Философия (хрестоматия)

конечному мира, уверится вследствие своей независимости в своей беско-

нечности как в подлинном самобытии, то в этом проявится новый модус его конечности. Эта конечность в качестве экзистенции означает: человек и в ка-

честве самого себя изначально не может быть обязан самому себе. Подобно тому как он обретает свое наличное бытие в мире не по своей воле, он и в ка-

честве самого себя подарен себе трансценденцией. Он должен быть постоян-

но вновь дарован себе, чтобы не утратить себя. Если человек внутренне ут-

верждается в своей судьбе, если он непоколебим даже в смерти, то всего это-

го достигает не только своими силами. Но то, что ему помогает, – иного рода,

чем всякая помощь в мире. Трансцендентная помощь открывает себя ему только в том, что он может быть самим собой. Тем, что он зависит от самого себя, он обязан непостижимой, ощутимой только в его свободе поддержке трансценденции.

Человек как предмет исследования и человек как свобода познаются нами из радикально отличающихся друг от друга источников. Первый стано-

вится содержанием знания, второй – основной чертой нашей веры. Но если делается попытка превратить свободу, в свою очередь, в содержание знания и предмет исследования, то сразу же возникает особая форма суеверия:

Вера обнаруживается на пути такой свободы, которая не есть абсолют-

ная, пустая свобода, но познает себя как возможность того, что ее может не быть и что она может быть подарена. Только посредством свободы я станов-

люсь уверенным в трансценденции. Посредством свободы я хотя и достигаю точки независимости от всего мира, но именно благодаря сознанию ради-

кальной связанности с трансценденцией. Ибо я не существую посредством самого себя.

Напротив, суеверие возникает на пути, который идет через объект, че-

рез нечто как содержание веры, а потому и через мнимое знание о свободе.

Так, современной формой суеверия является, например, психоанализ как ми-

ровоззрение и ложная медицина, которая превращает свободу человека в

мнимый предмет исследования.

То, как я сознаю себя в качестве человека, есть одновременно и созна-

ние трансценденции – есть или ограничение, или возвышение; есть суеверие в сфере предметного (и поэтому связанное с научной ошибкой) или вера в осознании объемлющего (и поэтому связанная с наполняющим незнанием).

Конечность как знак тварности присуща человеку так же, как всему на-

личному бытию, которое он видит вокруг, так же, как животным. Однако его человеческая конечность неспособна к той замкнутости, которой достигает наличное бытие животного.

Каждое животное обладает своей собственной, пригодной для него формой, имеет в своей ограниченности и свое завершение в постоянно по-

вторяющемся круговороте живого. Оно отдано во власть все уничтожающего и все создающего процесса. Лишь конечность человека не завершаема. Толь-

ко человека его конечность вводит в историю, в которой он хочет стать тем,

чем он может быть. Незамкнутость – знак его свободы.

И эта незавершимость с ее следствием – безграничными поисками и попытками (вместо спокойно связанной, бессознательной жизни в повто-

ряющихся круговоротах) – неотделима от знания человека о ней. Из всего живого только человек знает о своей конечности. В качестве незавершимости его конечность становится для него большим, чем то, что открывается в про-

стом познании конечного. В человеке заключена потерянность, из которой для него вырастает задача и возможность. Он обнаруживает, что находится в отчаянном положении, но так, что этим ему предъявляется настойчивое тре-

бование возвыситься посредством свободы. Этим объясняется, что описания человека отличаются поразительной противоречивостью, что в нем видят то самое ничтожное, то самое великое существо.

Утверждение «человек конечен и незавершаем» двойственно по своему характеру. В нем есть познавательное содержание, оно происходит из дока-

зуемого знания о конечном. Но в своей всеобщности оно указывает на со-

держание веры, в котором возникает свобода человека. Основное понимание

его сущности, выходя за пределы всякой познаваемости, сводит воедино его незавершимость и его беспредельную возможность, его скованность и про-

рывающуюся через нее свободу.

Сознавая свою свободу, человек хочет стать тем, чем он может и дол-

жен быть. Он рисует идеал своей сущности. Подобно тому, как познание в ошибочном завершении превращает человека как предмет исследования в образ, его свобода фиксирует абсолютный идеал своего развития. Человек хочет освободиться от беспомощности в вопросах, от путаницы и войти в сферу всеобщего, которому он может подражать в своих конкретных формах.

Существует множество образов людей, считающихся идеалом, кото-

рым мы хотели бы уподобиться. В историческом воздействии подобных идеалов, в реальности общественных типов, сомнения быть не может. Идеал может быть поднят до неопределенной высоты, до «величия» человека, кото-

рое есть как бы нечто большее, чем человеческое в человеке, – сверхчеловек или нечеловек.

Для нашего философского сознания решающим является убеждение в неистинности и невозможности таких путей. В наиболее чистом виде это вы-

разил Кант: «Но попытки осуществить идеал на примере, т.е. в явлении, ска-

жем, [изобразить] мудреца в романе... нелепы и мало назидательны, так как естественные границы, постоянно нарушающие совершенство в идее, исклю-

чают возможность какой бы то ни было иллюзии в такого рода попытках и тем самым делают даже подозрительным и подобным простому вымыслу то добро, которое содержится в идее».

Для нас исчезает человек тогда, когда в расовой теории, психоанализе,

марксизме он объявляется понятым или доступным пониманию в целом как предмет исследования, также теряется для нас и задача человеческого бытия в представлениях об идеале человека.

Нечто совершенно иное, чем идеал, – идея. Идеала человека не сущест-

вует, но существует идея человека. Идеал рушится, идея ведет вперед. Идеа-

лы могут быть как бы схемами идей, путевыми знаками. Такова истина на-

ших великих философских образов – образ благородного человека в Китае,

мудреца у стоиков. Они побуждают к развитию, но не дают завершения.

Нечто другое и ориентация на исторически определенного, почитаемо-

го и любимого человека. Мы задаем вопрос: что бы он сказал в этом случае,

как бы вел себя? И вступаем с ним в живую дискуссию, не рассматривая его при этом как абсолютное средоточие истины, как безусловно достойный подражания образец. Ибо каждый человек есть человек и поэтому пребывает в конечности, в незавершенности, а также в заблуждении.

Всякий идеал человека невозможен, потому что человек не может быть завершен. Совершенного человека быть не может. А это ведет к существен-

ным философским выводам:

1) Подлинная ценность человека заключается не в роде или типе, к ко-

торому он приближается, а в исторически единичном человеке, который не может быть заменен и замещен. Ценность каждого отдельного человека только тогда будет неприкосновенной, когда конкретных людей перестанут рассматривать как взаимозаменяемый материал для формирования по всеоб-

щей мерке. Социальный и профессиональный тип, к которому мы приближа-

емся, мы принимаем только как нашу роль в мире.

2) Идея равенства всех людей совершенно очевидно неверна, посколь-

ку речь идет о характере и способности людей в качестве доступных психо-

логическому исследованию существ, но она неверна и как реальность обще-

ственного порядка, в котором в лучшем случае могут быть равные шансы и равное право перед законом.

Сущностное равенство всех людей находится исключительно на той глубине, на которой каждому, исходя из свободы, открыт через нравствен-

ную жизнь путь к Богу. Это равенство ценности, которая не может быть ус-

тановлена и объективирована человеческим знанием, ценности единичного как вечной души. Это – равенство притязания и вечного приговора, который

как бы предрекает человеку место на небе или в аду. Это равенство означает:

уважение к каждому человеку, которое не дозволяет рассматривать человека как только средство, а требует отношения к нему как к самоцели.

Опасность для человека заключается в самоуверенности, будто он уже есть то, чем он мог бы быть. Тогда вера, исходя из которой он находит путь для реализации своей возможности, становится обладанием, завершающим его путь, будь то из высокомерия моральной самоудовлетворенности или из гордости, основанной на врожденных качествах. От стоического требования

– жить так, чтобы человек сам себе нравился, до согласия с собой, которое Кант приписывает нравственно поступающему человеку, господствовало удовлетворенное самодовольство, в котором апостол Павел, Августин, да и сам Кант видели проявление характера в корне испорченного человека.

Существенно, чтобы человек и в качестве экзистенции видел в своей свободе дар трансценденции. Тогда свобода человеческого бытия становится ядром всех его возможностей при руководстве им трансценденцией, Единым,

благодаря чему он достигает своего собственного единства.

Это руководство коренным образом отличается от любого другого ру-

ководства в мире, так как оно не становится объективно однозначным; оно совпадает с полным освобождением человека, ибо осуществляется оно толь-

ко свободой собственного убеждения. Глас Божий звучит в том, что для еди-

ничного человека, открытого традиции и окружающему миру, возникает как собственное убеждение. Глас Божий слышен в свободе самоубеждения, у не-

го нет другого органа, чтобы сообщить о себе человеку. Там, где человек принимает решение, исходя из своей внутренней глубины, он полагает, что послушен Богу, хотя и не обладает объективной гарантией в знании того, что угодно Богу.

Руководство совершается через суждение человека о его собственной деятельности. Такое суждение останавливает и побуждает к действию, кор-

ректирует и утверждает. Но в действительности человек никогда не может в целом и окончательно опираться в суждении о себе только на самого себя.

Ему необходимы суждения других людей, чтобы обрести в коммуникации ясность. Однако и суждение значимых для него людей не является в конеч-

ном итоге решающим, хотя оно и единственное, что доступно ему в реально-

сти. Решающим было бы суждение Бога.

Следовательно, истина суждения во времени достигается в конечном итоге только посредством самоубеждения, и в том случае, если требование общезначимо, и тогда, когда оно исторически обусловлено.

Серьезность послушания постигаемому в свободе всеобщему этиче-

скому велению – десяти заповедям – связана со слушанием трансценденции именно в этой свободе.

Однако, поскольку действия человека не могут быть достаточно полно выведены из общего, руководство Бога более непосредственно слышно в ис-

токах исторически конкретного требования, чем во всеобщем. Но это слуша-

ние вызывает еще сомнение в своей достоверности. В нем заключен риск ошибок. Ибо содержание еще остается многозначным; свобода, которая за-

ключалась бы в ясном и однозначном знании необходимого, никогда не бы-

вает полной. Риск – действительно ли это я сам, в самом ли деле я услышал сказанное из истоков – никогда не исчезает.

Это осознание риска остается во времени условием растущей свободы.

Оно исключает непоколебимость уверенности, запрещает обобщение как требование ко всем и препятствует фанатизму. Даже при уверенности в сво-

ем решении, поскольку оно являет себя в мире, должна оставаться некоторая неустойчивость. Самоуверенность запрещена. Высокомерная убежденность в абсолютно истинном уничтожает истину в мире. В уверенности неизбежна скромность в постановке постоянного вопроса. Ибо в дальнейшем все может оказаться иным. И при чистой, но всегда недостаточно чистой совести может вкрасться заблуждение.

Лишь оглядываясь, можно ощутить удивление по поводу непостижи-

мого руководства. Но и тогда в нем никогда нельзя быть уверенным и истин-

ное руководство Бога не становится обладанием.

С точки зрения психологии, глас Божий может быть выражен во вре-

мени только как суждение человека о себе. В этом суждении, которое при подлинном стремлении, в напряженности возможностей и широте горизонта может внезапно появиться как несомненное, человек обнаруживает, хотя не окончательно и всегда двойственно, божественное суждение. Но услышано оно может быть лишь в моменты возвышенного состояния. Исходя из них и в направленности к ним мы живем.

Путь мыслящего человека – это жизнь в философствовании. Поэтому философствование присуще человеку как таковому. Человек – единственное существо в мире, которому в его наличном бытии открывается бытие. Он не может выразить себя в наличном бытии как таковом, не может удовлетво-

риться наслаждением наличным бытием. Он прорывает всю как будто завер-

шенную в мире действительность наличного бытия. Он действительно знает себя как человека только тогда, когда, будучи открыт для бытия в целом, жи-

вет внутри мира в присутствии трансценденции. Принимая свое наличное бытие, он все же настойчиво стремится к бытию. Ибо он не может понять се-

бя в мире просто как результат мирового процесса. Поэтому он преступает пределы своего наличного бытия и мира, достигая их основ, стремясь туда,

где он становится уверенным в своих истоках, как бы соучаствуя в творении.

Он не защищен в истоках и не достигает цели. Он ищет в своей жизни вечное между истоками и целью.

Неверие приводит человека к тому, что он теряет силы, пребывая в ка-

ких-либо условиях жизни среди других, к подчинению познаваемой необхо-

димости и неизбежности, к пессимизму, вызванному приближением конца,

слабеющим сознанием. Человек задыхается в мнимом качественно опреде-

ленном бытии.

Философская вера есть вера человека в свои возможности, в ней дышит его свобода.

К. Ясперс. Третья Лекция. Человек / Ясперс К. / Философская вера. //

Смысл и назначение истории. М.: Республика. 1994. С. 442-455.

Задание:

Мартин Бубер (1878-1965)

* * *

Мир двойствен для человека в силу двойственности его соотнесения с

ним.

Соотнесенность человека двойственна в силу двойственности основ-

ных слов, которые он может сказать.

Основные слова суть не отдельные слова, но пары слов.

Одно основное слово – это сочетание Я-Ты.

Другое основное слово – это сочетание Я-Оно; причем, не меняя ос-

новного слова, на место Оно может встать одно из слов Он и Она.

Таким образом, двойственно также и Я человека.

Ибо Я основного слова Я-Ты отлично от Я основного слова Я-Оно.

* * *

Основные слова не выражают нечто такое, что могло бы быть вне их,

но, будучи сказанными, они полагают существование.

Основные слова исходят от существа человека.

Когда говорится Ты, говорится и Я сочетания Я-Ты.

Когда говорится Оно, говорится и Я сочетания Я-Оно.

Основное слово Я-Ты может быть сказано только всем существом.

Основное слово Я-Оно никогда не может быть сказано всем сущест-

вом.

* * *

Нет Я самого по себе, есть только Я основного слова Я-Ты и Я основ-

ного слова Я-Оно.

Когда человек говорит Я, он подразумевает одно из них. Я, которое он подразумевает, присутствует, когда он говорит Я. И когда он говорит Ты или Оно, присутствует Я одного из основных слов.

Быть Я и говорить Я суть одно. Сказать Я и сказать одно из основных

слов суть одно.

Тот, кто говорит основное слово, входит в него и находится в нем.

* * *

Жизнь человеческого существа не ограничена областью переходных глаголов. Она не сводится лишь к такой деятельности, которая имеет Нечто своим объектом. Я нечто воспринимаю. Я нечто ощущаю. Я нечто представ-

ляю. Я нечто желаю. Я нечто чувствую. Я нечто мыслю. Жизнь человеческо-

го существа не состоит из одного только этого и подобного этому.

Все это и подобное этому составляет царство Оно.

Царство Ты имеет другое основание.

* * *

Тот, кто говорит Ты, не обладает никаким Нечто как объектом. Ибо там, где есть Нечто, есть и другое Нечто; каждое Оно граничит с другими Оно; Оно существует лишь в силу того, что граничит с другими. Но когда го-

ворится Ты, нет никакого Нечто. Ты безгранично.

Тот, кто говорит Ты, не обладает никаким Нечто, он не обладает ничем.

Но он со-стоит в отношении.

* * *

Говорят, что человек, приобретая опыт, узнает мир. Что это означает?

Человек движется по поверхности вещей и испытывает их. Он извлекает из них знание об их наличном состоянии, некий опыт. Он узнает, каковы они.

Но не один только опыт позволяет человеку узнать мир.

Ибо, приобретая опыт, человек узнает лишь мир, состоящий из Оно, и

Оно, и снова Оно, и Он, и Он, и Она, и Она, и опять Оно.

Приобретая опыт, я узнаю Нечто. Ничего не изменится, если к «внеш-

нему» опыту присовокупить «внутренний», следуя невечному разделению,

что коренится в стремлении рода человеческого лишить тайну смерти ее ост-

роты. Внутренние, как и внешние, вещи среди вещей!

Приобретая опыт, я узнаю нечто.

И ничего не изменится, если к «явному» опыту присовокупить «тай-

ный» в той самонадеянной мудрости, которая знает в вещах их сокрытое, со-

храняемое для посвященных, и мастерски орудует ключом. О таинственность без тайны, о накопление сведений! Оно, оно, оно!

* * *

Приобретающий опыт не сопричастен миру. Ведь опыт «в нем», а не между ним и миром.

Мир не сопричастен опыту. Он дает узнавать себя, но его это никак не затрагивает, ибо мир ничем не содействует приобретению опыта и с ним ни-

чего не происходит.

* * *

Мир как опыт принадлежит основному слову Я-Оно. Основное слово Я-Ты создает мир отношения.

* * *

Ясмотрю на дерево.

Ямогу воспринять его как зрительный образ: непоколебимая колонна,

отражающая натиск света, или обильные брызги зеленого на фоне кроткой серебристой голубизны.

Я могу ощутить его как движение: струение соков по сосудам, которые окружают сердцевину, нежно удерживающую и провожающую нетерпели-

вый бег жизненных токов; корни, вбирающие влагу; дыхание листьев; не-

скончаемое со-общение с землей и воздухом – и сокровенное его произраста-

ние.

Ямогу отнести его к определенному виду деревьев и рассматривать как экземпляр этого вида, исходя из его строения и образа жизни.

Ямогу так переусердствовать в мысленном отвлечении от его неповто-

римости и от безупречности его формы, что увижу в нем лишь выражение закономерностей – законов, в силу которых постоянное противодействие сил неизменно уравновешивается, или же законов, в силу которых связь элемен-

тов, входящих в его состав, то возникает, то вновь распадается.

Я могу сделать его бессмертным, лишив жизни, если представлю его в