важнее, чтобы самими собеседниками разговор понимался как “разговор о самом главном”. В этом отношении нет принципиальной разницы между обменом сложнейшими, тончайшими смыслами (как в общении персонажей Достоевского) и суррогатами жанра типа Ты меня уважаешь?

Исследователями неоднократно отмечалась значимость для русской языковой картины мира концепта “душа” (вместе с “судьба”, “тоска”, “правда”) [Апресян 1995; Арутюнова 1998; Булыгина, Шмелев 1997; Вежбицкая 2002; Степанов 1997; Шмелев 2002].

Однако концепт “душа” недостаточно исследован в его коммуникативном значении.

А. Вежбицкая выявила противопоставление в русском языке двух разных концептов “правды”: первого универсального предикативного и второго национально специфичного нравственного [Вежбицкая 2002].

Думается, противопоставлены и два разных концепта “души”: универсальный первый концепт (в настоящей статье он не рассматривается) и национально уникальный второй, имеющий значительную нравственную составляющую и значительную коммуникативную составляющую.

Так, во-первых, лексема душа входит в названия коммуникативных жанров (разговор по душам), стратегий (изливать душу), а также в состав фразеологизмов, дающих оценочное наименование для очень важных коммуникативных факторов. Значения почти всех идиом с лексемой душа в той или иной степени коммуникативны: душа в душу, по душам, читать в душе, с открытой душой, душа нараспашку, войти в душу, влезть в душу, без мыла в душу лезть, открывать душу, выкладывать душу, изливать душу, распахивать душу и не слышать души, закрывать душу на замок; ср. прилагательное душевный и мн. др. В других европейских языках, как известно, нет такого многообразия идиом с аналогами лексемы душа.

Во-вторых, при помощи лексемы душа обозначаются два важнейших диалогических момента в гармоническом общении: высказать главное для себя (открыть душу) и услышать главное для собеседника (войти в душу).

Разговаривать по душам так же понятно, естественно и исполнено глубокого смысла для русского человека, как говорить правду, жить по правде и по совести, гулять на воле – и тосковать, маяться оттого, что такова судьба, оттого, что не в ладу с совестью или от отсутствия воли, простора, раздолья или приволья. Выделенные слова культурологически рядоположены и относятся к “ключевым словам русской культуры”, по определению А. Вежбицкой [2001]. Коммуникативные ценности соотносятся с двумя лексемами – душа и правда, при этом правда закрепляется за информативной речью (и глаголом говорить / сказать), душа – за фатической (говорить / разговаривать). Невозможны или маловероятны выражения *сказать по душам, *разговаривать по правде, ^?сказать о душе, ^?разговаривать правдиво.

Коммуникативная ценность концептов “правда” и “душа”, согласно А. Вежбицкой [2002: 31-32], обусловливается сценариями русской речевой культуры:

(1) люди говорят два рода вещей другим людям

вещи одного рода – правда

хорошо, если кто-то хочет говорить вещи этого рода другим людям

вещи второго рода – неправда

нехорошо, если кто-то хочет говорить вещи этого второго рода другим

людям плохо, если кто-то хочет, чтобы другие люди думали, что эти вещи – правда

(2) хорошо, если человек хочет сказать другим людям, что он думает

хорошо, если человек хочет сказать другим людям, что он чувствует

Назовем доминанты РпД. Данный жанр в значительной степени национально специфичен (неуниверсален, “непереводим”).

Прежде всего, в отличие от многих жанров кооперативного фатического общения, а также общего представления о “хорошей” гармонизирующей речи, присущих другим национально-речевым культурам, в русском РпД очень мало ценится искусность речи. Излишняя правильность, риторическая выстроенность и изощренность речи в РпД даже вредны. В русской речевой культуре “о главном” говорят трудно и негладко (ср. речь Пьера Безухова в “Войне и мире” Л.Н. Толстого, князя Мышкина в “Идиоте” Ф.М. Достоевского).

Как писал М.М. Бахтин о диалоге персонажей Достоевского и о русском диалоге вообще, “быть – значит общаться диалогически” [Бахтин 1963: 338]. В русской культуре “человека можно раскрыть – точнее, заставить его самого раскрыться – лишь путем общения с ним, диалогически” [там же]. Таким образом, концепт “открытия души” представляет кульминацию общения. Как уже отмечалось, в других национально-речевых культурах такое представление о гармонизирующем общении может отсутствовать.

Следует добавить, что человек не может сам планировать и сознательно осуществлять процесс “открытия души”: открытие души есть чудо и, как и любое чудо, возможно только при наличии “санкции свыше”. Если все повороты в общении находятся под контролем, имеет место не РпД, а что-то иное (возможно, светская беседа). При этом сама по себе негладкая речь, естественно, не означает ни кооперативности, ни искренности.

В русской культуре самое большое разочарование, самая большая неудовлетворенность от общения возникают у человека, когда не происходит ожидаемого “открытия души”. Это явление исключительно ярко отображено в классической русской литературе – ср. произведения Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского. У А.П. Чехова отсутствие интеллигентного понимающего собеседника приводит к тоске, безысходности, деградации личности. В “Ионыче” и “Палате № 6” всеобщая пошлость и бездуховность, отсутствие культурных людей приводят к физической или духовной гибели двух врачей: Дмитрий Ионыч Старцев (“Ионыч”) сломлен духовно:

Обыватели сво­ими разговорами, взглядами на жизнь и даже своим видом раздражали его. Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусы­ваешь с ним, то это мирный, благодушный и даже не­глупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую филосо­фию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти.

Андрей Ефимыч Рагин (“Палата № 6”) страстно потянулся к единственному, по его мнению, умному человеку в городе – Ивану Дмитричу Громову – и оказался вместе с ним в палате № 6.

Показательно существование в русском языке оценочных лексем, которые обозначают качества человека, делающие его неспособным участвовать в РпД, и самого такого человека – прежде всего лексемы обыватель, как известно, непереводимой адекватно на другие языки.

Не может участвовать в РпД также человек закрытый или застегнутый на все пуговицы (сами эти метафоры противопоставлены идее “открытия” души). Однако в русской культуре сознательная закрытость (которую можно также понимать как ориентированность на СБ в сфере фатического общения), по-видимому, не воспринимается однозначно негативно, а кроме того, не воспринимается как настоящая и окончательная: то, что застегнуто, может быть расстегнуто (как уже было сказано, человек не может сам контролировать процесс “открытия души”, тогда как “застегивается” человек сам) и, скорее всего, будет расстегнуто, если человек в целом нравствен (вспомним пушкинского Онегина, Андрея Болконского и, казалось бы, еще более поразительную метаморфозу, произошедшую с Карениным, у Л.Н. Толстого).

По-настоящему не способен открыть душу всё же только обыватель – это название коммуникативного неумения основано на нравственной оценке.

Особенности современной системы жанров русской фатической речи, представления о коммуникативных нормах и образцах восходят к эпохе, когда складывались нормы поведения представителей власти. Начиная с Петра I активно идет формирование образа представителя власти, который ведет себя не как все, говорит по-французски – на языке, непонятном простолюдинам, – и иначе общается фатически. Именно в это время на существующее представление о коммуникативных образцах, опирающееся на традиции народной культуры, накладываются нормы заимствованного жанра светской беседы (small talk). Думается, что заимствование именно этого жанра не случайно, поскольку стоящие за ним нормы и ценности идеально соответствовали требованиям, предъявляемым к использованию социально символического общения такого рода: коммуникативный идеал СБ – уважение к собеседнику, признание его высокого социального статуса, праздничность (неповседневность), изощренность (естественно, первоначально СБ велась только по-французски).

Лексикографические источники разного времени, начиная с XIX века, отражают историческое развитие семантики слов свет и светский в русском языке. Так, в словаре В.И. Даля “светский” имеет значение ‘ко свету, к миру относящийся, земной, мирской, суетный’, будучи противопоставлен “духовному, нравственному, божескому”. “Светский человек”, в понимании В.И. Даля, – ‘посетитель общества, сборищ, увеселений; ловкий приемами, сведущий в гостиных обычаях’; В.И. Даль приводит также характерные для его эпохи выражения “светские утехи – шумныя, чувственныя”, “чада света сего – дети суеты, соблазна”.

Ю.М. Лотман в книге “Беседы о русской культуре: быт и традиции русского дворянства” постоянно подчеркивает тесную связь русской светскости XVIII-XIX веков с традициями французской культуры (утонченность, куртуазность, сам язык светских бесед, светские развлечения). В дореволюционной России светская жизнь (светское общение) была нормой для дворянина, “формой социальной организации <…> и в этом смысле получала ценность общественного дела. Характерен ответ Екатерины Второй на вопрос Фонвизина: «Отчего у нас не стыдно не делать ничего?» – «… в обществе жить не есть не делать ничего»” [Лотман 2002: 91].

Однако нормы светского общения и светский этикет в целом были чужды российскому духу, не приемлющему нормативности и ограниченности. Это стало причиной поиска новых форм как вербального, так и невербального поведения.

Одной из таких форм был английский дендизм, ставший в начале XIX века своего рода протестом против светских приличий, воспринимавшихся как фальшь и пошлость: “Он <дендизм> был ориентирован на экстравагантность поведения, оскорбляющего светское общество, и на романтический культ индивидуализма” [там же: 124]. Противопоставляя бунтарство, цинизм, оригинальность светской изнеженности и пошлости, дендизм, однако, не выходил за рамки “светских приличий”; часто он выглядел как светскость, вывернутая наизнанку (“наглость, прикрытая издевательской вежливостью”). Поэтому английский дендизм еще менее прижился на российской почве, чем французская светскость.

Настоящим антагонистом светского общества в XIX веке в Росси стало, по мнению Ю.М. Лотмана, общество декабристов, которое оказало сильное воздействие на целое поколение русских людей отчасти потому, что их идеи и ценности соответствовали русскому духу и русской ментальности. Кроме известной пропаганды своих политических идей, заслуга декабристов состояла также в том, что они культивировали такие “несветские” ценности общения, как серьезность, искренность, прямота, свобода самовыражения, душевный пыл: “Подчеркнутая несветскость и «бестактность» речевого поведения определялась в близких к декабристам кругах как «спартанское» или «римское» поведение. Оно противопоставлялось отрицательно оцениваемому «французскому». Темы, которые в светской беседе были запретными или вводились эвфемистически, <...> становились предметом прямого обсуждения” [там же: 335].

В результате рассмотренной жанровой интерференции в гармоническом фатическом общении одних и тех же людей вполне естественно чередуются элементы РпД и СБ, при этом собеседники легко переходят не только от жанра к жанру (это естественнейший коммуникативный процесс, по М.М. Бахтину), но и по сути от одной системы ценностей к другой.

Интересно, что в XIX веке могли сознательно использовать сочетание двух стилей. Например, у представителей высшего света было своеобразным шиком так подобрать гостей для по-настоящему изысканной компании, чтобы смешивались черты светского и дружеского общения:

Степан Аркадьич любил пообедать, но еще более лю­бил дать обед, небольшой, но утонченный и по еде, и питью, и по выбору гостей. Программа нынешнего обеда ему очень понравилась: будут окуни живые, спаржа и la pièce de résistance (‘главное блюдо’) – чудесный, но простой ростбиф и сообразные вины: это из еды и питья. А из гостей будут Кити и Левин, и, чтобы незаметно это было, будет еще кузина и Щербацкий молодой, и la pièce de résistance из гостей – Кознышев Сергей и Алексей Александрович. Сергей Иванович – москвич и философ, Алексей Александрович – петербуржец и практик; да позовет еще из­вестного чудака энтузиаста Песцова, либерала, говоруна, музыканта, историка и милейшего пятидесятилетнего юношу, который будет соус или гарнир к Кознышеву и Каренину. Он будет раззадоривать и стравливать их. (Л.Н. Толстой. Анна Каренина).

Понимая разговор по душам как разговор о главном, можно добавить к сформулированным А. Вежбицкой сценариям русской культуры (1) и (2) (см. выше) сценарии, определяющие отношение к этой теме:

(3) хорошо, когда человек хочет говорить с другими людьми о главном

(4) плохо, когда человек хочет говорить с другими людьми о главном

Сценарии (3) и (4) задают противоположные ориентиры в общении и тем не менее сосуществуют в русской речевой культуре.

Названное противопоставление двух коммуникативных стилей давно привлекало к себе внимание исследователей, писателей и “практиков общения”. Оно осмыслялось по-разному, например, как противопоставление русской провинции с ее традиционной народной культурой и столицы (в XVIII-XIX вв. это был, естественно, Петербург), живущей по совершенно другим законам и правилам, в том числе правилам общения. Всем этим правилам провинциал должен был учиться как новым для себя:

Тяжелы первые впечатления провинциала в Петер­бурге. <…> Он думает: вот отворятся ему широкие объятия, не будут знать, как принять его, где посадить, как угостить; станут искусно выведывать, какое его любимое блюдо, как ему станет совестно от этих ласк, как он, под конец, бросит все цере­монии, расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им ты, как будто двадцать лет знакомы; все подопьют на­ливочки, может быть, запоют хором песню… Куда! на него едва глядят, морщатся, извиняются за­нятиями; если есть дело, так назначают такой час, когда не обедают и не ужинают… Хозяин пятится от объятий, смотрит на гостя как-то странно. В соседней комнате звенят ложками, стаканами: тут-то бы и пригласить, а его искусными намеками стараются выпроводить… Всё назаперти, везде колокольчики: не мизерно ли это? да какие-то холодные, нелюдимые лица… (И.А. Гончаров. Обыкновенная история).

В XIX веке названное противопоставление стилей осмыслялось не только как противопоставление провинции и столицы, но и как противопоставление “московского” и “петербургского” стилей. Так понимается смешение коммуникативных стилей в рассмотренном выше примере из “Анны Карениной”. Феномен Петербурга, точнее, феномен двух столиц вообще очень важен для понимания власти в России XIX в.

Петер­бург – аккуратный человек, совершенный немец, на все гля­дит с расчетом и прежде, нежели задумает дать вечеринку, посмотрит в карман; Москва – русский дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду н не заботится о том, что уже хватает больше того, сколько находится в кармане; она не любит середины. Москва всегда едет, завернувшись в мед­вежью шубу и большею частию на обед; Петербург в байко­вом сюртуке, заложив обе руки в карман, летит во всю прыть на биржу или в “должность”. Москва гуляет до четырех ча­сов ночи и на другой день не подымается с постели раньше второго часа; Петербург тоже гуляет до четырех часов, но на другой день, как ни в чем не бывало, в девять часов спешит в своем байковом сюртуке в присутствие. <…> Пе­тербург любит подтрунить над Москвою, над ее неловкостью и безвкусием; Москва кольнет Петербург тем, что он не уме­ет говорить по-русски … (Н.В. Гоголь. Петербургские записки 1836 года).

Среди жанров общения западноевропейской культуры¹ СБ занимает более естественное место. Там РпД и СБ не противопоставлены друг другу так непримиримо, и нельзя говорить о разных системах ценностей, стоящих за ними. Как известно, в западных культурах нет такого выраженного противопоставления ни официальной и неофициальной сфер общения, ни СБ и small talk. Интересно, что светская беседа – заимствованный жанр – отсутствует в таком виде в западных речевых культурах. Выражение светская беседа невозможно адекватно перевести на английский и мн. др. языки; по-английски можно сказать high society, теоретически можно сказать ^?high society talk, но такое выражение никак не является распространенным и не фиксируется словарями. Small talk, который часто считают самым близким соответствием (многие двуязычные словари переводят small talk именно как ‘светская беседа’), представляет собой, как будет показано ниже, лишь частичный эквивалент русской светской беседы.

При сравнении русской культуры с западными культурами часто используется оппозиция “цивилизованность ~ соборность”. Думается, применительно к нашему материалу ее можно понимать как оппозицию фатических ценностей “светскость ~ соборность”.

Цивилизация, по мнению Ж. Старобинского, сменяет варварство, проявляясь в обходительности, мягкости и гладкости общения между людьми, соблюдении законов и правил порядка ради поддержания общественного спокойствия, когда частный интерес якобы приносится в жертву общественному [2002: 110-176]. Оказалось, однако, что цивилизация объединяет людей лишь внешне, разобщая внутренне, а ценой, которую приходится платить за вежливость, учтивость, светскость и т.п., оказывается лицемерие и фальшь [там же: 125]. В англо-американском языковом сознании светскость связана с концептом privacy, предполагающим невмешательство в частную жизнь собеседника, соблюдение личного пространства [Прохвачева 2000]: светскость предписывает обсуждение общих тем, не касающихся непосредственно личностей говорящих.

Соборность присуща восточному типу мышления с его идеализмом и коллективизмом [Гачев 1993]. При общении, определяющим принципом которого является соборность, происходит объединение как на внешнем, так и на глубинном уровне, тогда как светскость – лишь внешнее объединение, демонстрация согласованности и гармонии в общении.

Жанровым проявлением соборности можно считать разговор по душам в русской коммуникативной культуре, светскости – англо-американский small talk и русскую светскую беседу.

Small talk в понимании англичанина или американца – это умение говорить “о мелочах”, т.е. вещах, не имеющих практической значимости, и это понимается как признак цивилизованности, воспитанности. “Свет”, “общество” (the Society) – наиболее подходящее место для того, чтобы говорить о мелочах, хотя понятие света в таких случаях редуцируется до совместного публичного времяпрепровождения, не связанного с работой (от дружеской вечеринки до встречи в лифте).

Для русских светская беседа – это тот же разговор о мелочах, однако здесь в большей степени имплицируется понятие цивилизованности (возможно, потому что привнесено извне), поэтому светская беседа – это еще и разговор о чем-то необычном, неповседневном, утонченном, то, что выделяется на общем фоне нецивилизованности (по этому параметру можно противопоставить светскую беседу и болтовню). В западных культурах такого противопоставления нет, по крайней мере, оно не имеет такого выраженного характера, и нет противопоставления small talk и болтовни, это в принципе может быть одно и то же. Если русские будут в светской беседе говорить скорее всего о том, что, как им кажется, может представлять интерес, то англичане могут остановиться на любой теме, за исключением ряда запретных.

При сравнении русской и англо-американской культур обращает на себя внимание гораздо более широкое распространение и универсальность small talk в англо-американской культуре, высокая формализация, разработанность его норм, а также обязательность его использования, по степени жесткости требований сближающая small talk с речевым этикетом.

Так, недавно вышедшая под редакцией Дж. Купланд коллективная монография “Small talk” [Coupland 2000] отражает очень значительное место small talk в общем пространстве англоязычной коммуникации, распространенность (даже повсеместность) small talk и относительно высокую разработанность его норм. В следующем примере выделенный фрагмент необходим для вежливого перехода к сути дела – без такого или подобного вступления разговор между начальником и подчиненным был бы невежливым и, по-видимому, был бы невозможен:

(Tom enters Greg’s, his superior’s office to request a day’s leave):

Tom. Can I just have a quick word?

Greg. Yeah sure / have a seat

Tom. [sitting down] Great weather eh

Greg. Mm

Tom. Yeah / been a good week / did you get away skiing at the weekend?

Greg. Yeah / we did / now / how can I help you?

Tom. I was just wondering / if I could take Friday off and make it a long weekend?

Отмечается, что в последнее время данный тип общения используется во все большем количестве профессиональных дискурсов. Дж. Купланд [там же: 1-27], К. Трейси и Дж. Нотон [там же: 62-83] считают, что small talk относится к основным и наиболее универсальным способам переключения со статусно-ролевых (начальник ~ подчиненный) на межличностные отношения в начале или конце коммуникации, поэтому использование small talk способствует созданию положительного имиджа в социальных кругах. М. Мак-Карти считает, что, хотя small talk в ситуациях институционального дискурса (общение между агентом и клиентом) – достаточно искусственное и неискреннее общение, молчание выглядело бы еще более неловким и неприятным, например, при общении агента и клиента в парикмахерской. На уроках вождения молчание и паузы, естественно, неизбежны по причине необходимости максимальной сосредоточенности, однако и здесь, например, во время вынужденной стоянки, заполнение паузы разговором является естественным и даже необходимым приемом [там же: 84-109].

К сожалению, в коллективной монографии отсутствует то, с чего должно начинаться любое исследование, – определение small talk. Авторы уходят от вопроса, где граница между этим интуитивно понятным (конечно, гораздо более понятным носителям английского языка, чем русским) явлением и такими смежными явлениями, как этикет, болтовня, фатика в целом, а иногда даже между small talk и такими очевидно далекими от него жанрами, как семейная беседа и дружеская беседа (например, в статье Дж. Коутс [там же: 241-263]). Безусловно, объективная сложность формального определения данного явления, его столь же объективная близость к некоторым смежным явлениям отчасти оправдывают данный подход; кроме того, в английской речевой культуре small talk, по-видимому, действительно значительно ближе речевому этикету, чем в русской. К числу недостатков книги мы можем также отнести представление (скорее англоцентричное) о том, что small talk во всех культурах примерно одинаков (хотя в сборнике представлены авторы из разных стран: Великобритании, Новой Зеландии, Польши, Израиля).

Таким образом, мы должны, возвращаясь к проблеме коммуникативных ценностей, подчеркнуть объективную ценность small talk для носителей английского языка. Показательно существование в английском языке оппозиции “small talk ~ talk shop”, где talk shop, означающее ‘говорить о делах, говорить на узкопрофессиональные темы во время общего разговора (в гостях и т.п.)’, содержит отрицательную оценку.

Проведенное одним из авторов этой статьи экспериментальное исследование показало отношение к светскому общению и small talk современных носителей русского и английского языков.

Около 200 информантам – преподавателям и студентам саратовских и волгоградских вузов, – была предложена анкета, содержащая вопросы: Какого человека можно назвать светским? Какой должна / не должна быть настоящая светская беседа? Какие из перечисленных тем наиболее подходят для светских бесед? Кому необходимо владеть светской беседой? В какой ситуации более всего уместна светская беседа? и т.д.

Результаты анкетирования показали, что в представлении современных носителей русского языка светский человек – это тот, кто всегда ведет себя согласно правилам этикета, воспитанный, с хорошими манерами (76%), образованный, интеллигентный, эрудированный (56%). К таким людям большинство опрошенных отнесло режиссера Никиту Михалкова (52%), Президента РФ Владимира Путина (34%), магистра игры “Что? Где? Когда?” Александра Друзя (33%), телеведущего Владимира Познера (32%). Светская беседа должна быть прежде всего интересной – 64% (причем информанты, отмечавшие “интересная”, как правило, отмечали также “непринужденная” и “красивая”) и не должна быть агрессивной, пошлой и пустой. Во время светской беседы говорят о литературе, театре, кино (80%), о новостях из общественной жизни (57%) и, как правило, не говорят о погоде, спорте, религии, семье, работе. Светской беседой необходимо владеть дипломату (51%), журналисту (47%), артисту (47%), политику (38%), бизнесмену (33%), реже назывались ученые (19%) и крайне редко – военные (3%). Светская беседа чаще всего может происходить в перерывах на конференциях, презентациях, банкетах (73%), реже – на вечеринках (40%) и в начале деловых переговоров (37%) [Фенина 2004: 133-139].

Позже было проведено анкетирование около 50 американских преподавателей и студентов (Лэрэми, штат Вайоминг, The University of Wyoming). Были предложены сходные вопросы (естественно, полного сходства не могло быть, поскольку, как уже говорилось, англо-американский small talk и русская светская беседа суть разные жанры): What words could be immediately associated with small talk? Why do we need to use small talk? Which would be the most appropriate topics during small talk? What kind of person should be able to use small talk? How would you define a small-talker? и т.д.

Ответы лишь отчасти совпали с данными первого эксперимента: в сознании носителей английского языка small talk есть доброжелательное (86,1%), повседневное (64,5%), неоткровенное (51,1%) и поверхностное (51,1%) общение, имеющее целью создание доброжелательной психологической атмосферы (69%) и заполнение пауз (52%). Наиболее распространенными темами small talk являются спорт (82%) и погода (78,4%), а также проведение выходных (68,4%). Подавляющее большинство опрошенных американцев (78,7%) считает, что данным речевым жанром должен владеть каждый человек (everyone) независимо от профессии и социального статуса (в том числе businessman / woman, show-biz celebrity, politician, diplomat, scientist, PR, military person).

Таким образом, светская беседа для русских есть общение неповседневное и изысканное, и владеть ею должен, прежде всего, человек культурный, известный, успешный, представитель элиты, “изысканных” профессий. Small talk для американцев – общение повседневное, и им должен владеть каждый носитель английского языка.

Многими исследователями отмечалось, что русское коммуникативное пространство структурировано оппозитивно, в отличие, например, от англо-американского и мн. проч. “западных”. Это проявляется в жесткой противопоставленности в русской коммуникации тех типов и жанров общения, которые в других речевых культурах не противопоставлены вовсе либо противопоставлены в гораздо меньшей степени (в западных речевых культурах не противопоставлены жестко РпД и СБ, по крайней мере, не вызывают такого острого неприятия, как у русских, например, элементы small talk в семейной беседе и дружеской беседе) – ср. жесткое противопоставление в русской коммуникации официального и неофициального типов общения, институционального и неинституционального типов дискурса. Как показала в своей кандидатской диссертации А.В. Шемякина [2004], в русской коммуникации институциональный дискурс более жестко структурирован, чем в английской. Эта большая свобода английского институционального дискурса проистекает из свободы на использование фатики (даже обязательного использования small talk), тогда как в русском институциональном дискурсе small talk не распространен или находится под запретом.

В то же время гармоническое фатическое общение в русской речевой культуре имеет гораздо более личностный характер, чем в западной.

Истоки коммуникативной оппозитивности можно искать в традициях русской народной культуры, прежде всего, ее особой личностности, проявляющейся, с одной стороны, в ласковости и сердечности речи на диалекте, экспликации межличностной теплоты и приязни (ср. внутреннюю форму традиционных обращений к чужим людям желанный, бажанный, матушка, милый, родимец и под.) [Гольдин 1997b: 17-18], а с другой стороны – в грубости и даже агрессивности в тех ситуациях, которые скорее всего не вызвали бы агрессии в общении не на диалекте. Пример таких допустимых на диалекте грубых форм (правда, отношение к ним иное, чем в литературном языке) приводит В.И. Жельвис: “Заботливая крестьянка сказала автору: “Тут вода на лавке пролита, не замочи ж..у-то!”, проявив внимание к гостю и уж никак не желая его оскорбить. В речи же крестьян о животных – это и вовсе единственно возможное слово” [1997: 140]. Характерно, что в общении на диалекте не различаются речевые ситуации спора и ссоры [Гольдин 1997b: 18]; ср.: Поругались старушки. И ведь вот дурная деревенская привычка: двое поругаются, а всю родню с обеих сторон сюда же пришьют. Никак не могут без этого! Всех помя­нут и всех враз сделают плохими – и живых, и покой­ных, всех. (В.М. Шукшин). Для многих русских в тягость правила СБ, являются естественными подмены СБ или в сторону дружеского общения, или конфликтного общения. С одной стороны, СБ может восприниматься как общение, отличающееся от дружеского общения тем, что это общение с чужим, а следовательно, психологически некомфортное, отсюда конфликтность, присущая дисгармоническим жанрам. С другой стороны, СБ может восприниматься как общение вежливое, отсюда ласковость, интимность, присущие дружескому общению. Подобные подмены отмечались еще в ХIХ веке.

Коммуникативная оппозитивность является частью общей оппозитивности русской культуры. Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский [1994] усматривают ее историко-культурные истоки в том, что в православии отсутст­вует понятие чистилища, очень важное для западной, католической куль­туры, и что в связи с этим жизнь на земле тоже представляется или как грешная, или как святая, без промежуточной зоны. На Западе промежуточная зона, связанная с понятием чистилища, стала после Реформации структурным резервом, на основании которого даже в протестантских странах могло развиться представление о нейтраль­ной жизни на земле, в то время как русская культура продолжала разви­ваться на основании поляризованных, черно-белых моделей. Соглашаясь с точкой зрения ученых, А. Вежбицкая считает, что основные русские культурные ценности (идео­логические, политические, религиозные) располагаются в двуполюсном ценностном поле, разделенном резкой чертой и лишенном нейтральной аксиологической зоны. Отражением в языке этого явления становятся такие (часто употребимые) экстре­мальные слова, как подлец, негодяй или мерзавец, сволочь (у которых нет эквивален­тов в английском языке), и, с другой стороны, такие выражения, как пре­красный человек, благородный (благороднейший) человек, чистая душа и т. п. [2002].

Представление о гармоническом фатическом общении в западных речевых культурах, в отличие от русской, лишенное двойственности, включает в себя как обязательную часть элементы того, что для русских было бы светской беседой, противопоставленной всем остальным типам коммуникации.

*

Конечно, проблема внутрикультурных речежанровых ценностей, о которых идет речь в нашей статье, является далеко не единственной актуальной проблемой когнитивной генристики: рассмотрение речевых жанров с лингвокультурологических позиций, как и выделение в составе концепта жанрового смыслового компонента, выводят исследователя на целый ряд качественно новых проблем, например, конкретное композиционно-тематически-стилистическое наполнение коммуникативных концептов, лингвокультурологичекий анализ зафиксированных в языке имен жанров и их структурных элементов, структура жанровой картины мира. Некоторые из этих вопросов решаются авторами статей, составивших настоящий выпуск “Жанров речи”. Так, А.Г. Баранов решает общую проблему концепта в дискурсивной деятельности, Л.Б. Никитина исследует один из важнейших концептов (образ-концептов) – “homo sapiens” – через призму ряда жанров русской речи (таких, как сентенция, одобрение, порицание), С.Н. Плотникова рассматривает концептуальный стандарт жанра фэнтези. Кроме того, исследуется ряд концептов в рамках определенных речевых жанров, например, С.Г. Воркачев рассматривает концепт любви в русской поэзии, В.И. Карасик и Ю.В. Мещерякова – эстетическую оценку в русских и английских анекдотах. Думается, данное направление будет иметь большое значение для лингвокультурологического изучения речевых жанров, исследования места понятий, соотносимых с жанрами, в национально-языковой картине мира.

ЛИТЕРАТУРА

Апресян Ю.Д. Избранные труды. М., 1995. Т. 2. Интегральное описание языка и системная лексикография.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998.

Арутюнова Н.Д. О движении, заблуждении и восхождении // Логический анализ языка: Космос и хаос. М., 2003.

Балашова Л.В. Вербальная коммуникация и ее отражение в идиоматике русского языка // Прямая и непрямая коммуникация. Саратов, 2003.

Баранникова Л.И. Формирование современной научной парадигмы в лингвистике. Функциональный подход к языку // Язык и общество. Саратов, 1995. Вып. 10.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963.

Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М., 1997.

Вежбицка А. Речевые жанры // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов. М., 2001.

Вежбицкая А. Русские культурные скрипты и их отражение в языке // Русский язык в научном освещении. № 2 (4). М., 2002.

Вежбицкая А., Годдард К. Дискурс и культура // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Три лингвострановедческие концепции: лексического фона, рече-поведенческих тактик и сапиентемы. М., 2005.

Вопросы стилистики. Саратов, 1999. Вып. 28. Антропоцентрические исследования.

Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.

Гачев Г. Образы Индии: Опыт экзистенциальной культурологии. М., 1993.

Гольдин В.Е. Имена речевых событий, поступков и жанры русской речи // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1. (Гольдин 1997a).

Гольдин В.Е. Теоретические проблемы коммуникативной диалектологии: Дис. в виде научного доклада ... докт. филол. наук. Саратов, 1997. (Гольдин 1997b).

Гольдин В.Е. Проблема варьирования культурных концептов // Проблемы вербализации концептов в семантике языка и текста. Ч. 1. Волгоград, 2003.

Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16.

Дементьев В.В. Фатические и информативные коммуникативные замыслы и коммуникативные интенции: проблемы коммуникативной компетенции и типология речевых жанров // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

Дементьев В.В. Вторичные речевые жанры: онтология непрямой коммуникации // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Дементьев В.В. Власть и жанры русской фатической речи // Текст – Дискурс – Стиль. Санкт-Петербург, 2004.

Дементьев В.В. О поэтике человеческого общения // Stylistyka ХIV. 2005. Opole, 2005.

Дённингхаус С. Теория речевых жанров М.М. Бахтина в тени прагмалингвистики // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Долинин К.А. Проблема речевых жанров через сорок пять лет после статьи Бахтина // Русистика: лингвистическая парадигма конца ХХ века. СПб., 1998.

Жельвис В.И. Инвектива в парадигме средств фатического общения // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002.

Кибрик А.А. Когнитивные исследования по дискурсу // Вопросы языкознания. 1994. № 5.

Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Русский речевой портрет. Фонохрестоматия. М., 1995.

Кубрякова Е.С. Начальные этапы становления когнитивизма: лингвистика – психология – когнитивная наука // Вопросы языкознания. 1994. № 4.

Кусов Г.В. Оскорбление как иллокутивный лингвокультурный концепт: Автореф. … дис. канд. филол. наук. Волгоград, 2004.

Ларина Т.В. Категория вежливости в английской и русской коммуникативных культурах. М., 2003.

Личностные аспекты языкового общения. Калинин, 1989.

Логический анализ языка: Языки этики. М., 2000.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 2002.

Лотман М.Ю., Успенский Б.А. Роль ду­альных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Ус­пенский Б.А. Избранные труды. М., 1994. Т. 1.

Маркова Л.Ф. Когнитивная идентификация речевого жанра: Дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2003.

Олянич А.В. Презентационная теория дискурса: Дис. ... докт. филол. наук. Волгоград, 2004.

Петров В.В., Герасимов В.И. На пути к когнитивной модели языка // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1988. Вып. 23.

Поспелова А.Г. Речевые приоритеты в английском языке: Дис. в виде научного доклада ... докт. филол. наук. СПб., 2001.

Прохвачева О.Г. Лингвокультурный концепт “приватность” (на материале американского варианта английского языка): Автореф. дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2000.

Рахилина Е.В. О тенденциях в развитии когнитивной семантики // ИАН СЛЯ. 2000. Т. 59. № 3.

Рождественский Ю.В. О правилах ведения речи по данным пословиц и поговорок // Паремиологический сборник. М., 1978.

Салимовский В.А. Жанры речи в функционально-стилистическом освещении (научный академический текст). Пермь, 2002.

Сиротинина О.Б. Некоторые размышления по поводу терминов “речевой жанр” и “риторический жанр” // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Слышкин Г.Г. Лингвокультурные концепты и метаконцепты: Дис. … докт. филол. наук. Волгоград, 2004.

Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры. Т. 1. М., 2002.

Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997.

Туманян Э.Г. Язык как система социолингвистических систем. М., 1985.

Федосюк М.Ю. Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания. 1997. № 5.

Фенина В.В. Светское общение в представлении носителей русского языка // Язык: теория и практика преподавания. Саратов, 2004.

Функциональная стратификация языка. М., 1985.

Химик В.В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен. Санкт-Петербург, 2000.

Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. М., 1991.

Человеческий фактор в языке. Коммуникация, модальность, дейксис. М., 1992.

Шемякина А.В. Стратегии персонализации в институциональном дискурсе (на материале английских и русских перформативных высказываний): Дис. ... канд. филол. наук. Волгоград, 2004.

Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира. М., 2002.

Шмелева Т.В. Модель речевого жанра // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

Шмелева Т.В. Речеведение в современной русистике // Русский язык: исторические судьбы и современность: Труды и материалы II Международного конгресса исследователей русского языка. М., 2004.

Язык и общество. Саратов, 1995. Вып. 10. Функциональный подход к языку как признак современной научной парадигмы.

Язык о языке. М., 2000.

Языковая личность: культурные концепты. Волгоград, 1996.

Языковая личность: проблемы когниции и коммуникации. Волгоград, 2001.

Blum-Kulka S., House J., Kaspar G. Cross-cultural pragmatics. Norwood: Ablex, 1989.

Coupland J. (ed.) Small talk. Harlow: Longman, 2000.

Leech G.N. Principles of Pragmatics. L.; N.Y., 1983.

Malinowski B. Phatic Communion // Communication in Face-to-Face Interaction. Harmondsworth, 1972.

Г.Г. Слышкин

Речевой жанр: перспективы

концептологического анализа

В данной статье осуществляется попытка синтеза двух активно развивающихся направлений современной лингвистики – теории речевых жанров и лингвокультурной концептологии. Речевой жанр рассматривается при этом как объект анализа, а лингвокультурный концепт – как инструмент (аналогичным образом мы обращались к соотношению дискурса и концепта в работе [Слышкин 2000]). Прежде всего дефинируем основные термины. Речевой жанр мы, вслед за представителями Саратовской научной школы, понимаем как “вербальное оформление типичной ситуации социального взаимодействия людей” [Дементьев, Седов 1998: 8]. Для более подробной характеристики данной категории мы рекомендуем читателю обратиться к предыдущим выпускам серии “Жанры речи”. Остановимся подробнее на понятии “лингвокультурный концепт”.

***

Лингвокультурный концепт – комплексная ментальная единица, формирующаяся в результате редукции фрагмента познаваемого мира до пределов человеческой памяти, включения данного фрагмента в контекст культуры и его воплощения в вербальных единицах, необходимых для удовлетворения коммуникативных потребностей членов социума.

К базовым характеристикам лингвокультурного концепта относятся¹:

1. Комплексность бытования. Лингвокультурный концепт – условная ментальная единица, направленная на комплексное изучение языка, сознания и культуры. Соотношение лингвокультурного концепта с тремя вышеуказанными сферами может быть сформулировано следующим образом:

1) сознание – область пребывания концепта (концепт лежит в сознании);

2) культура детерминирует концепт (т. е. концепт – ментальная проекция объективных элементов культуры);

3) язык и/или речь – сферы, в которых концепт опредмечивается (овеществляется).

2. Ментальная природа. Лингвокультурный концепт отличается от других единиц, используемых в лингвокультурологических исследованиях (культуремы, лингвокультуремы, логоэпистемы), своей локализацией в сознании. Именно в сознании осуществляется взаимодействие языка и культуры, поэтому любое лингвокультурологическое исследование есть одновременно и когнитивное исследование. С областью сознания связаны процессы человеческого восприятия, категоризации, архивизации и коммуникативной репрезентации. Концепт участвует в каждом из указанных процессов.

3. Ограниченность сознанием носителя. Лингвокультурный концепт существует в индивидуальном или коллективном сознании. Любые элементы, отсутствующие в сознании данного индивида/группы, в структуру концепта данного индивида/группы включаться не могут. Индивидуальные концепты богаче и разнообразнее, чем любые коллективные, от микрогрупповых до общечеловеческих, поскольку коллективное сознание и коллективный опыт есть не что иное, как условная производная от сознаний и опыта отдельных индивидов, входящих в коллектив. Производная эта образуется путем редукции всего уникального в персональном опыте и суммирования совпадений. В этом смысле коллективные концепты являются конструктами (так же, как, впрочем, коллективный язык и коллективная культура).

4. Ценностность. Лингвокультурный концепт отличается от других ментальных единиц, используемых в различных областях науки (например, когнитивный концепт, фрейм, сценарий, скрипт, понятие, образ, архетип, гештальт, мнема, стереотип), акцентуацией ценностного элемента. Центром концепта всегда является ценность, поскольку концепт служит исследованию культуры, а в основе культуры лежит именно ценностный принцип [Карасик 2002].

Акцентуация ценностной составляющей в структуре концепта сближает концепт с философской категорией ценности. Однако между философской и лингвистической репрезентацией ценностей есть ряд существенных различий:

• В философии ценности приписывается сверхэмпирический характер и отсутствие связи с творческими усилиями индивида. Для лингвокультурологии ценность эмпирична, измеряема, изменчива во времени и специфична в коммуникативном пространстве. Каждый коммуникативный акт может быть рассмотрен как усилие индивида по сохранению или изменению той или иной ценности.

• За пределы философской теории ценности выносится праксиологическая категория полезности [Каган 1997]. Для лингвокультурологии подобное размежевание не является значимым, поскольку языковые механизмы объективации аксиологических и праксиологических категорий тождественны.

• Философия в основном рассматривает позитивные ценности (ср., например, известную ценностную триаду “истина – добро – красота”). Для языка же, с его утилитарной направленностью, более актуальными оказываются ценности негативные. Это доказывается следующими закономерностями:

1) в рамках языковой синхронии – количественным доминированием в лексическом фонде языка отрицательно оценочных слов по сравнению со словами, несущими позитивную оценочность;

2) в рамках языковой диахронии – более высокой частотностью пейоративизации значения слова по сравнению с мелиорацией;

3) в рамках коммуникативного процесса – способностью большинства позитивно оценочных слов приобретать негативный смысл в составе стилистической фигуры иронии (у слов с негативным значением эта способность проявляется гораздо реже).

• Философа интересует сама ценность, а не ее понятийно-образное воплощение. Для лингвокультуролога значимы прежде всего механизмы этого воплощения. Поэтому в лингвокультурологии возникает потребность в более крупной исследовательской единице, в которую ценность включается в качестве одного из элементов. Такой единицей стал лингвокультурный концепт.

• Философская ценность синкретична. Ценностная составляющая лингвокультурного концепта нуждается в эмпирической верификации, поэтому целесообразно выделять в ее составе два аспекта – актуальность и оценочность.

Аспект оценочности находит выражение в наличии оценочной составляющей в денотате языковой единицы, являющейся именем концепта, в свойственных этой единице оценочных коннотациях, в сочетаемости этой единицы с оценочными эпитетами. Наличие оценочного аспекта проверяется методами компонентного и контекстуального анализа.

Аспект актуальности реализуется в численности языковых единиц, являющихся средствами апелляции к данному концепту, в частотности их употребления в реальной коммуникации, в числе отношений типа “стимул → реакция” и “реакция → стимул”, в которые эти единицы вовлечены в ассоциативно-вербальной сети. Наличие аспекта актуальности проверяется методами количественного подсчета.

Рассмотрим пример функционирования аспектов оценочности и актуальности в составе лингвокультурного концепта:

Война научила нас любить оружие, ценить в нем красоту линий, всякие там загадочные и не поддающиеся анализу качества вроде “ухватистости” и “прикладистости”; мы умели находить душу и характер в каждом виде военной техники; мы называли грубые, решетчатые железные установки “катюшами”, их завывание нравилось нам; … мы выросли среди страшной, убийственной военной техники и не могли не сродниться с нею, не придать ей человеческие свойства (В. Смирнов).

В данном отрывке реализуется концепт “оружие”, существовавший в сознании советских солдат эпохи Великой Отечественной войны. Аспект оценочности проявляется в возникновении в их дискурсе эпитетов ухватистый и прикладистый. Аспект актуальности – в появлении новых интимно-ласковых обозначений вооружения (ср. в армейском жаргоне того же времени: андрюша – ‘реактивный миномет’, аннушка – ‘самолет Ан-2’, матушка – ‘самоходная артиллерийская установка’, илюша – ‘самолет Ил-2’).

5. Условность и нечеткость. Лингвокультурный концепт – это условная единица в том смысле, что сознание синкретично, все его элементы склонны к взаимопроникновению и взаимопересечению, а членение сознания производится в исследовательских целях.

При моделировании лингвокультурных концептов релевантными являются не правила классической логики, а принципы нечеткой логики (fuzzy logic – концепция, разработанная L. Zadeh и B. Kosko), в рамках которой переход от принадлежности классу к непринадлежности ему не скачкообразен, а градуален. Лингвокультурный концепт группируется вокруг некой “сильной” (т. е. ценностно акцентуированной) точки сознания, от которой расходятся ассоциативные векторы. Наиболее актуальные для носителей языка ассоциации составляют ядро концепта, менее значимые – периферию. Четких границ концепт не имеет, по мере удаления от ядра происходит постепенное затухание ассоциаций. Языковая или речевая единица, которой актуализируется центральная точка концепта, служит именем концепта.

6. Когнитивно-обобщающая направленность. При изучении лингвокультурного концепта произошло обобщение ряда аспектов лингвокогнитивной деятельности, прежде рассматривавшихся изолированно. В лингвоконцептологическом исследовании в неразрывном единстве стали анализироваться следующие феномены:

• языковое и энциклопедическое значения слова;

• элементы наивного и научного видов сознания;

• различные моделируемые структуры сознания (фрейм, гештальт, схема, сценарий (скрипт), пропозициональная структура и т. д.);

• результаты логико-понятийного и образного осмысления действительности.

7. Полиапеллируемость. Лингвокультурный концепт принципиально не сводим к значению какой-либо одной языковой единицы. Существует множество способов языковой апелляции к любому лингвокультурному концепту (“входов в концепт”). Наиболее актуальные концепты получают реализацию не только в вербальных, но и в невербальных единицах. Так, в рамках русскоязычной коммуникации к концепту “глупец” можно апеллировать при помощи лексических единиц – глупец, балбес, баран, болван, бревно, дубина, дурак, дуралей, дурачок, дурень, межеумок, оболтус, олух, осел, остолоп, пень, простофиля, телепень, тупица, фалалей, фофан; фразеологизмов – дубина стоеросовая, дурак набитый, медный лоб, пустая башка, дубовая (еловая) голова, олух царя небесного, без царя в голове, садовая голова, голова два уха, тупой как сибирский валенок; жестов – постукивание пальцем по лбу и покручивание пальцем у виска.

В процессе коммуникации апелляции к концепту могут носить концентрированный и дисперсивный характер. При концентрированной апелляции концепт реализуется эксплицитно – при помощи конкретной языковой единицы, имеющей с ним внеконтекстуальную номинативную связь. При дисперсивной апелляции он формируется в сознании адресата при помощи совокупности значений языковых единиц, которые не являются средствами его номинации.

В качестве примера рассмотрим названия советских армейских газет эпохи Великой Отечественной войны. Наиболее выраженную концентрированную реализацию в составе данного гипертекста получает концепт “Родина”: в 110 рассмотренных гемеронимах лексема Родина употреблена 32 раза, лексема Отечество – 5 раз, лексема Отчизна – 1 раз. Дисперсивной реализации подвергся концепт “война”. Хотя лексема война не использована ни разу, все названия имеют ассоциативную связь с представлением о войне как виде деятельности. С точки зрения отношения к боевым действиям как центральному концепту военного дискурса, проанализированные названия могут быть классифицированы следующим образом: 1) описывающие мотивацию деятельности (За Родину, За счастье Родины, За честь Родины, Во славу Родины, Родина зовет, За счастье народа и т. д.); 2) формулирующие цель деятельности (На разгром врага, Бей врага, Врага на штык, Вперед к победе и т. д.); 3) содержащие призыв к действию без формулировки мотивации или цели (Вперед, На штурм, В решающий бой); 4) идентифицирующие деятеля, т. е. адресата текста (Сталинский воин, Советский патриот, Защитник Отечества, Сын Родины, Красный боец и т. д.); 5) называющие черты характера, необходимые для успешной реализации деятельности (Отвага, Мужество); 6) характеризующие интенсивность или протяженность деятельности (Героический штурм, Сталинский удар, Боевая тревога, Боевой поход, Боевой путь); 7) квалифицирующие саму газету как участника деятельности (Боевая красноармейская, Боевой призыв, Слово бойца, Боевой товарищ и т. д.); 8) содержащие номинации опредмеченных символов военной деятельности (подобных символов всего два – знамя и звезда: Красное знамя, Боевое знамя, Сталинское знамя, Звезда Советов, Боевая звезда и т. д.). Таким образом, несмотря на отсутст­вие однословной апелляции, концепт “война” получил обширную реализацию в данном гипертексте.

Полиапеллируемость лингвокультурного концепта может стать причиной возникновения в общении ситуации концептуального диссонанса. Концептуальный диссонанс – полный или частичный срыв коммуникации, вызванный различием ассоциативных связей между концептом и языковой единицей в сознании коммуникантов. Концептуальный диссонанс может носить семантический или прагматический характер. При семантическом концептуальном диссонансе ошибочная интерпретация той или иной языковой единицы делает адресата неспособным адекватно извлечь информацию из высказывания адресанта:

– В одно слово, – говорил красивый мужик с серьгой, – летось к нам худощавый человек приходил <...>. Собрал сход и говорит: “Помещик вами пользуется, жиреет, а вы без земли”. Хорошо так рассказывал, только все прибавлял: “благодаря тому” да “благодаря тому”, так и не поняли, за что благодарит… (А.Н. Толстой).

При прагматическом концептуальном диссонансе адресат адекватно понимает смысл, вложенный адресантом в языковую единицу. Однако сам выбор данной единицы для передачи этого смысла вызывает у него неприятие, поскольку противоречит его индивидуальной системе ценностей или коммуникативному кодексу культурной группы, членом которой он является. Прагматический концептуальный диссонанс ведет к классификации коммуникативного партнера как “чужого”:

– Ребята заканчивают последнюю тренировку, – <...> сообщил атташонок. – Завтра начинается “показуха”...

– Не последнюю, а заключительную! – жестко поправил я.

– Простите?

– В авиации случайных слов нет. Слишком близко к Богу... (Ю. Поляков).

8. Изменчивость. В ходе жизни языкового коллектива структура лингвокультурного концепта непрерывно меняется, поскольку меняются внешний для человека мир и внутренняя система ценностей. Концепт утрачивает старые ассоциативные связи и обогащается новыми. Изменения в структуре концепта могут быть связаны с колебаниями степени его актуальности или трансформацией оценочности.

Колебания актуальности увеличивают или уменьшают количество языковых единиц, являющихся средствами апелляции к данному концепту. Примером может послужить возникновение большого числа обозначений насильственной смерти в периоды войн и революций. Так, к эпохе Гражданской войны 1917–1922 гг. относятся фразеологизмы со значением ‘расстреливать’ – поставить к стенке, пустить в расход, отправить на раскаяние, отправить на Машук фиалки нюхать, отправить на шлепку, отправить в штаб Духонина и т. д.

Трансформация оценочности выражается в появлении у языковых единиц новых оттенков значения, демонстрирующих изменение отношения социума к концептуализируемому феномену:

Ведь Центральный рынок обслуживает не только пензенцев, но и всех приезжих из ближних и дальних районов области, в том числе мелкооптовых закупщиков. А кого обслуживаем мы в “спальном” районе Пензы? Мы можем рассчитывать лишь на проживающих вблизи бабушек и дедушек с маленькими пенсиями, низкооплачиваемых рабочих, учителей, нищую и безработную молодежь (“Деловая Пенза”, 11.06.2003).

В данном отрывке автор стремится продемонстрировать низкий уровень дохода покупателей рынка. При этом наименования почти всех перечисляемых групп населения сопровождаются эпитетами со значением ‘бедность’: низкооплачиваемые рабочие, нищая и безработная молодежь, бабушки и дедушки с маленькими пенсиями. Лишь лексема учитель подобного эпитета не имеет, поскольку для носителя современной русской культуры оценочная ассоциация “бедность” прочно вошла в концепт “учитель”.

Оценочная трансформация может также выражаться в потере оттенка значения. Так, для русской дореволюционной культуры офицерское звание ассоциировалось с высокой престижностью, кастовой закрытостью и внешним лоском, что обусловливало существование выражений держать себя на офицерской ноге и ставить себя на офицерскую ногу – ‘вести себя особым образом: молодцевато, щеголь­ски, снисходительно-пренебрежительно к окружающим’. В постреволюционной России социальная дистанция между военными и представителями штатского населения существенно уменьшилась, и концепт “офицер” утратил вышеуказанные оценочные ассоциации.

9. Трехуровневое лингвистическое воплощение. Лингвокультурный концепт существует в трех уровнях:

1) как системный потенциал, т. е. совокупность средств апелляции к концепту, предлагаемых носителю языка культурой, как накопленное культурой лингвистическое достояние, зафиксированное в лексикографии;

2) как субъектный потенциал, т. е. лингвистическое достояние, хранящееся в сознании индивида. Данный уровень заведомо ỳже предыдущего в том смысле, что ограниченность памяти и различия в образовательном уровне не позволяют индивиду овладеть всей совокупностью языковых средств, апеллирующих к тому или иному концепту. Однако он шире в том смысле, что в нем появляются новые единицы и связи между ними, которые еще не получили фиксации на первом уровне. Например, упоминавшееся выше значение лексемы учитель – ‘нищий, малозарабатывающий человек’ – еще не получило словарной кодификации, однако оно присутствует в ассоциативно-вербальной сети носителя русского языка. Уровень системного потенциала всегда является вторичным и запаздывающим по отношению к уровню субъектного потенциала;

3) как текстовые реализации, т. е. апелляции к концепту в кон­кретных коммуникативных целях. Если предыдущие уровни воссоздаются искусственно (первый – при составлении словарей и справочников, второй – путем лингвистического эксперимента), то данный уровень является естественным существованием концепта, отражающим его свойство диалогической направленности. Но этот уровень является и наименее упорядоченным: в каждом конкретном случае текстовой реализации мы имеем дело лишь с незначительной частью концепта, которая оказывается востребована для воплощения определенной коммуникативной потребности. В рамках третьего уровня единый концепт, существующий в культурной и индивидуальной памяти, распадается на субконцепты, функционирующие в отдельных жанрах и дискурсах.

10. Наличие интразоны и экстразоны. Концепт является системным образованием и, как всякая система, имеет вход и выход (термины, производные от англ. input и output). Вход системы – точки приложения воздействий среды (взаимодействующих систем), выход системы – точки, из которых исходят реакции системы, передаваемые среде (взаимодействующим системам). Средой, в которой существует концепт, является национальная концептосфера, взаимодействующими системами – другие концепты. Взаимовлияние системы и среды (системы и окружающих систем) осуществляется путем ассоциативного обмена языковыми единицами, в которых опредмечиваются концепты. Возможность этого обмена обусловлена феноменом вторичных (переносных) и фразеологиче­ских значений. Ассоциативная структура лингвокультурного концепта включает интразону – совокупность ассоциативных входов в концепт, и экстразону – совокупность ассоциативных выходов из концепта.

В качестве примера рассмотрим концепт “медведь” на материале словаря В.И. Даля. Обратимся сначала к интразоне концепта. Наименования медведя демонстрируют множественность ассоциативных связей, в которые был вовлечен данный концепт для носителя русского языка эпохи создания словаря:

• любимая пища (мед) → медведь;

• форма и размер стопы → косолапый, лапистый зверь;

• форма хвоста → куцый, куцык;

• сила → ломака, ломыга, костоправ;

• обилие шерсти → косматый, космач, мохнатый, мохнач;

• главенствующее положение в лесу → лесник, лесной архимандрит;

• места дрессировки → сергацкий барин, сморгонский студент и т. д.

В экстразону рассматриваемого концепта входят следующие ассоциации, опредмеченные во вторичных значениях лексемы медведь и во фразеологических и паремиологических единицах, содержащих данную лексему:

• сила → медведь – ‘каток для укатки дорог’; Богатый силен, что медведь; Не дал Бог медведю волчьей смелости, а волку медвежьей силы!;

• лень, нежелание двигаться → медведь – ‘залежавшийся товар, не идущий с рук’; Силен медведь, да в болоте лежит;

• опасность → Счастлив медведь, что не попался стрелку, и стрелок счастлив, что не попался медведю!;

• обилие шерсти → Брови, что медведь лежат, густые. И космато, да не медведь;

• главенствующее положение в лесу → Хозяин в дому, что медведь в бору: что как хочет, так ворочает и т. д.

Лингвокультурный концепт может стать инструментом для изучения различных аспектов функционирования языковой личности. Значимой характеристикой языковой личности является свойственная носителю языка жанровая компетенция. Ниже будет предложено два взаимодополняющих подхода к исследованию речевых жанров (в том числе жанров литературных, которые мы рассматриваем как подвид речевых):

1) моделирование речевого жанра как концептосферы;

2) моделирование речевого жанра как метаконцепта.

***

Речевой жанр как концептосфера. С точки зрения лингвокультурной концептологии, речевой жанр является полем реализации определенного спектра социальных ценностей и основанных на них лингвокультурных концептов. Для некоторых жанров этот спектр относительно узок. Например, в жанре угрозы востребованными оказываются лишь ценности, связанные с эмоциональным концептом “страх”. В рамках других речевых жанров спектр реализуемых ценностей может быть гораздо шире. Эту градуируемую характеристику жанра мы будем называть его концептуальной насыщенностью. Максимального уровня концептуальная насыщенность достигает, когда в картину мира, конструируемую в текстах данного жанра, входят определенная фактуальная информация о самом жанре и ценностное отношение к нему. Иными словами, сам жанр фигурирует в качестве одного из активизируемых в нем метаконцептов. Подобные жанры мы будем называть саморефлексивными.

Саморефлексия в чистом виде присутствует в достаточно ограниченном числе жанров. Таковыми являются, во-первых, жанры научного дискурса (например, научная статья о жанровых особенностях научной статьи, диссертация о языке диссертаций и т. п.), во-вторых, фольклорные жанры: пословица (ср. Хороша пословица в лад да в масть; На пословицу, что на дурака, и суда нет; Пословица плодуща и живуща) и пришедший ей на смену анекдот (об анекдоте как саморефлексивном жанре см.: [Слышкин 2002]). Таким образом, саморефлексивными оказываются именно те жанры, которые концентрируют в себе аксиологически полярные пласты человеческого сознания – научную и утилитарно-бытовую картины мира.

В картине мира каждого жанра можно выделить один или несколько системообразующих концептов, выражающих потребности носителя культуры, ради удовлетворения которых создается данный жанр. Все прочие концепты, функционирующие в картине мира данного жанра, являются средством конкретизации системообразующих концептов. В жанре мелодрамы таковым является концепт “любовь”, в жанре детектива – концепт “тайна”, в жанре трагедии – концепт “несчастье”.

В качестве примера рассмотрим концептосферу анекдота (подробнее см. [Слышкин 2004]). В смеховой картине мира, реализуемой в жанре анекдота, можно выделить четыре системообразующих концепта:

1. Концепт “нелепое”. Данный концепт связан с соревновательностью внутри социума, в свою очередь восходящей к биологической борьбе за выживание. Основой комического эффекта здесь является чужая нелепость, вызывающая приятное чувство собственного превосходства. Концепт “нелепое” реализуется в анекдотах о людях с физическими недостатками (заиках, дистрофиках, карликах, толстяках и т. п.). Однако в большей мере смеховое сознание привлекает не внешняя, а внутренняя нелепость. Очень большое количество анекдотов посвящено различным видам глупости и их носителям. Так, в анекдотах о чукче часто высмеивается глупость как неумение обращаться с техникой и прочими благами цивилизации, в анекдотах о работнике ГИБДД – глупость как неумеренная жадность, в анекдотах о наркоманах – глупость как заторможенная реакция на действительность.

2. Концепт “страшное”. Вербализация любой эмоции в форме связного рассказа ослабляет данную эмоцию (закон поглощения эмоций). Помещение страшного в комический контекст дает возможность временного освобождения от страха. В наибольшей мере концепт “страшное” реализуется в так называемом “черном юморе” (медицинские анекдоты, анекдоты о несчастных случаях, маньяках и т. п.). Событие, вызывающее волну страха в обществе, непременно провоцирует появление серии смеховых текстов (ср. анекдоты о Чернобыле, о событиях 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке, о пожаре Останкинской башни). Поскольку страх смерти является одним из главных человеческих страхов, то очень большое количество анекдотов построено на различных способах эвфемистического обозначения смерти:

– Человеку свойственно ошибаться... – издалека начал командир воинской части разговор с женой сапера (ошибка сапера = смерть).

– Доктор, а когда меня выпишут?

– Когда распрямится ваша кардиограмма (прямая кардиограмма = смерть).

Если анекдоты, посвященные нелепости, не теряют комичности, будучи рассказанными как реальные происшествия, то анекдоты-страшилки от этого приобретают трагическое звучание. Смеховой основой анекдотов описываемой группы является не содержание текста, а жанровая тональность.

3. Концепт “запретное”. Обращение к данному концепту позволяет носителю культуры временно освободиться от довлеющих над ним социальных табу. Концепт “запретное” реализуется в многочисленных анекдотах на сексуальные и копрологические темы. Механизм получения удовольствия от подобных текстов близок к удовольствию от инвективной лексики. К этой же группе относятся анекдоты, связанные с реализацией агрессии. В этих анекдотах также часто возникают темы смерти и увечья, но жертвами становятся персонажи, с которыми средний носитель языка себя не отождествляет. Обычно это представители властных органов (милиция, ГИБДД, налоговая инспекция и т. п.), агрессия по отношению к которым не может быть вербализована в непосредственном общении с ними.

4. Концепт “претенциозное”. Функционирование данного концепта в смеховой культуре также основано на компенсации невозможного в культуре официальной. Все, что в обыденной жизни воспринимается как высокое, в смеховых текстах подвергается снижению, замене на противоположность. Например, атрибуты власти в официальной культуре – мудрость и сила, в смеховой – глупость и бессилие, атрибут врача в официальной культуре – милосердие, в смеховой – равнодушие. Подобные тексты всегда построены по модели “переход от высокого к низкому”:

– Товарищ капитан, вы меня спасли от смерти на фронте. Я буду благодарен вам до самой смерти!

– Хммм... Не припомню, как это было...

– Да вы бежали... а я за вами... (переход от героизма к трусости).

Скакал Иван Царевич три дня и три ночи. Пока у него скакалку не отобрали (переход от сказочного героя к маленькому ребенку).

***

Жанр как метаконцепт. Языковая личность, будучи аспектом целостной личности человека, обладает всеми ее структурными характеристиками, включая наличие особой ценностной системы. Можно говорить о концептосфере языковой личности как о совокупности всех элементов общей ценностной иерархии индивидуального или коллективного сознания, связанных с лингвистическими явлениями. Существует два типа подобных взаимосвязей:

1) лингвистические единицы и категории являются средством имплицитного или эксплицитного воплощения культурных ценностей;

2) лингвистические единицы и категории сами являются объектом оценивания.

На основании этих взаимосвязей могут моделироваться собственно концептосфера языковой личности и метаконцептосфера языковой личности. Рассмотрим подробнее последний феномен.

Язык является одним из наиболее значимых компонентов культуры, его единицы ценностно маркированы и нуждаются в концептологическом анализе. В наивном сознании носителя языка существуют ценностные установки по отношению к языковым и речевым категориям. Наивная лингвистика, включающая фактуальные знания, рефлексируемые умения, ценностные ориентации и стереотипы среднего носителя языка относительно языковой системы и коммуникативного процесса, реализуется в метаконцептосфере. Можно констатировать, что на основе большинства понятий филологической науки могут быть смоделированы определенные ценностно маркированные области наивного сознания, т. е. коллективные лингвокультурные метаконцепты.

Метаконцепт – результат вторичной концептуализации, объектом которой становятся продукты предшествующего концептуализированного опыта человечества, оформленные как семиотические образования (такие, как язык, текст, жанр, стиль, перевод, дискурс, грамматика и др.). В метаконцептах реализуется рефлексия носителя языка по поводу знаковой деятельности, объектом и/или субъектом которой он является. Так, метаконцепт “пунктуация” составляют усвоенные правила расстановки знаков препинания (понятийный элемент метаконцепта), ассоциации со школьными диктантами и экзаменами (образный элемент метаконцепта). В зависимости от социальной и возрастной принадлежности члены языкового коллектива могут относиться к пунктуации либо как к необходимому атрибуту образованности, либо как к хранящейся в памяти компьютера и потому не нуждающейся в запоминании информации (ценностный элемент метаконцепта).

Незнание членами языкового коллектива лингвистического термина вовсе не означает отсутствие в коллективном сознании соответствующего концепта. Так, не зная термина политический дискурс, носители современной культуры знакомы с правилами построения данного институционализированного текста, осознают его функции, могут сформулировать свое к нему отношение. Метаконцептуализации могут подвергаться как конкретные продукты речедеятельности (прецедентные тексты), так и более абстрактные лингвистические категории, например, речевые жанры.

Рассмотрим типы апелляций к жанровым метаконцептам в речи. Интразона жанрового метаконцепта включает:

1. Альтернативные лексические обозначения жанра. Чем более значим речевой жанр для той или иной группы носителей языка, тем большее количество альтернативных (чаще всего игровых) обозначений этого жанра используют ее члены. Способами образования подобных обозначений являются в основном сокращение и добавление или изменение суффикса (ср. в научном жаргоне диссер, диссертуха, диссерталица, дися для обозначения жанра диссертации).

2. Эксплицитные констатации того, каким должен или не должен быть текст, принадлежащий к тому или иному жанру. Как правило, подобные апелляции делаются в рамках речевых актов совета, инструкции или поучения. Они направлены на трансляцию метаконцептов внутри социума.

(1)	Запомните, хороший тост должен быть лаконичным, но не скупым (забудьте тосты генерала из фильма “Особенности русской охоты”!), оригинальным, но не эксцентричным, “политкорректным”, или тактичным (избегайте оскорбительных намеков, которые могут обидеть как новобрачных, так и их родных). Хороший тост не может быть очень длинным, занудным, сентиментальным, перегруженным остротами (“Тосты на свадебном торжестве”).
(2)	Слоган – или рекламный девиз – должен обязательно вызывать эмоциональную реакцию, иначе это уже не девиз, а приглашение на свадьбу: прилично, приятно и неинтересно (А. Надеин, М. Васильева “Выбираем слоган”).
(3)	Песня должна, что называется, “брать за душу” (телепрограмма “Новый день”. 10.09.2004).

В приведенных примерах осуществляются апелляции к метаконцептам различных жанров. В тексте (1), посвященном метаконцепту жанра “тост”, реализуются такие понятийные элементы данного метаконцепта, как длина, оригинальность, остроумие, тактичность. В примерах (2) и (3) осуществляется апелляция к одному и тому же элементу метаконцептов “слоган” и “песня”. Этим элементом является эмоциональность. Стилистические средства апелляции различны. В примере (2) используется научное выражение вызывать эмоциональную реакцию, в примере (3) – разговорное брать за душу. Для обоих жанров данный элемент идентифицируется как необходимый (Песня должна…; Слоган должен).

3. Сочетаемость филологического термина или иного обозначения речевого жанра с оценочными эпитетами. Данный тип коммуникативной апелляции позволяет выявить, какие характеристики семиотического образования важны для носителей языка. Так, в нижеследующей таблице приводится тематическая классификация оценочных эпитетов, сочетающихся в русскоязычном художественном дискурсе второй половины XX в. с названием жанра анекдот (анализу подверглись 1300 художественных текстов).

Оценочные эпитеты, сочетающиеся с лексемой анекдот

Критерий оценки	Оценочные эпитеты
Новизна	старый (51), бородатый (12), с бородой (8), вековой давности, древний, заплесневелый, как морской сухарь, запыленный, затертый временем, с бороденкой, старинный, старый-престарый; свежий (20), новый (13), свеженький (2), новенький, последний
Соответствие нормам приличия	похабный (13), пошлый (11), неприличный (6), с матом (2), сальный (9), скабрезный (6), соленый (4), рискованный (2), сомнительный (2), непристойный, малоприличный, не для дамских ушей, не подходящий для нежных ушек Прекрасной Дамы; приличный (3), без мата (2), невинный (2)
Интеллектуальный уровень	дурной (4), глупый (2), дурацкий (2), тупой (2), плохой; хороший (7), изумительный, чудный, шикарный
Успешность комического эффекта	несмешной (2), малосмешной; смешной (16), забавный (4), веселый, занятный, остроумный

4. Игровые и пародийные тексты, имитирующие тот или иной жанр. В игре и пародии метаконцепты реализуются наиболее полно, поскольку говорящий осуществляет апелляцию не к одному или нескольким отдельно взятым элементам того или иного лингвистического феномена, а к пародируемому или имитируемому семиотическому образованию в его системности.

(4)

Сначала Димка изображал разведчика, то есть ползал на коленях <…>. Потом <…> высылал в дело конницу и с визгом врубался в самую гущу репейников и чертополохов, которые геройски умирали, не желая, даже под столь бурным натиском, обращаться в бегство. Димка ценит мужество и потому забирает остатки в плен. Затем, скомандовав “стройся” и “смирно”, он обращается к захваченным с гневной речью: – Против кого идете? Против своего брата рабочего и крестьянина? Генералы вам нужны да адмиралы… Или: – Коммунию захотели? Свободы захотели? Против законной власти… Это в зависимости от того, командира какой армии изображал он <…> (А.П. Гайдар).

В примере (4) в ходе детской игры осуществляется апелляция к актуальному для времен Гражданской войны жанровому метаконцепту “речь перед военнопленными”. При этом ребенок демонстрирует, что в его метаконцепт данного жанра входят такие элементы, как интонация упрека, обилие риторических вопросов, зависимость тематики от политической ориентации говорящего.

Экстразона жанрового метаконцепта включает:

1. Метафорические значения названий жанров.

(5)	У нас бывают и проблемы, и скандалы, но мы не превращаем жизнь в мексиканский сериал. Стараемся друг другу доверять (Туапсинский форум. 29.05.2002 г.).
(6)	– Наверняка ни один маньяк не нагородил за свою жизнь столько лжи, сколько ты способен выдать в один присест. – Я?! Да я правдив, как энциклопедия! – Большая Советская, сороковых годов, – быстро уточнил Генрих. (В. Клюева).

В примере (5) объектом метафорического переноса становится название телевизионного жанра мексиканский телесериал (мексиканский в данном случае обозначает не столько страну производителя, сколько тип произведения). Данный метаконцепт используется для передачи значения ‘жизнь, полная скандалов и бессмысленных переживаний’. В примере (6) в рамках сравнительного оборота используется название жанра энциклопедия. Говорящий апеллирует к этому жанру как к символу многократно проверенной и гарантированно истинной информации. Его коммуникативный партнер обращается к конкретному произведению данного жанра (Большой Советской энциклопедии сталинской эпохи), содержащему ряд фальсификаций, и обвиняет таким образом первого коммуниканта во лжи.

Приведем еще один пример. В уголовном жаргоне удостоверение личности означает ‘пистолет’ (БСЖ). В данном случае основой для ассоциирования стала функция жанра удостоверения – подтвердить (удостоверить) тот факт, что человек имеет право на определенное действие (передвижение, получение имущества и т.п.). Пистолет может использоваться в тех же целях (беспрепятственно проникнуть куда-либо или отнять какую-либо вещь). Перенос осуществляется по принципу “от законного права к праву сильного”.

2. Использование обозначения жанра как критерия оценки человека. Оценки человека по степени его жанровой компетентности регулярно встречаются в коммуникации. Ср. следующие лексемы: комплиментщик – ‘человек, любящий говорить комплименты’ (БТС); анекдотчик – ‘любитель, искусный рассказчик анекдотов’ (БТС).

Подведем некоторые итоги:

1. Одним из подходов к изучению речевого жанра является его анализ при помощи категории лингвокультурного концепта.

2. Можно выделить два взаимодополняющих способа концептологического моделирования речевого жанра: 1) моделирование речевого жанра как концептосферы; 2) моделирование речевого жанра как метаконцепта.

3. При моделировании речевого жанра как концептосферы значимыми являются такие характеристики, как степень концептуальной насыщенности жанра, его способность к саморефлексии, количество системообразующих концептов.

4. При моделировании речевого жанра как метаконцепта предлагается использовать следующую модель: 1) интразона метаконцепта, включающая альтернативные лексические обозначения жанра, эксплицитные констатации того, каким должен или не должен быть текст, принадлежащий к данному жанру, сочетаемость названия жанра с оценочными эпитетами, игровая и пародийная имитируемость жанра; 2) экстразона метаконцепта, включающая метафорические значения названий жанров и случаи использования обозначения жанра как критерия оценки человека.

ЛИТЕРАТУРА

Дементьев В.В., Седов К.Ф. Социопрагматический аспект теории речевых жанров. Саратов, 1998.

Каган М.С. Философская теория ценности. СПб., 1997.

Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002.

Карасик В.И., Слышкин Г.Г. Лингвокультурный концепт как элемент языкового сознания // Методология современной психолингвистики. М.; Барнаул, 2001.

Слышкин Г.Г. Дискурс и концепт (о лингвокультурном подходе к изучению дискурса) // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс. Волгоград, 2000.

Слышкин Г.Г. Лингвокультурные концепты и метаконцепты. Волгоград, 2004.

Слышкин Г.Г. Саморефлексия речевого жанра (на материале современного русского анекдота) // Аксиологическая лингвистика: проблемы теории дискурса, стилистики, семантики и грамматики. Волгоград, 2002.

СЛОВАРИ

БСЖ – Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. СПб., 2001.

БТС – Большой толковый словарь русского языка / Гл. ред. С.А. Кузнецов. СПб., 2002.

СРА – Елистратов В.С. Словарь русского арго: Материалы 1980–1990 гг.: Около 9 000 слов, 3 000 идиоматических выражений. М., 2000.

ССРГ – Словарь современного русского города: Ок. 11 000 слов, ок. 1000 идиоматических выражений / Под ред. Б.И. Осипова. М., 2003.

Н.Ф. Алефиренко

Концепт и значение

в жанровой организации речи:

когнитивно-семасиологические корреляции

Природа художественного в речевых жанрах – артефактах словесного искусства, соотношение в них индивидуального и надындивидуального может быть раскрыта в ходе исследований закономерностей взаимоотношения концепта и дискурса, если, разумеется, под концептом понимать речемыслительный архетип, древнейшую модель когниции, метанарратив (ведущий, глобальный дискурс). Дело в том, что архетип как некая глубинно содержательная структура, как концепт материализуется в различных речевых жанрах, поскольку архетипические концепты представлены основными типами дискурсивного мышления, они фактически неотделимы от них, актуализируются и в известном смысле порождаются ими. Поэтому концепты-архетипы (в том числе и те, которые выделяли еще К.Г. Юнг, М. Элиаде, Н. Фрай, и те, о которых писали Е.М. Мелетинский, В.Н. Топоров и другие отечественные исследователи), оказываются генетически сплавленными с жанровыми структурами (см.: [Саморукова 2001]). Такого рода структуры хранят следы порождаемых ими архетипов, а закрепившиеся в речевых жанрах архетипические концепты всякий раз обнаруживают свою связь с тем или иным речевым жанром. Этот неоспоримый факт (к сожалению, главным образом, на интуитивно воспринимаемом уровне) отмечается в работах философов, культурологов, психологов и литературоведов. Поэтому для аргументации подобных суждений и объективации внутренних механизмов, связывающих концепты и речевые жанры, необходимо привлечь поисковый ресурс современной когнитивной лингвистики, сосредоточив внимание на промежуточных звеньях в цепи “концепт – речевой жанр”. Это предполагает рассмотрение онтологического соотношения концепта, языкового значения и речевого жанра в рамках когнитивно-семасиологической парадигмы, их корреляцию по таким категориям когнитивной семантики, как “знание”, “концепт”, “семантические сети”, “сознание”, “языковое сознание” и “значение”.

Научная ценность такого коррелятивного сопоставления, несомненно, возрастет, если дан­ные категории будут “работать” в системе, т.е. будут структу­рированы по отношению друг к другу в соответствии со своим лингвокогнитивным содержанием и отношением к основным когнитивным категориям – знанию и познанию.

0. Значение и сознание. Сознание – высшая, понятийная, форма отражения человеком действительности и его отношения к отражаемому. В соответствие с таким пониманием структурными компонентами сознания являются когнитивные (понятия, представления) и некогнитив­ные элементы (чувства, эмоции, воля и др.). Познание – процесс отражения и воспроизведение в мышлении действи­тельности, в результате которого происходит накопление зна­ния. Знание, как показывает анализ данных определений, выступает общим элементом в содержании таких трех когнитивных ка­тегорий, как знание – совокупность результатов отражения и как таковое является содержанием и способом существования со­знания; мышление – способ получения знания и сознание (со-знание) – соотнесение знаний с действительностью, одного знания с другим. Знание как способ существования со­знания закрепляется в языке, точнее, фиксируется и хранится при помощи языковых знаков в виде языкового знания. Следо­вательно, если предметно-семиотическое знание является содержанием и способом существования сознания вообще, то языковое знание является содержанием и способом существования языкового сознания, объективирующего, кроме всего прочего, и знание внутренних механизмов, связывающих концепты и речевые жанры.

В соответствии с изложенным, следует различать две взаимосвязанные ментальные сферы: а) когнитивную ментальность, т. е. нагляд­но-образное отражение мира по схеме: предметно-образное мышление (способ отражения, способ познания) – когнитив­ное сознание (продукт отражения и хранения социально-исто­рического опыта) – когнитивное знание (содержание и способ существования когнитивного сознания) – предметное значе­ние (форма существования представлений и образов); б) язы­ковую ментальность [Поцепцов 1990: 119], т. е. языковое представление действи­тельности в преломлении соответствующих языковых катего­рий по схеме: языковое/речевое мышление (лингвосемиотический способ познания) – языковое сознание (закрепленный за языковыми формами и категориями способ вторичного от­ражения социально-исторического опыта) – языковое знание (содержание и способ существования языкового сознания) – языковое значение (форма выражения языкового знания).

1. Значение и языковое сознание. Каждая из двух ментальных сфер характеризуется специ­фическими нейродинамическими механизмами, во взаимодей­ствии которых и порождается языковое со-знание и языковое значение. Пожалуй, впервые понятие “языковое сознание” было введено в науку В. фон Гумбольдтом. Язык, писал ученый, в своих взаимозависимых связях есть создание народного языкового сознания [Гумбольдт 1985: 396-397]. Специфической формой выражения языкового со-зна­ния является языковое значение. По данным когнитивной лингвистики, оно представляет собой результат качествен­но иного осмысления исходного (наглядно-опытного) отраже­ния поименованного предмета, дополняет, обобщает его, вво­дит, по словам А.Н. Леонтьева, в новые связи и отношения. В этом смысле язык подчинен мышлению, о чем писал Э. Сепир: “...язык по своей сути есть функция до-рассудочная. Он сми­ренно следует за мышлением, структура и формы которого скрыты... язык не есть ярлык, заключительно налагаемый на уже готовую мысль” [Сепир 1993: 36].

Причем подчинение языка мышлению носит эвристический, “творческий” характер. “Огромный выигрыш человека, обладающего развитым языком, – отмечает А.Р. Лурия, – заключается в том, что мир удваивается. С помощью языка, который обозначает предметы, он может иметь дело с предметами, которые непосредственно не воспринима­ются и которые не входят в состав его собственного опыта. Человек имеет двойной мир, в который входит и мир непосред­ственно отражаемых предметов, и мир образов, объектов, от­ношений и качеств, которые обозначаются словами” [Лурия 1979: 37].

Следовательно, слово, точнее его значение как способ и форма существования со-знания – это особая (когнитивно-семиологическая) форма отражения действительно­сти, благодаря которой человек может свободно существовать в этом двойном мире. Все это оказывается возможным благодаря особым свойствам языкового значения: не будучи отражением в гносеологическом смысле, в слове как “особой форме отражения” происходит кодирование и категоризация знания в знаковой (символической) форме, ко­торые одновременно обогащают его совокупным социальным опытом, упорядочивают и организуют в тех или иных языко­вых формах. В ходе категоризации мира языковое сознание осу­ществляет сложную аналитическую и синтетическую работу. Расчленяя при помощи языка предметно-опытные знания на элементы и устанавливая между ними определенные связи и отношения (сходства, тождества, различия, принадлежности), мы тем самым обогащаем исходные когнитивные знания зна­ниями языковыми (лексико-семантическими, грамматически­ми и лингвопрагматическими), формой выражения которых являются языковые значения. Именуя познаваемые предме­ты, языковые знаки, с одной стороны, вбирают и фиксируют в своих значениях обобщенный опыт когнитивного освоения дей­ствительности, а с другой – подвергают его “давлению систе­мы” языка, вводя соответствующие знаки в уже сложившиеся языковые отношения – эпидигматические, или деривацион­но-смысловые (Д.Н. Шмелев), семантические (полисемичные, антонимичные, синонимичные, гипонимические и др. парадиг-матические связи в семантическом поле), синтагматические и стилистические. Таким образом, значение языкового знака нетождественно когнитивным структурам, поскольку, кроме предметно-понятийного ядра, содержит эпидигматическую и системно-языковую информацию.

2. Значение и знак. Характер их соотношения во многом зависит от того, как понимается сущность самого языкового знака.

При его унилатеральном истолковании, когда под знаком понимается исключительно звуковая (или оптико-графическая) оболочка знака, все структуры сознания, в том числе и языковое значение, находятся вне знака. Знак лишь соотносится с ними устойчивыми смысловыми связями. И как результат этого, само значение, хотя и соотносимо с языковым знаком, находится вне его структуры и рассматривается в качестве языкового коррелята общественного сознания. Его формальным репрезентантом в таком случае служит знак в целом.

Согласно билатеральной концепции, языковой знак – единство означаемого и означающего. В таком случае значение неотъемлемая часть языкового знака и в этом смысле является содержательной “упаковкой” народного сознания, что, собственно, служит основанием утверждать о диалектическом единстве языка и сознания (в отличие от некоторой автономности и относительной самостоятельности языка и мышления).

Что же касается соотношения знака и языкового сознания, то их взаимоотношения детерминированы онтологически. Формой существования языкового сознания выступает языковой знак в целом, в единстве своего означающего и означаемого.

Сосуществование двух семиологических концепций заставляет еще раз вернуться к обсуждению сущности взаимоотношения языкового значения и языкового знака (слова). Исходя из унилатеральной теории, В.В. Колесов, например, считает, что знак с его значением есть слово, а значение – не что иное, как материализованное в знаке содержание нашего сознания (см.: [Колесов 2002: 20]). При таком подходе знак и слово находятся в отношении “часть – целое”, а значение оказывается вне знака. С точки зрения билатеральной концепции, само слово есть языковой знак в двуединстве его формы и содержания, означающего и означаемого. Языковое значение в такой семиотической парадигме, будучи конститутивной частью знака (слова), является языковым феноменом, что не исключает, однако, его когнитивно-генетической связи с внеязыковой действительностью. Формой выражения такой связи выступает особая когнитивно-семасиологическая категория – концепт (разумеется, как когнитивный, а не логический феномен).

3. Значение, смысл и концепт. Полагают, что его логическим коррелятом концепта выступает смысл. Кстати, некоторые ученые соответствующие термины (концепт и смысл) употребляют как абсолютные синонимы. В этой связи возникает необходимость соотнести понятия “концепт”, “смысл” и “значение”. Опосредствующим звеном в данной триаде служит понятие смысла. Для многих исследователей оно синонимично не только концепту, но и значению. На наш взгляд, отношение смысла к каждому члену рассматриваемой триады имеет свою специфику, как в когнитивно-семасиологическом, так и в функционально-семантическом плане.

Более тесной когнитивно-семасиологической связью характеризуются “концепт” и “смысл”: второе раскрывает оценочно-образную сущность первого. Это справедливо уже потому, что смысл и генетически и функционально связан с пониманием и оценкой познаваемого объекта. Дело в том, что смысл, как правило, субъективен, поскольку его всегда кто-то открывает, находит, распознает, интерпретирует. Смысл порождается воспринимающим сознанием и его носителями (конкретными коммуникантами) в тех или иных дискурсивных условиях и в соответствии с тем или иным речевым жанром. Этим, кстати, отношение “концепт – смысл” отличается от отношения “концепт – понятие”, поскольку понятие образует наиболее устойчивый и стабильный пласт (содержательное ядро) концепта, представляющего собой обобщенное и абстрагированное знание, общее для всего этноязыкового коллектива. Смысл же, образуя периферию содержания концепта, всегда субъективно вариативен.

С этой точки зрения еще более существенными различиями характеризуются “смысл” и “значение” (в равной степени, как “смысловое содержание” и “значение”). В контексте современной когнитивной семантики они требуют дифференциации не только по своим внешним характеристикам, но и по имплицитным свойствам.

Пожалуй, наиболее лаконичным и поэтому, может быть, несколько категорическим для современной семасиологии воспринимается заключение В.А. Звегинцева: значение – внутри язы­ка, смысл – вне языка. Однако столь вдумчивый исследователь-аналитик не мог не видеть, что рассматриваемые категории не являются абсолютно независимыми друг от друга. По его мнению, смысл возможен постольку, поскольку сущест­вуют значения, которые тем самым подчиняют мысль определенным ограничениям (видимо, это и имеется в виду, когда говорят о том, что язык формирует мысль). Точно так же и значения не существуют сами по себе, а ради смысла, и более того – подвергаются формиро­ванию через посредство смысла ввиду отмеченной выше их способности преобразовываться в смысл в составе предложения [Звегинцев 2001: 173]. Разделяя такое (“вербалистическое”) понимание соотношения значения и смысла, отметим, что идеи современной когнитивной семасиологии позволяют говорить и о так называемых довербальных смыслах, также генерирующих содержание концепта. Довербальные смыслы, или осмысленные кванты знания, – источники формирования семной структуры означаемого языкового знака, поскольку, согласимся, “все, что мы знаем о данном объекте, влияет на значение лексической единицы, служащей его обозначению” [Langacker 1997: 591]. Из такого понимания соотношения значения и смысла следует, что обе категории играют важную роль в формировании семантики языкового знака. И в этом плане можно понять А. Вежбицкую, определяющую концепт как “смысл языковой единицы” [1999: 434]. Однако автор оставляет открытым вопрос о том, как эти две категории коррелируют со значением языкового знака. В этом вопросе пытается разобраться Ролан Барт. Выделив три элемента семиологической системы (концепт, смысл и значение), ученый приходит к выводу, что соединение смысла с концептом и образует значение. Причем наиболее гибким и лабильным в этой триаде является смысл, поскольку смысловое содержание знака не поддается кодификации, в том числе и лингвистической. Оно – всегда результат творческого мыслительного усилия, так как формируется в неповторяющихся ситуациях, вопло­щая в себе соотнесение данной ситуации (или образую­щих ее вещей) с внутренней моделью мира, хранящей­ся в сознании человека (В.А. Звегинцев). Кроме этого, смысл отличается от значения своей целостностью и генетическими связями с ценностно-оценочными переживаниями, формирующими личностное отношение коммуникантов к истине, красоте, нравственности и морали. При этом “переживание” трактуется не как пассивное отражение предметного мира, не как переживание-созерцание, а как переживание-деятельность, направленное на поддержание и повышение осмысленности внешнего или внутреннего мира [Василюк 1984: 19].

Языковая семантика, таким образом, – продукт лингвокреативной деятельности, основанной на синергетическом взаимодействии мышления, сознания, языка и речи. В этом, собственно, главное предназначение лингвокреативного мышления: с одной стороны, оно отражает окружающую человека действительность, а с другой – самым тесным образом связана с наличными ресурсами языка (Б.А. Серебренников). Благодаря этому языковая семантика формируется в процессе порождения самого языкового знака и в результате представляет собой единство его значения и смыслового (довербального и речевого) содержания. Довербальные смыслы, значение и речевые смыслы языкового знака в языковом сознании человека образуют сложное психосемиологическое пространство, которое может быть представлено в виде некоторой семантической сети, моделирующей различные по своим внутризнаковым и межзнаковым конфигурациям типы знаний.

4. Значение и семантическая сеть. Семантическая сеть – структура для представления знаний в виде узлов, соединенных дугами. Хотя само понятие семантических сетей появилось в науке в связи с разработкой систем машинного перевода их современные версии принципиально сходны по своим характеристикам с естественным языком. Исходя из постулатов когнитивной семантики, семантические сети являются достаточно мощными и гибкими когнитивными структурами, находящимися в корреляции с такими логическими системами, фреймовые структуры. Поэтому они используются в логическом программировании и машинном переводе. Следует различать два типа семантических сетей – когнитивно-семантическую и вербально-семантическую.

Когнитивно-семантическая сеть характеризуется следующими признаками и свойствами: 1) ее узлы представляют собой концепты предметов, событий, состояний; 2) различные узлы одного концепта относятся к различным значениям; 3) дуги семантических сетей показывают отношения между узлами-концептами; 4) отношения между концептами представляют собой лингвистические падежи, такие как агент, объект, реципиент и инструмент (другие означают временные, пространственные, логические отношения и отношения между отдельными предложениями); 5) в когнитивно-семантической сети концепты по полевому (ядерно-периферийному) принципу (например, сущность, предмет, мебель, стул).

Языковым аналогом когнитивно-семантической сети служит открытая Ю.Н. Карауловым [1987: 171] вербально-семантическая сеть. Она представляет собой открытую ассоциативно-образную структуру, состоящую из миллионов “узлов” (отдельных блоков значений, смыслов и их оттенков). Такое устройство языкового сознания позволяет человеческому мозгу методом перебора “узлов” мгновенно извлекать нужную информацию для соответствующего речемыслительного акта и перевода значения в концепт и речевой смысл.

5. Значение – концепт – понятие. Исходным пунктом в определении когнитивно-семасиологического содержания значения является уяснения онтологической сущности базовых когнитивных категорий – концепта и понятия. В когнитологии эти категории одними учеными отождеств­ляются, другими – разграничиваются. В первом случае содержание понятия “концепт” объясняется путем отсылки к словарной статье “Понятие” [Кондаков 1976: 263, 456-460]. Во втором делается попытка доказать двойственность соотношения рассматриваемых категорий: с одной стороны, “концепт” и “понятие” диференцируются, а с другой – концепт отождествляется со смыслом имени, под которым понимается способ именования объекта и содержащаяся в имени информация о предмете номинации (см.: [Гетманова 1995: 21]). Понятие же, в отличие от концепта, представляет собой не смысл имени, а форму мышления, фокусирующую существенные признаки од­нородных предметов. Однако языковыми средствами выражения понятия называются при этом все те же номинативные единицы (слова и словосочетания) [там же: 18]. При таком понимании не только предмет с понятием, но и значение имени (номинативной единицы языка) с концептом практически отождествляются. Концепт, как вытекает из подобных суждений, является способом, каким имя обозначает понятие и предмет. В когнитивной лингвистике такое понимание соотношения содержания когнитивных категорий и значения языковых единиц их именующих требует дополнительных исследований [Худяков 2001: 32-37]. “Концепт” и “понятие” здесь, как правило, различаются, хотя и не всегда однозначно и последовательно: “концепт” шире “понятия” [ЛЭС 1990; Болдырев 1999: 16]; “понятие” шире “концепта” [КСКТ 1996: 92].

Выявленные разночтения служат некоторым исследователям основанием для вывода: собственно языковых знаний, опирающихся на обыденное сознание, для разграничения “понятия” и “концепта” не существует [Худяков 2001: 32-37]. Другим авторам кажется более правомерным лишь разграничение сфер употребления соответствующих терминов. И все же проблема соотношения этих категорий остается в центре внимания большинства исследователей, хотя сами критерии такого разграничения все еще остаются весьма иллюзорными.

Так, по определению Ю.А. Корнеевой, “концепт – это существующий в сознании отдельного человека и сформированный на основе аналитико-синтетической деятельности мозга мысленный образ материаль­ного или идеального объекта (предмета, явления, процесса, их свойств и признаков), неразрывно связанного в сознании с соответствующим языко­вым знаком (словом или словосочетанием, эквивалентным слову)”. Однако сам автор понимает, что данное им определение нуждается в дополнительных дифференциальных признаках, так как “оказы­вается применимым как к термину концепт, так и к термину поня­тие” [Корнеева 2003: 251]. Вместе с тем найти их специфические признаки непросто. Ю.А. Корнеева считает, что концепты отличаются от понятий только (1) сложностью своей структуры и (2) степенью их субъек­тивной значимости для каждого отдельного человека.

Концептами являются “не любые понятия, а лишь наиболее сложные из них, являющиеся важными элементами концепту­альной картины мира и мировоззрения человека” [там же: 250]. Согласиться с таким утверждением не позволяют, по крайней мере, два назойливых вопроса. Во-первых, что значит “наиболее сложные понятия”, во-вторых, почему понятия не могут быть “элементами концепту­альной картины мира и мировоззрения человека”? Ссылаясь на мнение Ю.С. Степанова, автор лишь дает понять, что такая сложность состоит в их абстрактности. Из подобного рода суждений выводимы два сомнительных следствия: 1) культурные концепты тождественны абстрактным понятиям типа жизнь, смерть, веч­ность, счастье, любовь, страх, душа, истина, добро, красота, справедливость, вера, война, пространство, время и др. и 2) концептами не могут быть понятия конкретно-предметной сферы типа “мебель”, “посуда”, “береза”. Сомнительными они представляются уже хотя бы потому, что в дискурсивном пространстве, как убеждают наши предшествующие исследования [Алефиренко 2002], понятия конкретно-предметной сферы обретают статус культурного концепта. Примером тому могут служить цветаевская “лестница”, гамзатовский “кувшин” или есенинская “береза”. Имеются исследования и менее поэтических концептов типа “дом” или “чашка” (В.Г. Костомаров). В когнитивно-дискурсивном пространстве они также обретают образную энергетику национально-культурного представления. И здесь напрашивается второй вопрос: может быть культурный концепт – это всего лишь обобщенное представление, передающее этнокультурное видение мира – внешнего и внутреннего? Некоторые исследователи на данный вопрос отвечают утвердительно. Но есть ли для этого достаточно убедительных оснований?

Данные критерии разграничения рассматриваемых категорий также не являются для нас достаточными, поскольку трудно, а порой невозможно разграничить саму степень глубины и степень субъективной значимости культурных концептов и представлений, поскольку и тем, и для другим свойственны модально-оценочные функции. И культурные концепты, и представления, именуя объекты окружающего мира, выражают самый широкий спектр субъективных отношений и оценок, объективируемых лежащими в их основании образами.

Сложность разграничения культурных концептов, понятий и представлений следует искать, прежде всего, в объективной “генетической” близости данных категорий. Именно поэтому между концептами, понятиями и представлениями порой невозможно провести демаркационную линию. Как уже отмечалось нами [Алефиренко 2003: 71], в процессе вербализации когнитивных структур понятия и представления могут трансформироваться в концепты, а концепты – в понятия и представления, как в инди­видуальном, так и в общественном (групповом) сознании. Концепт нельзя отождествлять с понятием уже потому, что он в сущности своей синкретичен: одновременно и суждение, и понятие, и представление (см. подробнее: [Алефиренко 2005 185-186]). Это, если выйти за пределы строгих логических дефиниций, “обыденное образное понятие”. Именно благодаря такой широте своего когнитивного диапазона концепт в одних случаях служит стимулом и источником семантического развития языкового знака, а в другом – его продуктом. Однако как конечный предел развития и формирования семантической структуры концепт, по выражению В.В. Колесова, есть то, что не подлежит изменениям в семантике словесного знака, что, напротив, диктует говорящим на данном языке, определяя их выбор, направляет мысли, создавая потенциальные возможности языка – речи [Колесов 2002: 63].

Следовательно, концепт – сложное и многоярусное ментальное образование, в дискретный состав которого входит, помимо некоего смыслового содержания, еще оценочная и релятивно-оценочная семантика, содержащая информацию об отношении челове­ка к отражаемому объекту. Структура концепта, как следует из данного определения, включает содер­жательную и оценочную составляющие как единое синергетическое целое. Дискретность концепта обусловливается тем, что в его структуре можно выделить несколько взаимно обусловленных признаков-компонентов. Важнейшие среди них: 1) интернациональный, представляющий общечеловеческие ценности и представления, 2) идиоэтнический, 3) социальный, репрезентирующий социальный статус коммуникантов, 4) групповой – гендерный, возрастной, профессиональный, 5) индивидуально-личностный, отражающий образовательный ценз человека, его религиозные воззрения, личный опыт, речевой стиль и т.п. Своеобразие тому или иному концепту придает доминирование одних и погашение других признаков, что лежит в основании типологической классификации концептов.

Однако, несмотря на некоторое своеобразие, все концепты, утверждает В.В. Колесов, обладают способностью высту­пать маркером этнической языковой картины мира и поэтому являются “не только феноменом культурно-языкового, но и культурно-семиотического плана”. Ученый считает, что концепт способен отражать не только смыслы, облаченные в языковую плоть, но и “молчаливые смыслы” культурных артефактов, обладающих свойствами семиотических систем, среди которых языко­вая система является доминантной. С подобного рода размышлениями трудно не согласиться. Язык посредством значений своих знаковых единиц действительно является хранителем и выразителем этнокультурных смыслов, однако репрезентирующие возможности языка гораздо шире. Языковые парадигмы также успешно аккумулируют в себе разного рода универсальные смыслы логического характера и в результате оказываются способными выражать не только культурные феномены. К последним мы относим ценностно-смысловые и коннотативно-оценочные образования. В диапазоне же языковой семиотики оказываются и объекты “беспристрастного” (не содержащего ценностно-оценочного) отражения окружающего мира (езда, грязь, муравей, дерево, кирпич, трава, воздух). Другое дело, что любой из подобного рода объектов может оказаться включенным в силовое поле ценностно-смысловой системы того или иного этнокультурного сообщества. В результате такой интериоризации любой объект превращается в культурный концепт. Ср.: 1) Какой же русский не любит быстрой езды… (Н.В. Гоголь); 2) Муравей – символ неустанного труженика; 3) Не ударить лицом в грязь (Посл.); 4) Древо жизни и др. Однако это уже “другая история”. Язык же своими семиотическими средствами номинирует не только концепты культуры. Более того, пока в науке нет единого мнения о том, как в знаковых единицах языка проявляется культура. Согласно современным семасиологическим концепциям, в семантической структуре языкового знака содержится так называемый культурный компонент, по своей природе являющийся экстралингвистическим феноменом. Причем его место в семантической структуре словесного знака определяется по-разному. Одни исследователи полагают, что культурное содержание языкового значения представлено денотативной семемой, другие – лексическим фоном, или ореолом всевозможных непонятийных представлений. В первом случае культурный компонент локализуется в ядерной зоне (интенсионале) языкового значения, во втором – на его периферии (импликационале). Но в любом случае культурный компонент, согласно такому подходу, входит в состав семантической структуры языкового знака. Этой точке зрения противопоставляется психолингвистическое толкование культурного компонента как фоновом знании, которое находится за пределами семантической структуры знака в форме различных логических импликаций и пресуппозиций (В.П. Белянин). Такой подход противоречит основному постулату семасиологии, согласно которому языковое значение – лингвокриативный продукт отражательной деятельности человека, в котором представлены все значимые для этнокультурного коллектива и пропущенные через общественное сознание аспекты отражаемого объекта. К тому же любой аспект отражения до его интериоризации представляет собой по отношению к языковой семантики фоновые (пресуппозициональные, а значит, и неязыковые) знания. Неязыковые знания – фоновые знания, пресуппозиционные, неознаваемые, имплицитные, внешне невыраженные; они обращены к глубинному уровню сознания; языковые же знания – логически осознаваемые и внешне (словесно) выраженные. Этим, собственно, и порождается диалектика соотношения языкового значения и концепта: (1) значение как продукт вербализации одного из аспектов познаваемого объекта уже концепта и (2) концепт как когнитивная категория, формирующая предметно-образную конфигурацию языкового значения, оказывается одним из его компонентов; при этом часть смыслового содержания концепта остается за рамками семантической структуры слова и вместе с другими когнитивными категориями создает дискурсивное пространство высказывания.

Исследование механизмов порождения и функционирования культурного концепта в дискурсе (тексте) показывает, что в разряд концептов в индивидуальном созна­нии (авторском и читательском) переходят понятия и представления, в авторском и читательском восприятии авторском и читательском обретающие особую культурно-смысловую ценность и в результате оказывающиеся личностно значимыми. Своеобразие индиви­дуальной (или, если речь идет о творческой личности, индивидуально-ав­торской) концептуальной картины мира во многом определяется тем, ка­кие именно связанные со словом мысленные образы представлены в ней в виде концептов. В разряд концептов в индивидуальной концептуальной картине мира могут попасть самые разные понятия и представления.

Главное свойство концепта – его амбивалентная структура. В отличие от концептов, понятиям и представлениям присуща моноаспектная структура. Причем в составе концепта понятия несут логическое содержание, а образные представления – оценочная и экспрессивно-образные смыслы, которые, как правило, не столько истинны, сколько художественны, основанные чаще всего на метафорических или метонимических переосмыслениях.

Итак, в силу своей амбивалентности многие концепты как некие глубинно содержательные структуры, и прежде всего архетипические, материализуется в различных речевых жанрах. Архетипические концепты создаются дискурсивными практиками, поэтому оказываются фактически неотделимыми от них, так как актуализируются и в известном смысле порождаются ими. Поэтому концепты-архетипы оказываются сплавленными с жанровыми/дискурсивными структурами. Следы этих структур постоянно напоминают о концептах-архетипах, а закрепившиеся в речевых жанрах концепты-архетипы проецируют в языковом сознании связанные с ними дискурсы.

ЛИТЕРАТУРА

Алефиренко Н.Ф. Поэтическая энергия слова: Синергетика языка, сознания и культуры. М., 2002.

Алефиренко Н.Ф. Проблемы вербализации концепта. Волгоград, 2003.

Алефиренко Н.Ф. Современные проблемы науки о языке: Учебное пособие. М., 2005.

Болдырев Н.Н. Концептуальные структуры и значения языковых еди­ниц // Филология и культура: Тезисы II-й Международной конф. 12-14 мая 1999: В 3 ч. Ч. 1. Тамбов, 1999.

Василюк В.Е. Психология переживания. М., 1984.

Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999.

Гетманова А.Д. Логика. М., 1995.

Звегинцев В.А. Значение и смысл в деятельности общения // Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. Изд. 2-е, стереотипное. М., 2001.

Гумбольдт В. Язык и философия культуры. М., 1985.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М., 1987.

Колесов В.В. Философия русского слова. СПб., 2002.

Кондаков Н.И. Логический словарь-справочник. М., 1976.

Корнеева Ю.А. О становлении когнитивной лингвистики как самостоятельной научной дисциплины // Русское слово в мировой культуре. Материалы X Конгресса Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы. Пленарные заседания / Сб. докладов. СПб., 2003. Т. 1.

Лайонз Дж. Введение в теоретическую лингвистику. М., 1978.

Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Лурия А.Р. Язык и сознание. М., 1979.

Никитин М.В. Курс лингвистической семантики. СПб., 1996.

Почепцов О. Г. Языковая ментальность: способ представления мира // Вопр. языкознания. 1990. № 6.

Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993.

Саморукова И.В. О понятии “дискурс” в теории художественного высказывания // Вестник Самарского государственного университета. Серия. Литературоведение. Самара, 2001, № 1.

Худяков А.А. Опыт терминологического анализа // Филология и культура. Ч. 2. Тамбов, 2001.

Чейф У.Л. Значение и структура языка. М., 1975.

Langacker R.W. The conceptual basis of cognitive semantics // Language and conceptualization / Ed. by J. Nuyts and E. Pederson. Cambridge, 1997.

Lyons J. Introduction to Theoretical Linguistics. Cambridge, 1968.

В.П. Москвин

К соотношению понятий “речевой жанр”, “текст” и “речевой акт”

Вполне справедливым представляется мнение о том, что некоторые направления лингвистики “демонстрируют больше зависимость от предшествующих концепций, чем от языковых фактов” [Золотова и др. 1998: 3]. Сказанное в полной мере относится к теории речевых жанров (ТРЖ), находящейся в настоящее время под ощутимым воздействием (если не сказать – под гипнозом) идей М.М. Бахтина.

Всмотримся еще раз в некоторые (общеизвестные? тривиальные?) “языковые факты”. Мы знаем, что к речевым жанрам (РЖ) ученый относил, с одной стороны, “бытовой рассказ”, “письмо”, “пестрый репертуар документов”, “мир публицистических произведений”, “многообразные формы научных выступлений”, “все литературные жанры (от поговорки до многотомных романов)”, “развернутый и детализированный приказ”, а с другой – “короткую стандартную военную команду”, “короткие реплики бытового диалога” [Бахтин 1996: 107-108]. Сам Бахтин отмечает “крайнюю разнородность речевых жанров” и “связанную с этим трудность определения <их> общей природы” [Бахтин 1996: 161].

Неясность в “определении общей природы” РЖ (на первый взгляд – ввиду разницы в объеме единиц, объединяемых в один класс), как нам представляется, вполне коррелирует с аналогичной неясностью в определении текста как протяженности “от фрагмента диалога до законченного романа” [НЗЛ 1978: 371] – “единицы, предельно неясной. Что значит «от фрагмента диалога до законченного романа»?” [Будагов 1979: 14].

Поставленный Р.А. Будаговым вопрос относится к границам анализируемых феноменов; эти границы Бахтин определяет так: “Всякое высказывание – звено в цепи речевого общения определенной сферы. Самые границы высказывания определяются сменой речевых субъектов” [Бахтин 1996: 195]. В соответствии с этим определением к числу РЖ, по Бахтину, может принадлежать любое по своей “речевой длине” высказывание, ограниченное “сменой речевых субъектов”: 1) текст (как неоднофразовое целое)¹; 2) отдельное неоднословное предложение: “«Который час?» – это предложение, но одновременно это речевой жанр бытового общения” [Бахтин 1996: 272]; 3) отдельное однословное предложение как “особый [разрядка наша – В.М.] вид стандартных бытовых речевых жанров” – “слова, которые… являются целыми высказываниями”: Здравствуй!, Прощай!, До свидания и т.п. [Бахтин 1996: 268]. Как видим, к числу высказываний, ограниченных “сменой речевых субъектов”, Бахтин отнес не только отдельные реплики², но и тексты – на том основании, что всякое высказывание “к кому-то обращено, чем-то вызвано, имеет какую-то цель, то есть является реальным звеном в цепи речевого общения” [Бахтин 1996: 187; разрядка наша – В.М.], хотя адресат текста, в отличие от адресата реплики, вполне может быть виртуален, связь же текстов как “звеньев в цепи речевого общения” – это уже не реальный диалог как обмен репликами (где “смена речевых субъектов… представлена с исключительной наглядностью” [Бахтин 1996: 177]), а диалогичность в широком смысле, интертекстуальность¹. Заметим, что Бахтин и сам подчеркивает “особую своеобразную природу предложения, совпадающего с речевым жанром”: “Когда предложение становится целым высказыванием, оно меняет свое качество. Проблема речевых жанров высказываний. Ее сложность и трудность” [Бахтин 1996: 274 и 215].

Что имел в виду ученый под “сложностью и трудностью” проблемы “предложения, совпадающего с речевым жанром”? Возможно, интуитивно ощущаемую несопоставимость “однословной реплики и большого романа” в планах: 1) объема; 2) слишком разнородных коррелятивных связей: а) “реплика – реплика”, например, “вопрос – ответ” (звенья диалога: отношения взаимодополняющих частей); б) “реплика – текст” (явно выраженные парциальные связи); в) “текст – текст” (интертекстуальные отношения).

Известно, что, выявляя основные признаки высказывания как “минимальной единицы общения” [Серль 1986: 152]², Бахтин “фактически охарактеризовал все основные признаки речевого акта” (РА); связь учения Бахтина о “РЖ с теорией РА сегодня общепризнана” [Дементьев 1997: 109]. В настоящее время “теория РА во многом подобна теории РЖ”, при этом “бросается в глаза большое сходство между так называемыми первичными речевыми жанрами М.М. Бахтина и речевыми высказываниями в форме предложения, которые находятся в центре внимания ТРА и обозначаются как речевые акты” [Дённингхаус 2002: 105 и 110]. В современном жанроведении “построение типологии РЖ и многие аспекты их изучения ориентированы на ТРА” [Кожина 1999: 52].

К данному факту специалисты относятся неоднозначно.

С одной стороны, “многие исследователи считают теорию речевых актов западным аналогом отечественной теории речевых жанров” [Дементьев 2002: 23], высказывая мнение о том, что “теория жанров речи должна служить ее [“теории актов речи”] непосредственным продолжением и развитием” [Земская 1988: 40]. Отождествление РЖ и РА характерно для лингвистов, которые, разделяя коцепцию Бахтина, придерживаются широкого понимания РЖ.

С другой стороны, некоторыми учеными, как кажется, вполне справедливо констатируется “чрезмерное сближение” ТРЖ и ТРА [Дементьев 2002: 27]. Специалистам, придерживающимся узкого понимания РЖ, “отождествление жанра и РА представляется не вполне правомерным” [Китайгородская, Розанова 1999: 23]. Рассмотрим предлагаемые языковедами основания для разведения РА и РЖ. По сути, предлагается единственный критерий – связанный с разницей в объеме (протяженности) РА и РЖ, с “их размером (речевой длиной)” [Бахтин 1996: 185]:

1. “РА обычно [разрядка наша – В.М.] ассоциируется с короткими высказываниями” [Кожина 1999: 58]; РА – это “прежде всего [разрядка наша – В.М.] высказывания очень короткие, в большинстве случаев однофразовые” [Вежбицкая 1997: 100 и 101]; “В отличие от речевого акта речевой жанр может быть [разрядка наша – В.М.] выражен рядом предложений, то есть рядом речевых актов” [Сиротинина 1999: 27]. Однако если принять критерий “краткости” и “однофразовости” РА безоговорочно, то придется лишить жанрового статуса такие, к примеру, малые (“краткие”) РЖ, как пословица, поговорка, эпитафия, моностих и др.; при наличии же оговорок типа “обычно”, “прежде всего” и “может быть” данный параметр лишается дифференцирующей силы.

2. Ряд специалистов кладет в основу определения РЖ понятие текста (трактуемого как неоднофразовое единство). Соответствующие суждения de facto находятся в отношениях конверсии с предыдущими: “Жанры речи – более крупные единицы, чем речевые акты. Они характеризуются более сложным строением, могут включать несколько иллокутивных сил. Каждый жанр имеет определенную композицию и тематическое строение” [Земская 1988: 42]; “Речевые жанры – это устойчивые тематические, композиционные и стилистические типы не высказываний, а текстов” [Федосюк 1997: 104]; “Понятие РЖ целесообразно связывать не с речевыми действиями, которые могут быть реализованы в одном элементарном высказывании, а с текстами (применительно к монологическому общению) или с такими отрезками диалога, которым присуща тематическая и/или логико-прагматическая завершенность” [Долинин 1999: 8]; “Жанровая форма речи – это определенным образом оформленный текст” [Иванчикова 1987: 74] и др. Думается, однако, что определение понятия РЖ через понятие текста не может считаться вполне надежным, поскольку до сих пор не решен дискуссионный вопрос “о минимальной протяженности текста (например, может ли считаться текстом одна коммуникативная реплика)” [Николаева 1990: 507].

“Определить сущность жанра как особого явления невозможно без сопоставления, соотнесения его со смежными ему явлениями и понятиями” [Гольдин 1999: 5]. Такими понятиями являются прежде всего РА и текст. Уточним логическое соотношение РЖ, текста (как неоднофразового единства) и РА. Думается, что ставить эти понятия на одну таксономическую горизонталь нельзя. К. Ф. Седов совершенно прав, отмечая следующее: “В создании общей теории жанров необходимо разграничивать понятия жанр / текст” [Седов 2001: 110]¹; как кажется, в той же мере (и по тому же параметру, который будет указан ниже) необходимо разграничивать и понятия жанр / РА. Еще Бахтин подчеркнул, что РЖ есть “типическая форма [разрядка наша – В.М.] высказываний, но не сами высказывания” [Бахтин 1979: 268]. РА и текст конкретны и индивидуальны; “жанры, как видно, надындивидуальны” [Хализев 1999: 319], представляя собой абстрактные схемы, отвлечения от индивидуально-речевой конкретики. С тем, чтобы более четко развести указанные понятия, будем считать минимальные “единицы речевого общения” (РА и текст) речевой основой жанра как абстрактной категории. Как известно, “сейчас очень активно ведется поиск базовой единицы речи” [Дементьев 1997: 109]. Такими единицами целесообразно считать РА и текст, но не РЖ, поскольку последний представляет собой абстрактное построение, то есть систему, речь же конкретна и линейна.

Вопрос о речевой основе жанра остается крайне неопределенным, поскольку, как показывает приведенный выше краткий обзор мнений, неясно, какая именно речевая единица лежит (или может лежать) в основе РЖ: 1) и РА, и текст (как неоднофразовое единство) – при широком понимании РЖ; 2) только текст (как неоднофразовое единство) – при узком понимании РЖ. Как кажется, именно это обстоятельство приводит многих лингвистов к справедливому заключению о том, что “еще рано говорить о сформировавшейся теории и общепринятом определении понятия «речевой жанр»” [Кожина 1999: 52; ср. также Дементьев 1997: 112; Болотнова 1999: 71-72]¹.

Нам представляется, что неясность в определении РЖ как лингвистического понятия связана прежде всего с вопросом о том, может ли отдельный РА быть основой РЖ. В этой связи заметим, что с понятием РА / предложения / фразы ассоциируется очень устойчивое представление об их зависимом характере как звене речевой цепи. В работах разных лет читаем: “предложение существует не само по себе, а в речи (в тексте)” [Севбо 1969: 5]; предложение есть “композиционная единица повествования” [Ковтунова 1982: 14]; “речевой акт – это… отдельная реплика в диалоге” [Кожина 1999: 58] etc. Вполне очевидно, однако, что РА (предложение, фраза) может являться:

1) единицей зависимой как звено:

а) монологического текста;

б) иллокутивной пары в диалоге¹ – к примеру, ответ на вопрос в разговоре, равно как и любая другая реплика диалога;

2) абсолютно самостоятельной, независимой и самодостаточной (как, например, РА, лежащие в основе пословицы, поговорки, скороговорки, моностиха и т. д.) ². Например:

ИЗРЕ

Большая честь родиться бедняком.

Д. Бурлюк

Зависимый РА и целое, в которое этот РА входит, например ответ и разговор, “короткая реплика бытового диалога” и “бытовой рассказ”, “однословная реплика и большой роман” (все эти пары Бахтин относит к РЖ), не могут принадлежать одной таксономической горизонтали, ибо “целое и часть не могут быть компонентами одного ряда в классификации” [Анисимова 1998: 5-6]. Как объединение “крайне разнородных явлений” оценивает список Бахтина С. Дённингхаус [2002: 109]. Заметим, что и сам Бахтин о предложенном им объединении “от однословной реплики до большого романа” пишет: “Высказывания как единицы речевого общения представляются совершенно несоизмеримыми” – и в связи с этим ставит следующую задачу: “Найти какую-то единицу не столь разнообразную (несоизмеримую), как высказывание или речевой жанр” [Бахтин 1996: 277 и 276].

Самостоятельный РА и текст в таксономическом отношении абсолютно равны как два видовых понятия по отношению к объединяющему их родовому понятию речевой единицы.

Думается, что речевой основой жанра являются только те речевые единицы, которые могут функционировать независимо от других, а именно:

1) текст (понимаемый как неоднофразовое единство);

2) самостоятельный РА (соответственно, в состав первичных РЖ должны войти только те РА, которые способны к самостоятельному существованию). Самостоятельный РА (в основном – как произведение словесного искусства, в том числе фольклора) выступает в основе РЖ дразнилки, РЖ скороговорки, РЖ пословицы, РЖ эпитафии: Покойся, милый прах, до радостного утра (Н.М. Карамзин), РЖ моностиха: Давно я не лежал в Колонном зале (В. Вишневский) и т. д.

Сказанное отнюдь не означает того, что указанные две самостоятельные речевые единицы (впрочем, на правах вполне автономных компонентов, подобно знаменитому письму Татьяны Онегину) не могут быть “вплетены” в состав какого-либо сложного речевого единства – к примеру, повести или романа¹. Заметим также, что речевой основой целого ряда РЖ могут быть не только самостоятельный РА, но и текст (как неоднофразовое единство); в качестве примера приведем жанр палиндрома, который, как известно, может быть представлен как отдельной фразой, так и текстом.

Если принять мнение о том, что текст может “состоять из одного предложения” [Трошина 1982: 52 и 60]², то статус текста приобретает именно самостоятельный РА³. В таком случае текст может быть определен как любое самостоятельное словесное произведение, а РЖ – как стереотип для создания текстов.

Тем самым как второстепенные по отношению к признаку “самостоятельность” следует рассматривать такие свойства текста, как:

• связность (текст может быть нарочито бессвязен, нарочито алогичен);

• завершенность (текст может быть нарочито не завершенным)¹;

• системность (текст может быть нарочито асистемен);

• форма речи (текст может существовать как в письменной, так и в устной форме);

• наличие заголовка (многие тексты, к примеру, лирические стихотворения, заголовков не имеют);

• принадлежность к определенному стилю (текст может иметь полистилевой или межстилевой характер);

• наличие определенного содержания и темы (текст может быть нарочито нарочито бессмыслен, а следовательно, лишен тематической привязки)²;

• протяженность, в частности неоднофразовость. Еще В.Б. Шкловский подчеркнул следующее: “Литературное произведение есть чистая форма, оно есть не вещь, не материал, а отношение материалов. Поэтому безразличен масштаб произведения, арифметическое значение его числителя и знаменателя, важно их отношение. Шутливые, трагические, мировые, комнатные произведения, противопоставления мира миру или кошки камню – равны между собой”³.

Вполне логичным представляется вопрос о том, может ли и отдельное слово, “которое… является целым высказыванием” (типа Здравствуй!, Прощай!, До свидания и т. п.) [Бахтин 1996: 268], приобретать статус текста. Видимо, не может – по следующим двум причинам. 1. Этикетные “слова-высказывания”, подобные тем, которые указаны Бахтиным, а также, к примеру, “короткая команда” (“Напра-во!”), будучи звеньями соответствующих иллокутивных пар, не являются самостоятельными РА (даже если стандартный ответ, к примеру, “Есть!”, имплицитен). 2. Вряд ли отдельное “слово-высказывание” может стать, подобно пословице или эпитафии, произведением словесного искусства¹.

Выше мы определили жанр как определенный речевой стереотип. Возникает вопрос о назначении таких стереотипов. Стереотипность речевого жанра обеспечивает: 1) ясность речи – для адресата, поскольку стереотипы “способствуют ускорению процесса понимания в связи с определенной степенью предсказуемости” [Гальперин 1977: 52]; 2) экономию усилий – для адресанта, поскольку дает возможность без особых усилий, быстро, по определенной схеме, из вполне определенных блоков, построить фразу, текст: как известно, составлять речевые единицы по образцу гораздо легче, чем сочинять. В этом плане жанр как ментальная модель представляет собой “специфический вид структурной организации в памяти” [ван Дейк 1989: 95]. В зависимости от рода своей деятельности, а также индивидуальных предпочтений каждый носитель языка владеет определенным набором Ж.р., составляющим его “жанровую компетенцию” [Hymes 1976: 28]. Наличие хорошо разработанной системы жанров и фигур речи облегчает речевую деятельность носителя языка, укладывая ее в определенный ряд шаблонов “говорения” и таким образом как бы “подчиняя себе субъективную волю автора” [Аверинцев и др. 1994: 4]; “в этом смысле люди оказываются зависимыми от жанра” [Карасик 1992: 134]. Отсюда – известная концепция “смерти автора”, в соответствии с которой в современной литературе “говорит не автор, а язык как таковой”, а “письмо есть обезличенная деятельность” [Барт 1990: 385]. Думается, что данная концепция недооценивает силу творческой индивидуальности homo loquens, создавшего эту систему и постоянно ее совершенствующего.

Еще в 1923 году Л.П. Якубинский, говоря о “многообразиях речи, вызываемых различиями ее целей”, подчеркивает важность “вопроса о целях речевого высказывания” [Якубинский 1986: 18-19]; в этом же году Л. В. Щерба определяет речь как “деятельность человека, направленную всякий раз к определенной цели” [Щерба 1923: 10]. Используя современную терминологию, можно говорить о “прагматическом основании” дискурса (речи) [ван Дейк 1989: 180]. Некоторые специалисты считают единственным “системообразующим фактором” для текста речевой замысел [Болотнова 1999: 29]; соотношение с последним нередко кладется в основу определений текста как речевой единицы, которая “воссоздает (моделирует)” идею, замысел автора [Мусхелишвили, Шрейдер 1989: 3], “исчерпывает целевую заданность говорящего (пишущего) по отношению к ситуации” [Акишина 1972: 59].

В таких определениях не учитывается, однако, тот (видимо, не вполне очевидный для некоторых исследователей) факт, что определенный речевой замысел обязательно лежит в основе не только любого текста, но и любого речевого акта. Более того: один и тот же речевой замысел (например, приказ, жалоба, просьба, угроза, поздравление, сообщение и т. д.) может быть оформлен как речевым актом, так и текстом (в связи с чем попытки выявления “текстообразующих” и “репликообразующих” типов интенции [см.: Формановская 1998] не представляются перспективными). Бахтин пишет: “В каждом [разрядка наша – В.М.] высказывании – от однословной бытовой реплики до больших, сложных произведений науки или литературы – мы охватываем, понимаем, ощущаем речевой замысел или речевую волю говорящего, определяющую целое высказывание, его объем и его границы” [Бахтин 1996: 179]. М.Ю. Федосюк вполне справедливо подчеркивает: “Бахтинскому термину «речевой замысел говорящего» в теории речевых актов соответствует термин «иллокутивная сила»” [Федосюк 1997: 106].

Думается, что речевой замысел является в одинаковой степени системообразующим: 1) для речевого акта – как самостоятельного, так и зависимого; 2) для текста; 3) а значит, и для речевого жанра. Считается, что “первый из жанрообразующих признаков – коммуникативная цель, и она составляет основу типологии жанров” [Шмелева 1995: 61]¹. Однако, как известно, коммуникативная цель составляет основу и для типологии речевых актов. Видимо, следует полагать, что интенция (речевой замысел, коммуникативная цель, иллокутивная сила) является порождающей силой для речи в целом (то есть силой речепорождающей).

Здесь следует подчеркнуть, что жанрообразующей силой может обладать не только замысел (цель) высказывания, но и доминирующий при воплощении этого замысла прием (на тесную связь жанра и “каких-то ощутимых приемов” указал еще Б.В. Томашевский [1996: 206]); современный исследователь высказывает гипотезу о том, что исторически жанр “складывается в результате того, что один из тропов играет в нем конструирующую роль, тогда как другие тропы занимают подчиненное положение” [Поляков 1983: 13]. Актуальной в этом плане представляется постановка вопроса о жанрообразующих фигурах речи.

Назовем и рассмотрим некоторые речевые жанры, построенные по формуле “жанр < прием”: басня, притча, аполог < аллегория; загадка < незамкнутая метафора; тавтограмма, монорим, панторим < повтор; центон < аппликация; перевертыш < метатеза; логогриф, шутливое толкование слова < фигура ложного этимологизирования; палиндром, в частности магический квадрат < палиндромное чтение; ирмос < прием обманутого ожидания; пародия, перепев, подражание < стилизация. Как пример шутливой имитации стиля и тематических пристрастий Григория Остера приведем стихотворение Евг. Лесина “Первый полезный совет”, написанное в жанре подражания; рядом для сравнения помещен один из текстов Г. Остера, извлеченный нами из его книги “Вредные советы”:

Если вам случайно поезд Прищемил дверьми башку, Машиниста не зовите, Не кричите что есть сил. А спокойно вслед бегите, Вдоль по насыпи бегите, Потому что очень скоро Тоже будет остановка, Где вы сможете сойти. Е. Лесин

Если гонится за вами Слишком много человек, Расспросите их подробно Чем они огорчены? Постарайтесь всех утешить, Дайте каждому совет, Но снижать при этом скорость Совершенно ни к чему. Г. Остер

В жанре подражания писали А.С. Пушкин (цикл “Подражаний Корану”), М.Ю. Лермонтов (“Подражание Байрону”), Н.А. Некрасов (“Подражание Шиллеру”), И.П. Котляревский (выше приведен отрывок из его комической поэмы “Энеида”) и др. Объектом имитации в этом случае чаще всего становится стиль признанных образцов классической литературы, поэтому данный жанр, как правило, обращен к прошлому.

Иногда связь РЖ с соответствующей фигурой речи не столь очевидна. Как пример рассмотрим еще не описанный в научной литературе прием ложного этимологизирования, который мы назвали палиндромным чтением; последнее состоит в поиске скрытых смыслов слова посредством прочтения его справа налево: Сергей Махов закончил два технических вуза и курсы переводчиков при Мориса Тореза. Дипломированные языковеды возмутятся: “во хам!” (читай наоборот фамилию “Махов”). Но мне кажется, что он делает страшно полезное и, не боюсь этого слова, народное дело (Литературная газета). Еще один пример: Наоборот прочтите ропот – И обозначится топор (В. Шефнер). Возможность обратного прочтения дают так называемые палиндромные слова (слова-палиндромы) – 1) “слова-оборотни” (термин В.И. Шаховского), допускающие возможность различного прочтения слева направо и справа налево: ропот – топор, ценен – ненец и др.; 2) допускающие одинаковое прочтение как слева направо, так и справа налево лексемы типа казак и ротор. Подбор палиндромных слов может быть использован как языковая игра; в качестве примера приведем следующий текст А. Вознесенского:

пот-пот пот-пот иди иди вот “волгу” о к черту лиду …нину б ха, ха алимен тен я – 007 иди унижу к голод ремарк иди иди -и в никуда

топ-топ топ-топ иди иди тов. углов утречко удил бунин… ах, ах немила нет 700 R иди к ужину долог крамер иди иди ви- адукин

Нам представляется, что именно к такой словесной игре генетически восходит РЖ палиндрома (в двух известных его разновидностях). Диахронно-генетический аспект речевых жанров должен стать отдельным предметом научного рассмотрения; здесь, по аналогии с “исторической поэтикой”, можно было бы говорить и об “исторической жанрологии”.

Обязательная интенциональная и возможная фигуративная соотнесенность текста (а следовательно, и речевого жанра) не являются взаимоисключающими его характеристиками. Так, известное стихотворное произведение В. Хлебникова “Разин” в интенциональном отношении является поэмой, в фигуративном же – палиндромом. Думается, что при лексикографическом описании фигур речи к рассмотрению следует привлекать фигуративно соотнесенные РЖ¹, при лексикографировании РЖ – жанрообразующие фигуры.

ЛИТЕРАТУРА

Аверинцев С.С., Андреев М.Л., Гаспаров М.Л., Михайлов А.В. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика: Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994.

Акишина А.А. Структура целого текста. М., 1972.

Анисимова Т.В. К вопросу о типологии жанров речи // Языковая личность: жанровая речевая деятельность. Волгоград, 1998.

Баранов А.Н., Крейдлин Г.Е. Иллокутивное вынуждение в структуре диалога // Вопросы языкознания. 1992. № 2.

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994.

Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1996.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979.

Болотнова Н.С. Основы теории текста. Томск, 1999.

Будагов Р.А. В какой мере “лингвистика текста” является лингвистикой? // Филологические науки. 1979. № 2.

Вежбицка А. Речевые жанры // Жанры речи. Саратов, 1997. Вып. 1.

Винокур Г.О. “Горе от ума” как памятник русской художественной речи // Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

Гальперин И.Р. Грамматические категории текста // Известия АН СССР. Серия лит. и языка. 1977. № 6.

Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981.

Гольдин В.Е. Проблемы жанроведения // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Дейк Т.А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989.

Дементьев В.В. Изучение речевых жанров. Обзор работ в современной русистике // Вопросы языкознания. 1997. № 1.

Дементьев В.В. Коммуникативная генристика: речевые жанры как средство формализации социального взаимодействия // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Дённингхаус С. Теория речевых жанров М.М. Бахтина в тени прагмалингвистики // Жанры речи. Саратов, 2002. Вып. 3.

Долинин К.А. Речевые жанры как средство организации социального взаимодействия // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Земская Е.А. Жанры речи // Разновидности городской устной речи. М., 1988.

Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998.

Иванчикова Е.А. Жанровые формы речи газетной публицистики (Опыт типологии текстов) // Стилистика русского языка: Жанрово-коммуникативный аспект стилистики текста. М., 1987.

Карасик В.И. Язык социального статуса. М., 2002.

Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Речь москвичей (Коммуникативно-культурологический аспект). М., 1999.

Ковтунова И.И. Вопросы структуры текста в трудах академика В. В. Виноградова // Русский язык. Текст как целое и компоненты текста: Виноградовские чтения. XI. М., 1982.

Кожина М.Н. Речевой жанр и речевой акт (некоторые аспекты проблемы) // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог и роман // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 1995. № 1.

Москвин В.П. Выразительные средства современной русской речи: Тропы и фигуры. Терминологический словарь-справочник. М.: УРСС, 2004 (см.: http://urss.ru).

Мусхелишвили Н.Л., Шрейдер Ю.А. Постижение versus понимание // Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 855. Текст – культура – семиотика нарратива. Труды по знаковым системам. XXIII. Тарту, 1989.

НЗЛ – Новое в зарубежной лингвистике. М., 1978. Вып. 8.

Николаева Т.М. Лингвистика текста: Состояние и перспективы // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1978. Вып. 8.

Николаева Т.М. Текст // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Падучева Е.В. Прагматические аспекты связности диалога // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1982. Т. 41. № 4.

Поляков М. В мире идей и образов. Историческая поэтика и теория жанров. М., 1983.

Поспелов Г.Н. Типология литературных родов и жанров // Вестн. Моск. ун-та. Сер. IX. Филология. 1978. № 4.

Потебня А.А. Теоретическая поэтика. М., 1990.

Севбо И.П. Структура связного текста и автоматизация реферирования. М., 1969.

Седов К.Ф. Жанры повседневного общения и хорошая речь // Хорошая речь. Саратов, 2001.

Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 17.

Сиротинина О.Б. Некоторые размышления по поводу терминов “речевой жанр” и “риторический жанр” // Жанры речи. Саратов, 1999. Вып. 2.

Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика. М., 1996.

Трошина Н.Н. О семантико-синтаксическом аспекте (когерентности) художественного текста // Аспекты общей и частной лингвистической теории текста. М., 1982.

Федосюк М.Ю. Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания. 1997. № 5.

Формановская Н.И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М., 1998.

Хализев В.Е. Теория литературы. М., 1999.

Чернец Л.В. Литературные жанры (проблемы типологии и поэтики). М., 1982.

Чернухина И.Я. Элементы организации художественного текста. Воронеж, 1986.

Шведова Н.Ю. К изучению русской диалогической речи. Реплики-повторы // Вопросы языкознания. 1956. № 2.

Шмелева Т.В. Речевой жанр: опыт общефилологического осмысления // Collegium. 1995. № 1-2.

Щерба Л.В. Опыты лингвистического толкования стихотворений. I. “Воспоминание” Пушкина // Русская речь. Пг., 1923. Вып. 1.

Элсанек А.Я. Жанровые аспекты художественного произведения в литературной критике // Филологические науки. 1979. № 1.

Якубинский Л.П. О диалогической речи // Избр. работы. Язык и его функционирование. М., 1986.

Hymes D. Competence and performance in linguistic theory // Language acquisition: Models and Methods. New York, 1976.

А.Г. Баранов

Концепт в дискурсивной деятельности

(уровни реализации)

Исследования концептосферы привлекают в настоящее время многих лингвистов в России. В исследованиях диссертационного уровня разрабатываются различные лингвокультурные концепты (например, [Анисимова 2004; Солохина 2004]). Предлагаются методики разносторонних комплексных исследований концептосферы [Дементьев 2001; Слышкин 2004].

На наш взгляд, эти исследования – на новом витке развития научной парадигмы в лингвистике – повторяют исследования по описанию системности в лексике, которые массово проводились в семидесятые годы ХХ столетия. Одним из лучших исследований подобного рода стала диссертация Т.С. Щербины о семантическом поле глаголов движения [Щербина 1969]. Современное осмысление этой темы позволило бы наложить психологическую, социологическую и культурологическую трактовки на тщательно исследованный (в структурно-семантической парадигме) лингвистический субстрат. Таких исследований можно проводить огромное количество, что и происходит на самом деле. Единицей анализа стал концепт как ментальное образование, реализуемое набором языковых средств.

Активное развитие концептологии, естественно, стимулирует размышления о методологических основаниях этого направления в рамках современных исследований языка в действии, прежде всего, дискурсивной деятельности (порождение и понимание текстов). Рассмотрение работ данного направления в более широком контексте когнитивных наук обнаруживает определенный их атомизм, желание дистанцироваться от центрального пути когнитивных исследований. Положительной стороной таких исследований можно считать разработку методик описания знания-переживания, к чему в последние годы устремлены разыскания когнитивных наук. Выскажем, однако, некоторые соображения.

Можно утверждать, как Г.Г. Слышкин, что “основной единицей отражения и интерпретации действительности (физической и психической) сознанием является лингвокультурный концепт...” [Слышкин 2004: 5]. В отличие от лингвокультурологии, в когнитивных науках основное направление исходит из того, что знания организованы в ментальные структуры ([Bartlett 1932] и др. ) – фреймы, скрипты и т. д. Опираясь на эвристику дискурса /текста как основной единицы коммуникации, следует все-таки признать, что основной единицей организации знания выступает, скорее, более развернутая ментальная структура, нежели отдельный концепт. В реализации коммуникативных целей человек пользуется текстами, за которыми в качестве референта (денотата) стоит фрагмент мира (мельчайший – событие/ситуация и более крупный – мозаика событий/ситуаций), а десигнатом выступает ментальная структура такого фрагмента. Поэтому мы настаиваем на том, что в сознании человека знания организованы в кластеры концептов – ментальные структуры, которые являются когнитивной базой порождения/понимания текстов разного жанрового уровня, что подтверждается экспериментами [Shank & Kass 1988].

Исследованию подлежит массив текстов культуры, представленный как мозаика дискурсов, распределенных по жанрам. Эта особенность организации текстов коррелирует как с распределенностью знаний и верований индивида по предметным областям, так и с гетерогенностью культуры. Выстраивается цепочка отношений: предметная область – ментальная структура данной области – мозаика текстов как ее оречевление. В этом смысле как пророчество выступает позиция М.М. Бахтина, когда он отмечает, что мы появляемся в мир уже оговоренный, а усвоение языка проявляется как присваивание “чужого слова” [Бахтин 1979: 269].

В качестве базовой единицы исследования когнитивной базы дискурсивной деятельности мы предлагаем понятие когниотипа – ментально-лингвистической структуры (фрейма). Его отличительной чертой выступает ориентированность на определенную предметную область и массив текстов этой области. Составляющими этой структуры выступают, с одной стороны, ментальная организованность знаний в этой предметной области, а с другой, – наборы речевых фрагментов [Горелов 1996], составляющих основу дискурсивной деятельности, – своеобразные инвариантные заготовки к порождению и пониманию новых текстов в данной предметной области (см. подробнее [Баранов 1999]).

В качестве промежуточного резюме отметим, что мы исходим из того, что объектом дискурсивного исследования является массив текстов культуры. Он распределяется на текстотипы, которые предстают как социокультурные дискурсы (в настоящее время выделяются институциональные и личностные дискурсы разного уровня очерченности), которые в свою очередь представлены речевыми жанрами, которым несть числа. В итоге мы приближаемся к актуальному тексту, определяемому как “language occurrence in communicative setting” [Beaugrande 1985: 48]. Обозначенная пирамида научных абстракций определяется целым набором различительных свойств, которые фиксируются на разных уровнях иерархии, но все они реализуются именно в актуальном тексте.

Из цепочки абстракций дискурсивной деятельности выделяется речевой жанр в интерпретации М.М. Бахтина (с учетом тех достижений, которые включает современная жанрология, ориентирующаяся на расширение понятия речевого жанра и усложнение классификации). Тем не менее, мы хотим сохранить те опорные вехи речевого жанра, которые озвучены М.М. Бахтиным – тема, композиция, стиль и... воля говорящего [Бахтин 1979: 242, 257]. Простые первичные жанры в классификации М.М. Бахтина нами рассматриваются с учетом наработок в теории речевых актов.

Для нас важно понимание темы. В интерпретации М.М. Бахтина прослеживается тенденция толковать тему прежде всего как интенцию говорящего (его “волю”). Опираясь на наше понятие когниотипа как ментально-лингвистической структуры, мы выделяем пропозициональный компонент в содержании речевого жанра, отражающий предметную область, в рамках которой определяется “оговариваемый” фрагмент мира, и дискурсивные характеристики жанров в данной предметной области (интенции говорящего, его “воля” – модальный компонент). Если исходить из привязанности актуального текста к определенной предметной области, то жанры можно поделить на такие, в которых эксплицирована предметная область (или их мозаика) – доминирует пропозициональная часть содержания, и таковые, в которых доминирующим компонентом выступает интенция в межличностных отношениях, а предметная область обозначена намеком (“...a very lean allusion to the very rich set of circumstances...” [Shank & Kass 1988: 188]), то есть она уходит в план пресуппозиции. Это, например, жанр экспрессии эмоций. Следовательно, выделяются жанры, эксплицитно ориентированные на предметные области, и жанры, имплицитно их представляющие. В первом случае назовем жанры нарративными, во втором – не-нарративными. Конечно, ситуация в сложных жанрах иная – там разные фрагменты текста могут иметь разную картину доминирования в содержании. С означенных позиций интересен анализ фатических жанров в рамках непрямой коммуникации [Дементьев 2001].

Еще один аспект концептологии вызывает цепь размышлений. По-видимому, не каждое понятие может быть выдвинуто на роль концепта. Возникает принципиально неразрешимая проблема иерархии концептов, поскольку они, концепты, подразделяются по предметным областям, ареалам функционирования (ориентация на пропозициональность – декларативные знания, на интенциональность – процедурные знания). Но есть такие концепты, которые охватывают все области культуры и дискурсивной деятельности. (Это одно и то же, так как культура в нашем понимании – это деятельность предметная и духовная, означенная разными семиотическими кодами, среди которых метапозицию занимает естественный язык.)

Итак, речь идет о концептах, которые наделены предельным (или экзистенциальным) смыслом [Снитко 1999] и которые охватывают всю или значительную часть дискурсивной деятельности (отливаемой в жанровую форму).

В данной статье мы остановимся на социокультурном концепте истина. Это образование находится в центре эпистемических характеристик любой дискурсивной деятельности в вариативном проявлении по дискурсам и жанрам. Мы склонны считать его социокультурным концептом, представленным в массиве текстов культуры; в плане функционально-семиотическом он проявляет себя в этнических, групповых и индивидуальных вариациях, в зависимости от конкретных условий дискурсивной деятельности.

Избранный нами социокультурный концепт имеет несколько измерений. Наиболее интенсивно он изучается в логике на уровне предложения/высказывания. Результаты этого изучения сформировались в несколько теорий истины (корреспондентская, когерентная, интуиционистская) [Логический анализ языка 1995]. В логике оператор истины рассматривается как применимый только к утверждениям, другие коммуникативные типы предложения выведены за пределы действия оператора истины. Вместо него предлагается оператор выполнимости, и в теории речевых актов применительно к иллокутивной силе – оператор искренности. Вместе они охватывают все дискурсивное пространство. Возвращаясь к делению жанров на нарративные и не-нарративные, отметим, что пропозициональный компонент их содержания находится в зоне оператора истинности, а интенциональный (модальный) компонент – в зоне операторов искренности и выполнимости. Кроме того, концепт истина соотносим с концептом-спутником ложь. Дело не только в их антонимичности. Для лживого дискурсивного акта требуется лжец. А вот истинность высказывания зависит от правдолюбца, который, однако, может заблуждаться, не осознавая ложности сообщаемой информации. В игру вступает вариативная интерпретация действительности [Баранов, Паршин 1986].

Структурно-семиотический аспект концепта истина дан в выявлении его смыслового поля и батареи семиотических средств, выраженных не только вербальным кодом (включающим десятки языковых выражений), но и другими средствами – образными, паралингвистическими и др. Функционально-прагматический аспект изучается путем выявления маркеров истинности и их роли в разнообразных жанрах.

Сознание индивида формируется в процессе его жизнедеятельности, начиная с рождения, и опирается как на личный, так и социальный опыт поколений. На первых этапах формирования индивидуальной когнитивной системы (ИКС) протекает в корреляции “мать – дитя”, а затем все более возрастает ее самостоятельность как функционирующей системы, но даже у вполне социализированного индивида самостоятельность его ИКС относительна, будучи обусловлена общественной практикой, протекающей в определенных нормативно-ценностных системах [Тульчинский 1985].

Когнитивная система индивида представляет собой непрерывно формирующуюся сложную систему концептов и образов, образующих ментальные структуры разной степени абстракции. Она включает информацию о мире, языке и познавательно-коммуникативной деятельности. Вся эта информация обладает определенными модальными оценками, включая эпистемические. Любая новая информация проходит через модальные “фильтры” ИКС, которая выступает и базой, и глобальным контекстом дискурсивной деятельности. Для понимания роли когнитивной системы важны также вопросы, которые в несколько другом освещении разрабатывалась С.А. Яновской [1972] в терминах введения и исключения абстракций.

Вопрос истинности знания решается в логико-философском плане как комплекс критериев обоснования: практическое и инструментально-методологическое; логический анализ и доказательство; социально-групповое, аксиологическое (ценностное), нормативное, эмоционально-личностное [Логико-методологические вопросы... 1985; Объективная истина... 1984; Свинцов 1984].

Для анализа дискурсивной деятельности существенно выделение многих критериев истины. Все они действуют комплексно, опираясь на “картину мира”, фиксированную в ИКС. В связи с тем, что жизнедеятельность индивида протекает в различных нормативно-ценностных системах, эффективность каждого из критериев истины попадает в определенную зависимость от этих систем.

В дискурсивной деятельности критерии истины выступают в двух видах: внутри– и внетекстового ее обоснования. Семантическое согласование и когерентность выступают как внутреннее формальное обоснование истинности информации текста. Оно присуще всем и каждому тексту, хотя технические способы его реализации, естественно, варьируются в разных текстах.

Внетекстовое обоснование истинности информации текста – это установление степени адекватности познавательного содержания текста действительности. Оно опирается на понятие возможных миров [Солодухин 1978], обозначаемых текстами, и их сопоставление с миром актуальным в ИКС субъектов общения. Ввиду сложности структуры большинства текстов каждый из них, как правило, описывает не один возможный мир, а пучок возможных миров, один из которых базовый, а другие достижимы из него. Иными словами, тексты обладают определенной эпистемической глубиной.

В связи с тем, что истина существует для познающего субъекта лишь в определенных формах, внутри– и внетекстовые обоснования истинности информации текста преломляются в видах достоверности. При этом конкретные тексты характеризуются в дискурсивной деятельности конкретными видами достоверности, а текстотипы и жанры – статусами достоверности.

В рамках концепции нормативно-ценностных систем мы выделяем четыре основных вида дискурсивной деятельности и, соответственно, – четыре основных прагматических типа текстов: межличностного общения, информационные, научные и тексты художественной литературы. Соответственно определяются их статусы достоверности исходя из прагматических черт текстотипов: субъективный, объективированный, объективный и статус “как-если-бы” достоверности [Баранов 1993].

Остановимся подробнее на художественной дискурсивной деятельности, в которой вопрос об адекватности художественного текста действительности стоит во всей его сложности и решается опосредованно через вымышленные художественно возможные миры, предметная область которых отстоит от актуального мира на определенную, часто значительную дистанцию – художественный текст по сути своей интенсионален. Даже если факт актуального мира включен в мир художественный, он получает определенное художественное переосмысление, так как становится частью когерентной системы вымысла. Вместе с тем, именно актуальный мир и достижимость актуального мира из мира художественного является основой состоятельности художественного творчества. В этой связи заслуживает внимания мнение известного писателя: “Плоская мысль, что писательство – легкое занятие, до сих пор колом стоит в мозгах многих людей. Большинство ссылается на свое исключительное пристрастие к правдивости, полагая, что писательство – это вранье. Они не подозревают, что факт, поданный литературно, с опусканием ненужных деталей и со сгущением некоторых черт, факт, освещенный слабым сиянием вымысла, вскрывает сущность вещей во сто крат ярче и доступнее, чем правдивый и до мелочей точный протокол” [Паустовский 1985: 44].

В коммуникативном плане художественная дискурсивная деятельность характеризуется, как правило, пространственно-временным разрывом субъектов общения, их ИКС-ем. Поэтому обоснование адекватности художественного отражения действительности опирается на все критерии обоснования истины. В связи с ориентированием (высоко)художественных текстов преимущественно на знания-переживания, особое значение приобретает группа социально-личностных критериев, прежде всего аксиологический и эмоционально-личностный.

Именно поэтому мы определяем статус текстов, принадлежащих художественному текстотипу (в различном жанровом воплощении) как сложное эпистемическое явление, поверхностный уровень которого характеризуется статусом “как-если-бы” достоверности, а более глубинные уровни служат раскрытию “сущности вещей” – “художественной правды”.

На речежанровом уровне каждый текстотип представлен огромным числом жанров, где статусы достоверности получают свою конкретизацию благодаря введению дополнительных факторов тематического, стилистического, интенционального (“волевого”) планов, как это и предполагает бахтинское определение речевого жанра.

В актуальном тексте реализуется конкретная истинность в рамках, предписанных статусами достоверности.

Мы полагаем, что изложенная теоретическая позиция может стать стимулом к тщательному изучению социокультурного концепта истина (и равных ему по роли и функциональному ареалу концептов, например, время, пространство) во всех семиотических проекциях. И наиболее важным формализмом первой ступени абстракции является речевой жанр как точка конвергенции всех компетенций личности – когнитивной, социальной, психологической, ситуативной, языковой (лексика, грамматика), риторической – в дискурсивной деятельности

ЛИТЕРАТУРА

Анисимова А.Т. Лингвистические проекции конфликта (дескриптивный аспект): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Краснодар, 2004.

Баранов А.Г. Функционально-прагматическая концепция текста. Ростов-на-Дону, 1993.

Баранов А.Г. Когнитивные формализмы текстовой деятельности // Вестник Пятигорского гос. лингвистического ун-та. № 2. Пятигорск, 1999.

Баранов А.Н., Паршин П.Б. Языковые механизмы вариативной интерпретации действительности как средство воздействия на сознание // Роль языка в средствах массовой коммуникации. М., 1986.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.,1979.

Горелов И.Н. Парадокс: максимальный эффект при минимальной рефлексии относительно постигаемого объекта // Рефлексивные процессы: метафизика, методология, практика. Саратов, 1996.

Дементьев В.В. Основы теории непрямой коммуникации: Автореф. дис. ... докт. филол. наук. Саратов, 2001.

Логико-методологические вопросы науки: практика, познание, истина. Рига, 1985.

Логический анализ языка: Истина и истинность в культуре и языке. М., 1995.

Объективная истина в науке: диалектика формирования и обоснования. Свердловск, 1984.

Паустовский К. Повести и рассказы. Л. 1985.

Свинцов В.И. К вопросу о соотношении понятий “истина” и “художественная правда”// Философские науки, 1984. № 4.

Слышкин Г.Г. Лингвокультурные концепты и метаконцепты: Автореф. дис. ... докт. филол. наук. Волгоград, 2004.

Снитко Т.Н. Предельные понятия в западной и восточной лингвокультурах: Автореф. дис. ... докт. филол. наук.. Краснодар, 1999.

Солодухин О.А. Два подхода к проблеме основания логических модальностей // Логика и онтология. М., 1978. С. 128-143.

Солохина А.С. Концепт “свобода” в английской и русской культурах: Автореф. дис. ... канд. филол. наук.. Волгоград, 2004.

Тульчинский Г.Л. В каком смысле возможна теория смысла (постановка вопроса) // Философские основания научной теории. Новосибирск, 1985.

Щербина Т.С. Пути пополнения синонимических рядов через перенос значения: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 1969.

Яновская С.А. Проблема введения и исключения абстракций более высоких (чем первый) порядков //Яновская С. А. Методологические проблемы науки. М., 1972.

Bartlett F. Remembering. Cambridge Univ. Press, 1932.

Beaugrande R. de. Text Linguistics in Discourse Studies // Handbook of discourse Analysis. Vol 1. London, etc. 1985.

Shank R., Kass A. Knowledge Representation in People and Machines // Meaning and Mental Representations. Bloomington, 1988.

А.В. Кравченко

Место концепта в соотношении

языка, сознания и мышления