Философия (хрестоматия)

общего счастия; или хотя бы устремление к состоянию всеобщего «ничто» –

цель сама по себе есть уже некоторый смысл. Общее всем этим родам пред-

ставлений – предположение, что нечто должно быть достигнуто самим про-

цессом: – и вот наступает сознание, что становлением ничего не достигается,

ничего не обретается.… Следовательно, разочарование в кажущейся цели становления как причина нигилизма: разочарование по отношению к вполне определенной цели, или вообще сознание несостоятельности всех доныне существующих гипотез цели, обнимающих собой весь путь «развития» (– че-

ловек более не сотрудник, и менее всего средоточие всякого становления).

Нигилизм как психологическое состояние наступает, во-вторых, тогда,

когда во всем совершающемся и подо всем совершающимся предполагается некая целостность, даже организация: так что душа, жаждущая восхищения и благоговения, упивается общим представлением некоторой высшей формы власти и управления ( – если это душа логика, то достаточно уже абсолютной последовательности и реальной диалектики, чтобы примирить ее со всем...)

Какое-либо единство, какая-либо форма «монизма»: и как последствие этой веры – человек, чувствующий себя в тесной связи и глубокой зависимости от некоего бесконечно превышающего его целого, – как бы modus божества.… «Благо целого требует самопожертвования отдельного... «и вдруг – такого

«целого» нет! В сущности человек теряет веру в свою ценность, если через него не действует бесконечно ценное целое: иначе говоря, он создал такое целое, чтобы иметь возможность веровать в свою собственную ценность.

Нигилизм как психологическое состояние имеет еще третью и послед-

нюю форму. Если принять те два положения, что путем становления ничего не достигается и что подо всем становлением нет такого великого единства, в

котором индивид мог бы окончательно потонуть, как в стихии высшей цен-

ности, то единственным исходом остается возможность осудить весь этот мир становления как марево и измыслить в качестве истинного мира новый мир, потусторонний нашему. Но как только человек распознает, что этот но-

вый мир создан им только из психологических потребностей и что он на это

не имел решительно никакого права, возникает последняя форма нигилизма,

заключающая в себе неверие в метафизический мир, – запрещающая себе ве-

ру в истинный мир. С этой точки зрения реальность становления признается единственной реальностью и воспрещаются всякого рода окольные пути к скрытым мирам и ложным божествам – нос другой стороны этот мир, отри-

цать который уже более не хотят, становится невыносимым….

Коротко говоря: категории «цели», «единства», «бытия», посредством которых мы сообщили миру ценность, снова изъемлются нами – и мир ка-

жется обесцененным…. Какие преимущества представляла христианская мо-

ральная гипотеза?

1) Она придавала человеку абсолютную ценность, в противополож-

ность его малости и случайности в потоке становления и исчезновения; 2) Она служила адвокатом Бога, оставляя за миром, несмотря на стра-

дание и зло, характер совершенства, включая сюда и «свободу» – зло явля-

лось полным смысла;

3)Она полагала в человеке знание абсолютных ценностей и тем давала ему именно для важнейшего адекватное познание;

4)Она охраняла человека от презрения к себе, как к человеку, от вос-

стания с его стороны на жизнь, от отчаяния в познании: она была средством сохранения.

In summa: мораль была великим средством для противодействия прак-

тическому и теоретическому нигилизму.

Гибель христианства – от его морали (она неотделима); эта мораль об-

ращается против христианского Бога (чувство правдивости, высоко развитое христианством, начинает испытывать отвращение к фальши и изолганности всех христианских толкований мира и истории. Резкий поворот назад от «Бог есть истина» к фанатической вере «Все ложно». Буддизм дела …).

Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки

всех ценностей. / Ф. Ницше // М., 1994. С.

Существует большая лестница религиозной жестокости со многими ступенями; но три из них самые важные. Некогда жертвовали своему Богу людьми, быть может, именно такими, которых больше всего любили, – сюда относится принесение в жертву первенцев, имевшее место во всех религиях древних времен, а также жертва императора Тиберия в гроте Митры на ост-

рове Капри – этот ужаснейший из всех римских анахронизмов. Затем, в мо-

ральную эпоху человечества, жертвовали Богу сильнейшим из своих ин-

стинктов, своей «природой»; эта праздничная радость сверкает в жестоком взоре аскета, вдохновенного «противника естественного». Наконец, – чем ос-

талось еще жертвовать? Не должно ли было в конце концов пожертвовать всем утешительным, священным, целительным, всеми надеждами, всей верой в скрытую гармонию, в будущее блаженство и справедливость? Не должно ли было в конце концов пожертвовать самим Богом и, из жестокости к себе,

боготворить камень, глупость, тяжесть, судьбу, Ничто? Пожертвовать Богом за Ничто – эта парадоксальная мистерия последней жестокости сохранилась для подрастающего в настоящее время поколения: мы все уже знаем кое-что об этом. –

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. / Ф. Ницше. //

Соч. в 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 2. С. 283.

Открытие христианской морали есть событие, которому нет равного,

действительная катастрофа. Кто ее разъясняет, тот force majeure, рок, – он разбивает историю человечества на две части. Живут до него, живут после

него… Молния истины поразила здесь именно то, что до сих пор стояло вы-

ше всего; кто понимает, что здесь уничтожено, пусть посмотрит, есть ли у него вообще еще что-нибудь в руках. Все, что до сих пор называлось «истин-

ной», признано самой вредной, самой коварной, самой подземной формой лжи; святой предлог «улучшить» человечество признан хитростью, рассчи-

танной на то, чтобы высосать самое жизнь, сделать ее малокровной. Мораль как вампиризм… Кто открыл мораль, открыл тем самым негодность всех

ценностей, в которые верят и верили; он уже не видит ничего достойного по-

читания в наиболее почитаемых, даже объявленных святыми типах человека,

он видит в них самый роковой вид уродов, ибо они очаровывали… Понятие

«Бог» выдумано как противоположность понятию жизни – в нем все вредное,

отравляющее, клеветническое, вся смертельная вражда к жизни сведены в ужасающее единство! Понятие «по ту сторону», «истинный мир» выдуманы,

чтобы обесценить единственный мир, который существует, чтобы не оста-

вить никакой цели, никакого разума, никакой задачи для нашей земной ре-

альности? Понятия «душа», «дух» в конце концов даже «бессмертная душа» выдуманы, чтобы презирать тело, чтобы сделать его больным – «святым»,

чтобы всему, что в жизни заслуживает серьезного отношения, вопросам пи-

тания, жилища, духовной диеты, ухода за больными, чистоплотности, клима-

та, противопоставить ужасное легкомыслие! Вместо здоровья «спасение ду-

ши» – другими словами, folie circulaire, начиная с судорог покаяния до исте-

рии искупления! Понятие «греха» выдумано вместе с принадлежащими сюда орудием пытки, понятием «свободной воли», чтобы спутать инстинкт, чтобы недоверие к инстинктам сделать второю натурой! В понятии человека «бес-

корыстного», «самоотрекающегося» истинный признак decadence, податли-

вость всему вредному, неумение найти свою пользу, саморазрушение обра-

щены в признак ценности, в «долг», «святость», «божественность» в челове-

ке! Наконец, – и это самое ужасное, – в понятие доброго человека включено все слабое, больное, неудачное, страдающее из-за самого себя, все, что должно погибнуть, – нарушен закон отбора, сделан идеал из противоречия человеку гордому и удачному, утверждающему, уверенному в будущем и обеспечивающему это будущее – он называется отныне злым… И всему это-

му верили как морали! – Ecrasez l’infame!

Ницше Ф. Ecce Homo. Как становятся сами собою /

Ф. Ницше //Соч. в 2 т. М.: Мысль. 1996. Т. 2. С. 768–769.

Ни мораль, ни религия христианства ни в одной точке не соприкасают-

ся с действительностью. Сплошь воображаемые причины: «бог», «душа», «Я», «дух», «свобода воли» – а то и «несвобода». Сплошь воображаемые

следствия: «грех», «искупление», «благодать», «кара», «прощение грехов».

Общение между воображаемыми существами – «богом», «духами», «душа-

ми». Воображаемое естествознание – антропоцентрическое, с полным от-

сутствием понятия о естественных причинах. Воображаемая психология –

сплошное непонимание самого себя, недоразумения, истолкование приятного или неприятного самочувствия, например, состояний симпатического нерва,

на языке знаков религиозно-моральной идиосинкразии – «раскаяние», «угры-

зения совести», «дьявольское искушение», «близость Бога». Воображаемая

телеология: «царство Божие», «Страшный суд», «вечная жизнь»... Этот за-

конченный мир фикций отличается в худшую сторону от мира сновидений:

сновидение отражает действительность, а фикция ее фальсифицирует – обесценивает, отрицает. Когда придумали понятие «природы» – противо-

стоящей богу, «природное», «естественное» стало означать падшее и пороч-

ное, – весь воображаемый мир христианства коренится в ненависти к приро-

де (действительности), он выражает глубочайшую неудовлетворенность ре-

альным... И этим все объясняется. У кого есть причины облыжно самоуст-

раняться из действительности? У того, кто от нее страдает. Но страдает от действительности – действительность несчастная, потерпевшая крах... Пре-

обладание чувств неудовольствия над чувствами удовольствия – причина во-

ображаемой морали и религии; однако такое преобладание – формула deca-

dence'a...

Мое дело – психологический тип Искупителя. Он и мог бы содержаться в Евангелиях – вопреки Евангелиям, пусть даже в изуродованном и перегру-

женном посторонними чертами виде; так образ Франциска Ассизского со-

хранился в легендах вопреки легендам. Итак, не истина того, что он делал,

что говорил и как умер, а вопрос: можем ли мы вообще представить себе его тип, содержит ли его «предание»?.. Известные мне опыты вычитывания из Евангелий самой настоящей истории «души» доказывают, на мой взгляд, от-

евангельское поведение; оно-то и есть «Бог»... Вот чему положило конец Евангелие – иудаизму с его понятиями «греха», «прощения грехов», «веры», «спасения верой»: «радостная весть» означала отрицание всего церковного

учения иудаизма.

Единственная психологическая реальность «искупления» – это глубо-

чайшее инстинктивное понимание того, как надо жить, чтобы ощущать се-

бя живущим «на небесах», в «вечности», – тогда как при любом ином пове-

дении отнюдь не пребываешь «на небесах»... Не новая вера, а новый путь

жизни...

Если я хоть что-то смыслю в этом человеке, в нем, думавшем символа-

ми, так это вот что: как реальность, как «истину» он воспринимал лишь ре-

альность внутреннего, а все прочее, природное, временное, пространствен-

ное, историческое, понимал лишь как знак, как материал своих притч. «Сын Человеческий» – не конкретная историческая личность, не что-то отдельное и уникальное, а извечный факт, психологический символ, свободный от свя-

зи с понятием времени. То же, причем в самом высоком смысле, верно ска-

зать и о Боге, как типично символистски представлял себе его этот человек, и

о «Царстве Божьем», «Царстве Небесном», о «сынах Божьих». Нет ничего менее христианского, чем церковные огрубления – личный Бог, «Царство Бо-

жие», которое грядет, «царство небесное» по ту сторону, «Сын Божий» в

качестве второй ипостаси Троицы. Все это – простите за выражение — кула-

ком в глаз Евангелия, – да в какой глаз! Все это – всемирно-историческое ци-

ническое глумление над символом... И ведь очевидно, к чему относятся эти знаки – «отец», «сын», – очевидно, но не для всякого ока, это я признаю: сло-

во «сын» подразумевает приобщение к совокупному чувству преображения всего на свете (блаженство), а слово «отец» – само это чувство, чувство веч-

ности и завершенности всего... Стыдно припоминать, во что обратила цер-

ковь такую символику – не выставлена ли у порога христианской «веры» ис-

тория Амфитриона? А еще догмат о «непорочном зачатии»?.. Да ведь им

опорочено зачатие...

«Царство Небесное» – это состояние сердца, а отнюдь не то, что нахо-

дится «над землею» и грядет «после смерти». Понятие о естественной смерти вообще отсутствует в Евангелии: смерть – не мост, не переход, совсем нет смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру, от которого только та польза, что в нем можно черпать знаки. И «смертный час» – тоже

не христианское понятие: для проповедующего «радостную весть» нет «ча-

са», нет времени, нет и физической жизни с ее кризисами... «Царство Божие» не ждут – для него нет ни вчерашнего, ни послезавтрашнего дня, и через ты-

сячу лет оно не грядет – это только опыт сердца: оно повсюду, оно нигде...

«Радостный вестник» умер, как жил, как учил, – не ради «искупления людей», а для того чтобы показать, как надо жить. Практическое поведение

– вот что завещал он человечеству: свое поведение перед судьями, перед солдатами, перед обвинителями, перед всевозможной клеветой и издева-

тельствами, – свое поведение на кресте. Он ничему не противится, не за-

щищает своих прав, не делает и шага ради того, чтобы предотвратить самое страшное, – более того, он еще торопит весь этот ужас... И он молит, он страдает и любит вместе с теми и в тех, кто чинит ему зло... Не противиться,

не гневаться, не призывать к ответу... И злу не противиться – любить его...

Перенося центр тяжести жизни в «мир иной» – в Ничто, отнимают у нее центр тяжести вообще. Великая ложь личного бессмертия разрушает ра-

зум, уничтожает естественность инстинкта – все, что есть в инстинкте благо-

детельного, все, что способствует в нем жизни и обеспечивает будущее, все это отныне возбуждает подозрение. Жить так, чтобы не было в жизни смыс-

ла, – вот что становится теперь смыслом жизни... Для чего здравый смысл,

для чего чувство благодарности к отечеству и предкам, зачем трудиться вме-

сте с другими, доверять им, споспешествовать общему благу, заботиться о нем?.. Сколько «соблазнов», отвлекающих от правого пути... а необходимо одно... Чтобы каждый, будучи «бессмертной душой», равнялся всем прочим,

чтобы в собрании всех живых существ «спасение» каждого отдельного чело-

века могло претендовать на непреходящую значимость и ничтожный ханжа и