Глава 8. Рационализм: геометрия ума

В главе 1 давалось обоснование строгой классификации, и затем оно несколько раз повторялось. Здесь это уместно сделать снова, поскольку термин «рационализм» стал настолько многозначным, что почти всякое возражение против его применения будет иметь убедительные основания. Например, привычно говорить о «Просвещении» восемнадцатого столетия как об «эпохе разума», и нет необходимости сообщать, что все его главные архитекторы посвятили себя разуму. Тем не менее большинство из них— Вольтер, Юм, Дидро, Д'Аламбер, Кондорсе — были эмпириками, по крайней

Часть 2. От философии к психологии 285

мере, согласно тому широкому определению эмпиризма, которое дано в предыдущей главе. Даже Руссо, столь страстный романтик и идеалист в общепринятом смысле этого термина, долго оставался эмпириком в отношении основных политических вопросов своего времени. Мы уже отмечали также, что эмпиризм Локка был все же способен охватить интуицию и возможность нравственных максим, надежность которых была столь же велика, как и у математических формулировок. Тем не менее имеются фундаментальные различия между Локком, Беркли, Юмом, Джеймсом Миллем и Джоном Стюартом Миллем, с одной стороны, и Декартом, Спинозой, Лейбницем и Кантом, с другой стороны; более того, эти различия вызвали появление множества различных «психологии». В данной главе мы сосредоточимся на двух наиболее значительных различиях, которые вызывают больше всего споров и которые долгое время играли наибольшую роль в образовании двух отдельных путей развития нарождающейся науки психологии. Первое — эпистемологическое и относится к вопросу о врожденных идеях. Второе — методологическое и затрагивает соотношение рационального и эмпирического способов исследования и объяснения. Естественно, что эпистемологический аспект фактически определяет выбор метода. Поскольку эти две темы — центральные, лучше всего начать с их обсуждения.

Врожденные идеи

Вспомним, что теория познания Платона была в корне нативи-стична. В нескольких диалогах он утверждает, что вечные истины заключены внутри наших душ еще до рождения и что научение, правильным образом понимаемое, есть разновидность воспоминания. В Тэетете Сократ быстро расправляется с сентенцией, которая удивительно напоминает Юма: «Человек есть мера всех вещей», отмечая при этом, что если бы достаточно было одних чувств, то бабуинов с собачьими мордами можно было бы считать философами. Главная часть платоновского наследия, доставшегося Аристотелю, который, впрочем, находился в стороне от теории идей, содержала этот скептицизм по поводу чувственных данных. Признавая, что чувства реагируют на изменения в материальном мире, Аристотель сделал также вывод о том, что они сыграли небольшую роль в деле поиска неизменных и всеобщих законов. Соответственно, именно

286 Интеллектуальная история психологии

метафизика должна была стать «первой философией», и именно такой иерархии бросил свой вызов Фрэнсис Бэкон.

Но давайте сохранять ясность относительно того, что стоит за этой иерархией. Аристотель в своих психологических трудах похож на «здравомыслящего реалиста», который не отличается от Томаса Рида. Он допускал принципиальную адекватность и полезность чувств во всем животном царстве, так как иначе выживание подверглось бы опасности. Природа, как не единожды говаривал Аристотель, ничего не делает, не преследуя некоторой цели. Чувства, перцептивные и моторные системы, процессы памяти и обучения — все это составляет то, что служит как временным, так и постоянным интересам индивидуального организма и вида в целом. Следовательно, чувства существенны как инструмент для собирания фактов, и при особых условиях они заслуживают доверия и предоставляют точные данные. Однако тот материал, который может дать опыт, как раз и есть то, что надо объяснить, это не есть само объяснение. Мы можем наблюдать, например, что животные, имеющие сердца, обладают также и почками, но ничто в наблюдении не объяснит, почему это так. Соответственно, научное знание, включающее как факты, так и объяснения этих фактов, должно основываться не на эмпирических, а на принципиально рациональных соображениях. В конечном итоге нечто нам понятно только тогда, когда мы можем привести основания, объясняющие, почему оно таково, каково оно есть. Именно здесь выступают на сцену «конечные причины», и более эмпирически настроенные теоретики вежливо (или не столь вежливо) удаляются!

В средневековый период, как мы отмечали, между наследниками каждой из этих точек зрения вновь возник спор, на этот раз в форме проблемы универсалий. Глаз может видеть некоторого единичного кота в одно время, однако разум «знает» об «универсальном коте». Такое знание предполагает наличие познавательной способности, не являющейся сенсорной и, следовательно, представляющей собой такую форму знания, которая не может быть дана в опыте. Этим знанием ум должен обладать до опыта для того, чтобы опыт чему-либо нас научил. Слова дана идо — центральные для проблемы врожденных идей. В главе 2 мы еще раз рассматривали возражения Аристотеля против строгого (платоновского) нати-