Философия (хрестоматия)

шающая проблема звучит так: каким образом мы сможем обуздать и как мы научимся управлять этими невероятно гигантскими атомными энергиями так,

чтобы гарантировать человечеству, что эти громадные энергии внезапно – даже в случае отсутствия военных действий – в каком-нибудь месте не вы-

рвутся, «не удерут» и не уничтожат все?

Если обуздание атомной энергии будет успешным, – а оно будет ус-

пешным! – то в развитии технического мира начнется совершенно новая эра.

То, что нам сейчас известно как техника фильмов и телевидения, транспорта,

особенно воздушного, средств информации, медицинская и пищевая про-

мышленность, является, вероятно, лишь жалким началом. Грядущие перево-

роты трудно предвидеть. Между тем технический прогресс будет идти впе-

ред все быстрее и быстрее и его ничем нельзя остановить. Во всех сферах своего бытия человек будет окружен все более плотно силами техники. Эти силы, которые повсюду ежеминутно требуют к себе человека, привязывают его к себе, тянут его за собой, осаждают его и навязываются ему под видом тех или иных технических приспособлений, – эти силы давно уже переросли нашу волю и способность принимать решения, ибо не человек сотворил их.

Но к новому миру техники принадлежит также и то, что его достиже-

ния самым быстрым образом становятся всем известны и привлекают всеоб-

щий интерес. Так сегодня все могут прочитать то, что говорится в этой речи о технике в любом умело издаваемом иллюстрированном журнале, или ус-

лышать эту речь по радио. Но одно дело услышать или прочитать, т.е. просто узнать что-то, другое дело – осознать, т.е. осмыслить то, что мы услышали или прочитали.

Этим летом в очередной раз состоялась международная встреча лау-

реатов Нобелевской премии 1955 года в Линдау. Американский химик Стэн-

ли сказал на ней следующее: «Близок час, когда жизнь окажется в руках хи-

мика, который сможет синтезировать, расщеплять и изменять по своему же-

ланию субстанции жизни». Мы приняли к сведению это утверждение, мы даже восхищаемся дерзостью научного поиска, при этом не думая. Мы не ос-

танавливаемся, чтобы подумать, что здесь с помощью технических средств готовится наступление на жизнь и сущность человека, с которым не сравнит-

ся даже взрыв водородной бомбы. Так как даже если водородная бомба и не

взорвется и жизнь людей на земле сохранится, все равно зловещее изменение мира неизбежно надвигается вместе с атомным веком.

Страшно на самом деле не то, что мир становится полностью технизи-

рованным. Гораздо более жутким является то, что человек не подготовлен к этому изменению мира, что мы еще не способны встретить осмысляюще мысля то, что в сущности лишь начинается в этом веке атома.

Затормозить исторический ход атомного века или же направить его не может ни один человек, ни одна группа людей, ни одна комиссия выдающих-

ся государственных деятелей, ученых и инженеров, ни одна конференция ве-

дущих деятелей промышленности и торговли. Ни одна человеческая органи-

зация не способна подчинить себе этот процесс.

Так будет ли человек, отдан во власть неудержимых сил техники, не-

измеримо превосходящих его силы, растерянным и беззащитным? Это и про-

изойдет, если человек окончательно откажется от того, чтобы решительно противопоставить калькуляции осмысляющее мышление. Но лишь только осмысляющее мышление пробуждается, оно должно работать непрерывно,

по любому, самому незначительному поводу – так же и здесь, и сейчас, на этом памятном собрании, поскольку оно дает нам возможность осмыслить то, что находится под особой угрозой в атомный век, а именно: укоренен-

ность произведений человека.

Поэтому мы задаем такой вопрос: сможет ли человек с утратой старой укорененности обрести новую почву для коренения и стояния, такую почву и основу, на которой будут по-новому процветать сущность человека и все его труды даже в атомный век?

Что же станет основой и почвой для будущего коренения? Возможно,

то, что мы ищем, очень близко, так близко, что мы его просто проглядели.

Ведь путь к тому, что близко, для нас, людей, всегда самый дальний и потому

самый трудный. Это путь размышления. Осмысляющее мышление требует от нас не цепляться односторонне за какое-то одно представление, сойти с при-

вычной мысленной колеи, по которой мы мчимся все дальше и дальше. Ос-

мысляющее мышление требует от нас, чтобы мы занялись тем, что, на пер-

вый взгляд, вовсе не имеет к нему отношения.

Давайте испытаем осмысляющее мышление. Приспособления, аппара-

ты и машины технического мира необходимы нам всем – для одних в боль-

шей, для других – в меньшей мере. Было бы безрассудно вслепую нападать на мир техники. Было бы близоруко проклинать его как орудие дьявола. Мы зависим от технических приспособлений, они даже подвигают нас на новые успехи. Но внезапно, и не осознавая этого, мы оказываемся настолько крепко связанными ими, что попадаем к ним в рабство.

Но мы можем и другое. Мы можем пользоваться техническими средст-

вами, оставаясь при этом свободными от них, так что мы сможем отказаться от них в любой момент. Мы можем использовать эти приспособления так,

как их и нужно использовать, но при этом оставить их в покое как то, что на самом деле не имеет отношения к нашей сущности. Мы можем сказать «да» неизбежному использованию технических средств и одновременно сказать

«нет», поскольку мы запретим им затребовать нас и таким образом извра-

щать, сбивать с толку и опустошать нашу сущность.

Но если мы скажем так одновременно «да» и «нет» техническим при-

способлениям, то разве не станет наше отношение к миру техники двусмыс-

ленным и неопределенным? Напротив. Наше отношение к миру техники бу-

дет чудесно простым и спокойным. Мы впустим технические приспособле-

ния в нашу повседневную жизнь и в то же время оставим их снаружи, т.е. ос-

тавим их как вещи, которые не абсолютны, но зависят от чего-то высшего. Я

бы назвал это отношение одновременно «да» и «нет» миру техники старым словом – «отрешенность от вещей».

Это отношение позволяет увидеть вещи не только технически, оно даст нам прозреть то, что производство и использование машин требует от нас

другого отношения к вещам, которое не бессмысленно. Например, мы пой-

мем, что земледелие и сельское хозяйство превратились в механизированную пищевую промышленность, что и здесь, как и в других областях происходит глубочайшее изменение в отношении человека к природе и к миру перед ним. Но смысл того, что правит этим изменением, по-прежнему темен.

Итак, во всех технических процессах господствует смысл, который располагает всеми человеческими поступками и поведением, и не человек выдумал или создал этот смысл. Мы не понимаем значения зловещего усиле-

ния власти атомной техники. Смысл мира техники скрыт от нас. Но давайте же специально обратимся и будем обращены к тому, что этот сокрытый смысл повсюду нас затрагивает в мире техники, тогда мы окажемся внутри области, которая и прячется от нас, и, прячась, выходит к нам. А то, что по-

казывается и в то же время уклоняется – разве не это мы называем тайной? Я

называю поведение, благодаря которому мы открываемся для смысла, пота-

енного в мире техники, открытостью для тайны.

Отрешенность от вещей и открытость для тайны взаимно принадлеж-

ны. Они предоставят нам возможность обитать в мире совершенно иначе.

Они обещают нам новую основу и почву для коренения, на которой мы смо-

жем стоять и выстоять в мире техники, уже не опасаясь его.

Отрешенность от вещей и открытость тайне дадут нам увидеть новую почву, которая однажды, быть может, даже возвернет в ином обличье ста-

рую, сейчас так быстро исчезающую.

Правда, пока (и мы не знаем, как долго это будет продолжаться) чело-

век на этой земле находится в опасном положении. Почему? Потому лишь,

что внезапно разразится третья мировая война, которая приведет к полному уничтожению человечества и разрушению земли? Нет. Наступающий атом-

ный век грозит нам еще большей опасностью, как раз в том случае, если опасность третьей мировой войны будет устранена. Странное утверждение,

не так ли? Разумеется, странное, но только до тех пор, пока мы не мыслим.

В каком смысле верно это утверждение? А в том, что подкатывающая техническая революция атомного века сможет захватить, околдовать, осле-

пить и обмануть человека так, что однажды вычисляющее мышление оста-

нется единственным действительным и практикуемым способом мышления.

Тогда какая же великая опасность надвигается тогда на нас? Равноду-

шие к размышлению и полная бездумность, полная бездумность, которая может идти рука об руку с величайшим хитроумием вычисляющего планиро-

вания и изобретательства. А что же тогда? Тогда человек отречется и отбро-

сит свою глубочайшую сущность, именно то, что он есть размышляющее существо. Итак, дело в том, чтобы спасти эту сущность человека. Итак, дело в том, чтобы поддерживать размышление.

Однако отрешенность от вещей и открытость для тайны никогда не придут к нам сами по себе. Они не выпадут на нашу долю случайно. Они уродятся лишь из неустанного и решительного мышления.

Возможно, сегодняшнее памятное собрание подвигнет нас на это мыш-

ление. И если мы откликнемся на этот призыв, то мы будем думать о Конра-

дине Крейцере, размышляя об истоках его творчества, о его корнях, которые питала силами его родина. И это именно мы мыслим, когда мы осознаем себя здесь и сейчас людьми, призванными найти и подготовить путь в атомный век, через него и из него.

Если отрешенность от вещей и открытость для тайны пробудятся в нас,

то мы выйдем в путь, который ведет нас к новой почве для коренения и стоя-

ния. На этой почве творчество может пустить новые корни и принести плоды на века. Так в другой век и несколько по-другому сбываются вновь слова Ио-

ганна Петера Гебела:

«Мы растения, которые – хотим ли мы осознать это или нет – должны корениться в земле, чтобы, поднявшись, цвести в эфире и приносить плоды».

Хайдеггер М. Отрешенность./М. Хайдеггер//Разговор на проселочной дороге. Из-

бранные статьи позднего периода творчества. – М.: Высшая школа, 1991. С. 103-110.

Задание:

тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной рус-

ской философии. В прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творе-

ниях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специ-

фически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубеж-

денный и сведущий судья назовет эти решения не просто «литературными» или «художественными», но философскими и гениальными.

Если рассматривать всю историю новой европейской философии в ее основных направлениях, отвлекаясь при этом от менее характерных путей ее развития (в этой связи Декарт и Кант несравнимо более характерны для но-

вой философии, нежели, например, Бѐме и Баадер), то можно выделить три следующих характерных тенденции: рационализм, меонизм, имперсонализм.

Ко времени возникновения новой философии разум, ratio, выдвинулся в качестве основного принципа всего миропонимания. В постоянной борьбе с мистицизмом средневековья новая философия оторвалась от темных, хаоти-

ческих основ разума и сознания, от иррациональной, творческой, космиче-

ской питающей почвы. В борьбе с тем же мистицизмом оторвалась она и от неба, от сверкающих вершин разума, которые высились в благословенной и умиротворенной небесной голубизне. Безвозвратно прошли времена поэтов-

философов Платона и Данте. Вместо живой гармонии цельного неразделен-

ного логоса и музыкального народного мифа в новой философии сформиро-

валось понимание поэзии как чистого вымысла и развлекательности, пони-

мание природы как нерелигиозного, механического целого. А где религия еще не утратила своего значения, там ее постарались рационализировать. […]

Это был рационализм. Он характерен почти для всей новой философии, не только для французского рационализма, но и для английского эмпиризма,

поскольку здесь результаты опыта обрабатываются тем же ratio, который в картезианстве был направлен на врожденные качества. Также характерен ра-

ционализм и для пантеизма Спинозы, панлогизма Гегеля, для Канта и нео-

кантианства, для всех многообразных форм позитивизма конца XIX века.

Вторая основная тенденция новой западноевропейской философии яв-

ляется необходимым следствием первой. Если разум лежит в основании все-

го, то ясно, что все, не укладывающееся в границы и схемы этого разума, от-

брасывается как обуза и рассматривается только как чистый вымысел, субъ-

ективное человеческое построение. Таким образом, весь мир становится без-

душным и механическим, он превращается в субъективную деятельность души. Все роковые последствия рационализма можно выразить одним сло-

вом: меонизм (от греческого me-on, не-сущее), вера в ничто.

Третья тенденция также является необходимым следствием первой. Бо-

гатство индивидуальной, живой личности непостижимо для рационализма,

он сознательно отказывается от этого богатства. Он мыслит категориями ра-

зума, причем, в сущности, вещественными категориями. Именно эта «веще-

ственность» со всем присущим ей механизмом и формализмом занимает гос-

подствующее положение во всех учениях новой философии, даже в учении о личности, которая превращается в простой пучок восприятий. Этот имперсо-

нализм – также одна из основных тенденций новой философии.

Основание западноевропейской философии – ratio. Русская философ-

ская мысль, развивавшаяся на основе греко-православных представлений, в

свою очередь во многом заимствованных у античности, кладет в основание всего Логос. Ratio есть человеческое свойство и особенность; Логос метафи-

зичен и божествен.

Если мы захотим, подводя итог сказанному, как можно короче охарак-

теризовать внешнюю и внутреннюю сущность самобытной русской филосо-

фии, то можно это сделать следующей фразой. Русская самобытная филосо-

фия представляет собой непрекращающуюся борьбу между западноевропей-

ским абстрактным ratio и восточно-христианским, конкретным, богочелове-

ческим Логосом и является беспрестанным, постоянно поднимающимся на

новую ступень постижением иррациональных и тайных глубин космоса кон-

кретным и живым разумом.

Лосев А.Ф. Русская философия/ А.Ф Лосев // Введенский А.И., Лосев А.Ф.,

Радлов Э.Л., Шпет Г.Г.: Очерки истории русской философии.

Свердловск: изд-во УрГУ. 1991. С 70-73.

СУДЬБЫ РОССИИ.

(славянофилы и западники)

Чаадаев П.Я. (1794-1856)

Одна из самых прискорбных особенностей нашей своеобразной циви-

лизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах и даже у народов, гораздо более нас отсталых. Дело в том,

что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежали ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Вос-

току, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне време-

ни, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось.

Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человече-

ского духа, приведшие его во всем остальном мире к его современному со-

стоянию, на нас не оказали никакого действия. Впрочем, то, что издавна со-

ставляет самую суть общества и жизни, для нас еще только теория и умозре-

ние. …Дело пока еще не идет ни о нравственных принципах, ни о философ-

ских положениях, а просто о благоустройстве жизни…,которые придают уют уму и душе, непринужденность, размеренное движение.

Взгляните вокруг. Разве что-нибудь стоит прочно? Можно сказать, что весь мир в движении. Ни у кого нет определенной сферы деятельности, нет хороших привычек, ни для чего нет правил, нет даже и домашнего очага, ни-

чего такого, что привязывает, что пробуждает ваши симпатии, вашу любовь;

ничего устойчивого, ничего постоянного; все течет, все исчезает, не оставляя следов ни во вне, ни в вас. В домах наших мы как будто определены на по-

стой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочев-

ников, мы хуже кочевников…,ибо те более привязаны к своим пустыням,

нежели мы к нашим городам. И не подумайте, что это пустяки. Бедные наши души!

У всех народов есть периоды бурных волнений, страстного беспокой-

ства, деятельности без обдуманных намерений. Люди в такое время скитают-

ся по свету и дух их блуждает. Это пора великих побуждений, великих свер-

шений, великих страстей у народов. Они тогда неистовствуют без ясного по-

вода, но не без пользы для грядущих поколений. Все общества прошли через такие периоды, когда вырабатываются самые яркие воспоминания, свои чу-

деса, своя поэзия, свои самые сильные и плодотворные идеи. В этом и состо-

ят необходимые общественные устои. Без этого они не сохранили бы в своей памяти ничего, что можно было бы полюбить, к чему пристраститься, они были бы привязаны лишь к праху земли своей. Эта увлекательная эпоха в ис-

тории народов, это их юность; это время, когда всего сильнее развиваются их дарования, и память о нем составляет отраду и поучение их зрелого возраста.

Мы, напротив, не имели ничего подобного. Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное,

дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печаль-

ная история нашей юности.

Первые наши годы, протекшие в неподвижной дикости, не оставили никакого следа в нашем уме и нет в нас ничего лично нам присущего, на что могла бы опереться наша мысль; выделенные по странной воле судьбы из всеобщего движения человечества, не восприняли мы и традиционных идей человеческого рода. А между тем именно на них основана жизнь народов;

именно из этих идей вытекает их будущее и происходит их нравственное развитие. Если мы хотим подобно другим цивилизованным народам иметь свое лицо, необходимо как-то вновь повторить у себя все воспитание челове-

ческого рода. Для этого мы имеем историю народов и перед нами итоги дви-

жения веков. Без сомнения, эта задача трудна…, прежде всего надо понять в чем дело, в чем заключается это воспитание человеческого рода и каково за-