Философия (хрестоматия)

виде числа и стану рассматривать его как чистое численное соотношение.

При этом дерево остается для меня объектом, ему определено место в пространстве и отпущен срок жизни, оно принадлежит к данному виду де-

ревьев и обладает характерными признаками.

Однако по воле и милости может произойти так, что, когда я гляжу на дерево, меня захватывает отношение с ним, и отныне это дерево больше уже не Оно. Сила исключительности завладела мной.

При этом каким бы ни было мое видение дерева, мне нет нужды отре-

каться от него. Ни от чего не должен я отвращать свой взгляд ради того, что-

бы узреть, и ничего из того, что я знаю о нем, я не обязан предать забвению.

Скорее все: зрительный образ и движение, вид и экземпляр, закон и число – присутствует здесь в неразделимом единстве.

Вся совокупность того, что принадлежит дереву как таковому, – его форма и функционирование, его окраска и химический состав, его общение с элементами и его общение с планетами – все присутствует здесь в единстве целого.

Дерево – это не впечатление, не игра моих представлений, не то, что определяет мое состояние, но оно предстоит мне телесно и имеет отношение ко мне, так же как и я к нему – только иным образом. Не тщись же выхоло-

стить смысл отношения: отношение есть взаимность.

Так что же, дерево обладает сознанием, подобным нашему? Опыт ни-

чего не говорит мне об этом. Но не вознамерились ли вы вновь, – возомнив,

что успех обеспечен, – разложить неразложимое? Мне встречается не душа дерева и не дриада, но само дерево.

* * *

Если я пред-стою человеку как своему Ты и говорю ему основное слово Я-Ты, он не вещь среди вещей и не состоит из вещей.

Этот человек не Он или Она, он не ограничен другими Он и Она; он не есть некая точка в пространственно-временной сети мира, он не есть нечто наличное, познаваемое на опыте и поддающееся описанию, слабо связанный

пучок поименованных свойств. Но он есть Ты, не имеющий соседства и свя-

зующих звеньев, и он заполняет все поднебесное пространство. Это не озна-

чает, что, кроме него, ничего другого не существует: но все остальное живет в его свете.

Мелодия не составляется из звуков, стихотворение из слов, а статуя из форм и линий, их придется разложить и расчленить, чтобы из единства полу-

чилось множество; так же и с человеком, которому я говорю Ты. Я могу от-

делить от него тон его волос, или тон его голоса, или тон его доброты, я дол-

жен вновь и вновь делать это; но он уже больше не Ты.

…Человек, которому я говорю Ты, не встречается мне в каком-либо Где и Когда. Я могу поместить его туда, я должен вновь и вновь делать это,

но это будет уже какой-нибудь Он или какая-то Она, Оно, но больше не мое Ты.

Пока надо мною простирается небо Ты, ветры причинности смиряются

уног моих, и вихрь рока стихает.

Яне приобретаю никакого объективного опыта о человеке, которому говорю Ты. Но я со-стою в отношении с ним, в священном основном слове.

Лишь выходя из него, я опять приобретаю опыт. Опыт есть отдаление Ты.

Отношение может существовать, даже если человек, которому я гово-

рю Ты, вовлечен в свой опыт и не слышит меня. Ибо Ты больше, нежели опыт Оно. Ты открывает больше, ему дается больше, чем может изведать Оно. Ничего неподлинного не проникнет сюда: здесь колыбель Действитель-

ной Жизни.

* * *

Глаза зверя наделены даром великой речи. Совершенно независимо, не нуждаясь в содействии звуков и жестов, в высшей степени красноречиво, ко-

гда они всецело как бы покоятся во взгляде, глаза зверей, в их плененности природным, т. е. в озабоченности становления, высказывают тайну. Этот уровень тайны ведом лишь зверю, только он может открыть его перед нами,

но он доступен лишь открытию, он не может быть дарован в откровении.

Речь, в которой это совершается, есть то, что она высказывает: озабоченность

– движение твари между царством растений с его надежностью и царством духовного риска. Эта речь есть невнятный лепет природы, впервые мощно охваченной духом, перед тем, как она предается ему в его космическом рис-

ке, который мы именуем человеком. Но никакая членораздельная речь нико-

гда не передаст того, что может поведать невнятный лепет. Порой я смотрю в глаза Домашней кошке. Прирученный зверек вовсе не получил от нас – как мы зачастую себе воображаем – дар «красноречивого» взгляда, он усвоил се-

бе – ценой утраты первоначальной непринужденности – лишь способность обращать свой взгляд на нас, незверей. При этом в его взгляде, в его предрас-

светных сумерках и в его восходе есть что-то от изумления и вопрошания,

совершенно отсутствующие в том изначальном взгляде со всей его озабочен-

ностью. Прежде всего в глазах кошки, загоравшихся под моим взглядом,

прочитывался вопрос: «Неужели правда, что ты имеешь в виду меня? Ты действительно хочешь сказать мне что-то, а не просто ждешь, чтобы я поза-

бавила тебя? Тебе есть дело до меня? Неужели для тебя я действительно при-

сутствую? Я – здесь? Что это, исходящее от тебя? Что это, окружающее ме-

ня? Что это во мне? Что это?» (Здесь «я» – перифраза для отсутствующего в нашем лексиконе слова, которое обозначало бы лишенную Я самоидентифи-

кацию; а под «это» следует разуметь струящийся поток человеческого взгля-

да во всей полноте реальности его силы отношения.) Вот взгляд зверя, речь озабоченности, явил себя в великолепном восходе – и вот он уже закатился.

Разумеется, мой взгляд длился дольше, но он уже не был струящимся пото-

ком человеческого взгляда.

За поворотом мировой оси, который начал процесс отношения, почти непосредственно последовал другой, его завершивший. Только что мир Оно окружал меня и зверя, затем в течение длящегося взгляда из основания суще-

го пришли лучи мира Ты, и вот они уже угасли, и мир Ты вновь затонул в мире Оно.

Этот незначительный эпизод, который мне довелось пережить несколь-

ко раз, я пересказываю ради того, чтобы поведать о речи этих почти неощу-

тимых восходов и закатов солнца Духа. Ни в каком ином событии не созна-

вал я столь глубоко преходящий характер актуальности во всех отношениях к другим существам, возвышенную печаль нашей судьбы, роковое превраще-

ние в Оно всякого отдельно взятого Ты. Ибо обычно между утром и вечером события был день, пусть даже самый короткий; здесь же утро и вечер безжа-

лостно слились друг с другом, ясное Ты явилось и исчезло: были ли мы со зверем в течение длящегося взгляда действительно избавлены от бремени Оно? Я все-таки мог впоследствии вспоминать об этом, зверь же, прервав невнятный лепет своего взгляда, вновь погрузился в лишенную речи, почти беспамятную озабоченность.

Сколь же могущественна причинно-следственная взаимосвязь мира Оно и как хрупки явления Ты!

Как много того, что не может пробить корку вещности! О кусочек слю-

ды, созерцая однажды тебя, я впервые постиг, что Я не есть нечто «во мне», –

однако с тобой я был связан только во мне; только во мне, не между тобою и мной это случилось тогда. Когда же некое Одно поднимается из среды ве-

щей, живое, и становится для меня сущим и в близости и речи приступает ко мне, сколь неумолимо кратковременно оно есть для меня Ты, не что иное,

как Ты! Это не отношение, не сила отношения с необходимостью убывает здесь, но актуальность его непосредственности. Сама любовь не может удержаться в непосредственном отношении; она продолжает существовать,

но в чередовании актуальности и латентности. В мире каждое Ты в соответ-

ствии со своей сущностью обречено стать для нас вещью или же вновь и вновь отходить в вещность.

Лишь в одном, во всеобъемлющем отношении латентность еще есть актуальность. Лишь Одно Ты в соответствии со своей сущностью никогда не перестает быть для нас Ты. Кто знает Бога, знает и отдаление Бога, его испу-

ганному сердцу знакома мука этой жажды; но лишенность присутствия ему неведома. Только мы не всегда здесь.

* * *

Мир Оно обладает связностью в пространстве и времени.

Мир Ты не имеет никакой связности в пространстве и времени.

Мир Ты обладает связностью в средоточии, где продолженные линии отношений пересекаются в вечном Ты.

В великом преимуществе чистого отношения упраздняются преимуще-

ства мира Оно. Благодаря чистому отношению существует непрерывность мира Ты: изолированные моменты отношений соединяются в охватывающую весь мир жизнь связи. Благодаря чистому отношению миру Ты присуща формообразующая сила: дух может проницать и преображать мир Оно. Бла-

годаря чистому отношению мы не отданы во власть отчуждению от мира и утраты действительности Я, мы не отданы на произвол призрачного, которое силится возобладать над нами. Возвращение есть вновь обретенное знание средоточия, вновь-обращенность к средоточию. В этом сущностном деянии возрождается некогда иссякнувшая и погребенная в человеке сила отноше-

ния, вздымается в живом потоке волна всех сфер отношения и обновляет наш мир.

Бубер М. Я и Ты./М. Бубер// Два образа веры – М. Аст, 1999. С. 24-29, 93-96.

Задание:

М. Хайдеггер (1889-1976)

Не надо дурачить себя. Все мы, включая и тех, кто думает по долгу службы, достаточно часто бедны мыслью, мы слишком легко становимся бездумными. Бездумность – зловещий гость, которого встретишь повсюду в сегодняшнем мире, поскольку сегодня познание всего и вся доступно так бы-

стро и дешево, что в следующее мгновение полученное так же поспешно и забывается. Таким образом одно собрание сменяется другим. Памятные празднества становятся все беднее и беднее мыслью, так что теперь памят-

ные собрания и бездумность уже неразлучны.

Но даже когда мы бездумны, мы не теряем нашей способности думать.

Мы ее, безусловно, используем, но, конечно, особым образом: в бездумности мы оставляем способность мыслить невозделанной, под паром. Но только то может лежать под паром, что способно стать почвой для роста, например пашня. Автострада, на которой ничего не растет, никогда не может лежать под паром. Как оглохнуть мы можем только потому, что обладаем слухом, а

состариться – только потому, что были молоды, точно так же мы можем стать бедными мыслями и даже бездумными лишь потому, что в самой осно-

ве своего бытия человек обладает способностью к мышлению, «духу и разу-

му», и мышлению предназначен и уготован. Мы можем лишиться или, как говорят, отделаться только от того, чем мы обладаем, знаем ли мы об обла-

даемом или нет.

Усиливающаяся бездумность проистекает из болезни, подтачивающей самую сердцевину современного человека. Сегодняшний человек спасается бегством от мышления. Это бегство от мышления и есть основа для бездум-

ности. Это такое бегство, что человек его и видеть не хочет и не признается в нем себе самому. Сегодняшний человек будет напрочь отрицать это бегство от мышления. Он будет утверждать обратное. Он скажет – имея на это пол-

ное право, что никогда еще не было таких далеко идущих планов, такого ко-

личества исследований в самых разных областях, проводимых так страстно,

как сегодня. Несомненно, так тратиться на хитроумие и придумывание по-

своему очень полезно и выгодно. Без такого мышления не обойтись. Но при этом остается так же верно и то, что это лишь частный вид мышления.

Его специфичность состоит в том, что когда мы планируем, исследуем,

налаживаем производство, мы всегда считаемся с данными условиями. Мы берем их в расчет, исходя из определенной цели. Мы заранее рассчитываем на определенные результаты. Это рассчитывание является отличительной чертой мышления, которое планирует и исследует. Такое мышление будет калькуляцией даже тогда, когда оно не оперирует цифрами и не пользуется калькулятором или компьютером. Рассчитывающее мышление калькулирует.

Оно беспрерывно калькулирует новые, все более многообещающие и выгод-

ные возможности. Вычисляющее мышление «загоняет» одну возможность за другой. Оно не может успокоиться и одуматься, прийти в себя. Вычисляю-

щее мышление – это не осмысляющее мышление, оно не способно подумать о смысле, царящем во всем, что есть.

Итак, есть два вида мышления, причем существование каждого из них оправдано и необходимо для определенных целей: вычисляющее мышление и осмысляющее раздумье.

Именно это осмысляющее раздумье мы и имеем в виду, когда говорим,

что сегодняшний человек спасается бегством от мышления. Все же можно возразить: само по себе осмысляющее размышление парит над действитель-

ностью, оно потеряло почву. Оно не поможет нам справиться с повседнев-

ными делами. Оно бесполезно в практической жизни.

И, наконец, говорят, что чистое размышление, стойкое осмысление

«выше» обычного рассудка. В последней отговорке верно только то, что ос-

мысляющее мышление само не получается, впрочем как и вычисляющее. Для осмысляющего мышления подчас необходимы высшие усилия. Оно требует более длительного упражнения. Для него нужна еще более чуткая забота, чем для любого другого настоящего ремесла. А еще оно должно уметь ждать, как ждет крестьянин, взойдет ли семя, даст ли урожай.

И все же каждый может выйти в путь размышления по-своему и в сво-

их пределах. Почему? Потому что человек – это мыслящее, т.е. осмысляю-

щее существо. Чтобы размышлять, нам отнюдь не требуется «перепрыгнуть через себя». Достаточно остановиться на близлежащем и подумать о самом близком: о том, что касается каждого из нас – здесь и сейчас, здесь, на этом клочке родной земли, сейчас – в настоящий час мировой истории.

На какие мысли наведет нас этот праздник, конечно, в том случае, если мы готовы одуматься? Мы увидим, что произведение искусства созрело на почве своей родины. Если мы задумаемся над этим простым фактом, то мы обязательно подумаем и о том, что за последние два столетия Швабия поро-

дила великих поэтов и мыслителей. Если мы будем размышлять далее, то окажется, что Центральная Германия такая же земля, ровно как и Восточная Пруссия, Силезия и Богемия.

Мы задумаемся и спросим: а может быть, любое настоящее творение коренится в почве своей родной земли? Иоганн Гебел однажды написал: «Мы растения, которые – хотим ли мы осознать это или нет – должны коре-

ниться в земле, чтобы, поднявшись, цвести в эфире и приносить плоды»

(Werke, ed. Altwegg, III, 314).

Поэт хочет сказать: чтобы труд человека принес действительно радост-

ные и целебные плоды, человек должен подняться в эфир из глубины своей родной земли. Эфир здесь означает свободный воздух небес, открытое царст-

во духа.

Мы задумаемся еще сильнее и спросим: а как обстоит сегодня дело с тем, о чем говорил Иоганн Петер Гебел? По-прежнему ли человек тихо оби-

тает между небом и землей? По-прежнему ли царит на земле осмысляющий дух? Есть ли еще родина, в почве которой – корни человека, в которой он укоренен?

Многие немцы лишились своей родины, им пришлось оставить свои города и села, их изгнали с родной земли. Многие другие, чья родина была спасена, все же оторвались от нее, попавши в ловушку суеты больших горо-

дов, им пришлось поселиться в пустыне индустриальных районов. И сейчас они чужие для своей бывшей родины. А те, кто остался на родине? Часто они еще более безродны, чем те, кто был изгнан. Час за часом, день за днем они проводят у телевизора и радиоприемника, прикованные к ним. Раз в неделю кино уводит их в непривычное, зачастую лишь своей пошлостью, вообра-

жаемое царство, пытающееся заменить мир, но которое не есть мир. «Иллю-

стрированная газета» доступна всем. Как и все, с помощью чего современные средства информации ежечасно стимулируют человека, наступают на него и гонят его – все, что уже сегодня ближе человеку, чем пашни вокруг его дво-

ра, чем небо над землей, ближе, чем смена ночи днем, чем обычаи и нравы его села, чем предания его родного мира.

Мы задумаемся еще и спросим: что происходит здесь – как с людьми,

оторванными от родины, так и с теми, кто остался на родной земле? Ответ:

сейчас под угрозой находится сама укорененность сегодняшнего человека.

Более того: потеря корней не вызвана лишь внешними обстоятельствами и судьбой, она не происходит лишь от небрежности и поверхностности образа жизни человека. Утрата укорененности исходит из самого духа века, в кото-

ром мы рождены.

Мы задумаемся еще и спросим: если это так, смогут ли еще и впредь человек и его творения корениться в плодородной почве родины и тянуться к эфиру, на простор небес и духа? Или же все попадает в тиски планирования и калькуляций, организации и автоматизации?

Осмысляя то, что нам подсказывает это торжество, мы увидим: нашему веку грозит утрата корней. И мы спросим: что же на самом деле происходит в наше время? Чем оно отличается?

Век, который сейчас начинается, недавно был назван атомным веком.

Его самое неотступное знамение – атомная бомба, но это – примета лишь очевидного, так как сразу же признали, что атомная энергия может быть ис-

пользована и в мирных целях. И сегодня физики-ядерщики всего мира пыта-

ются осуществить мирное использование ее в широких масштабах. Крупные индустриальные корпорации ведущих стран, Англии в первую очередь, уже посчитали, что атомная энергия может стать гигантским бизнесом. В атом-

ной промышленности узрели новое счастье. Атомная физика не останется в стороне. Она открыто обещает нам это. В июле этого года на острове Майнау восемнадцать лауреатов Нобелевской премии объявили в своем обращении дословно следующее: «Наука (т.е. современное естествознание) – путь к сча-

стью человечества».

Как обстоит дело с этим утверждением? Возникло ли оно из размыш-

ления? Задумалось ли оно над смыслом атомного века? Нет. Если мы удовле-

творяемся этим утверждением науки, мы остаемся максимально далеко от осмысления нынешнего века. Почему? Потому что подумать-то мы и забыли.

Потому что мы забыли спросить: благодаря чему современная техника, осно-

ванная на естествознании, способна открывать в природе и освобождать но-

вые виды энергии?

Это стало возможно благодаря тому, что в течение последних столетий идет переворот в основных представлениях, человек оказался пересаженным в другую действительность.

Эта радикальная революция мировоззрения произошла в философии Нового времени. Из этого проистекает и совершенно новое положение чело-

века в мире и по отношению к миру. Мир теперь представляется объектом,

открытым для атак вычисляющей мысли, атак, перед которыми уже ничто не сможет устоять. Природа стала лишь гигантской бензоколонкой, источником энергии для современной техники и промышленности. Это, в принципе тех-

ническое, отношение человека к мировому целому впервые возникло в сем-

надцатом веке и притом только в Европе. Оно было долго незнакомо другим континентам. Оно было совершенно чуждо прошлым векам и судьбам наро-

дов.

Сила, скрытая в современной технике, определяет отношение человека к тому, что есть. Ее господство простирается по всей земле. Человек уже на-

чинает свое продвижение с земли в мировое пространство. Благодаря откры-

тию атомной энергии, за какие-нибудь двадцать лет стали известны такие ко-

лоссальные источники энергии, что в обозримом будущем мировые потреб-

ности в энергии любого рода будут удовлетворены навсегда. Скоро произ-

водство энергии, в отличие от добычи угля, нефти, древесины, более не будет привязано к какой-то определенной стране или континенту. В обозримом бу-

дущем в любом месте земного шара можно будет построить атомную элек-

тростанцию.

Таким образом, теперь основная проблема науки и техники заключает-

ся уже не в том, где достать достаточное количество топлива. Сейчас ре-