В.О. Ключевский (1841 – 1911)

Писательское мастерство Василия Осиповича Ключевского, как и его лекторское искусство, вызывает благодарный восторг. Его произведения можно перечитывать удовольствия ради – как хорошую художественную литературу. Благодаря Ключевскому мы становимся хорошими читателями в духе высказывания признанного мастера русской и английской стилистики В. В. Набокова: «Хороший читатель, большой читатель, активный и творческий читатель – это перечитыватель» ²²³.

Как бы современники и потомки ни относились к концепции или научной долговечности произведений Ключевского, все признают выдающуюся литературную форму не только его лекций, но и публикаций. Автор фундаментальной монографии о Ключевском и сама выдающийся стилист М. В. Нечкина чаще всего применяет в отношении литературной формы трудов Ключевского слово «блеск» и его производные: «выполненная с литературным блеском», «описывающая (блестяще!) его наружность», «страницы этих блестяще написанных знаменитых лекций», «по блеску литературного изложения», «блестящая личная характеристика» и т. д. ²²⁴

112

Даже М. Н. Тихомиров, автор едва ли не самой жесткой оценки научного наследия Ключевского, восхищается его «непревзойденным популяризаторским талантом» ²²⁵.

Чем же объясняется поистине блестящая литературная форма трудов Ключевского? Только ли врожденным талантом рассказчика? Нельзя ли – для пользы современных нам коллег великого историка вычленить слагаемые его писательского искусства?

Судя по признанию самого Ключевского, сформулированному в афоризмах, можно сказать, что важнейшей предпосылкой его успеха не только как лектора, но и как писателя являлась любовь к истории и к слушателям-читателям, в свою очередь обусловившая трудолюбие в освоении памятников прошлого и, соответственно, знание этого прошлого.

В. О. Ключевский был полиглотом. Он обладал великолепным русским языком с очень богатым и нешаблонным словарем, а благодаря учебе в Пензенской духовной семинарии (из которой он вышел лишь накануне окончания) и на историко-филологическом факультете Московского университета, а также собственным усилиям он овладел основными старыми и новыми языками: церковно-славянским, древнееврейским, греческим, латинским, французским, немецким, английским.

Он любил и знал литературу, в частности творчество И. С. Аксакова, И. А. Гончарова, М. Горького, Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, А. П. Чехова и других писателей.

113

На гармоничность и музыкальность языка Ключевского не могли не повлиять пение в хоре духовной семинарии и страсть к музыке (это важно иметь в виду как важно знать место музыки в жизни и творчестве Б. Л. Пастернака для понимания его поэзии; видимо, не случайно Б. Л. Пастернак был слушателем лекций Ключевского в Московском училище живописи ваяния и зодчества и в этом качестве запечатлен художником Л. О. Пастернаком на известном портрете Ключевского-лектора). Прозе Ключевского в высшей степени присущи «внутренний ритм... отчетливое соответствие структуры фразы естественному дыханию читателя, звуковая перекличка соседних слом («государевых кладовых»)...» ²²⁶

К основополагающим компонентам писательского искусства Ключевского относятся мастерская «портретная живопись» и полностью соответствующие источникам сочные картины повседневной жизни прошлого. Даром написания портретов исторических деятелей он пользовался широчайшим образом, например, из пяти лекций о петровской эпохе три посвящены самому Петру, из двух лекций о времени Александра I одна – его личности. Быт, нравы, атмосфера минувших столетий являются у Ключевского органичной частью изложения с самого начала его ученой карьеры. Мы имеем в виду написанные ещё на студенческой скамье «Сказания иностранцев о Московском государстве» (1866 г.) и – фактически созданную в соавторстве – книгу П. Кирхмана «История общественного и частного быта» (1867 г.), в которой быт Запада написан Кирхманом, быт России – Ключевским (последнему принадлежат 118 из 250 страниц книги).

114

Историческим трудам Ключевского неизменно сопутствовал успех и потому, что они были стилистически апробированы, выверены и, используя транспортный термин, «обкатаны» в течение десятилетий лекторской и публикаторской работы: «...замыслы его больших книжных текстов и статейных тем часто рождаются в лекционной стихии... Тексты лекций становились... главами монографий» ²²⁷.

Особенно тщательное испытание на стилистическую прочность прошел его главный труд – «Курс русской истории», занимающий пять томов в 9-томных Сочинениях. Ключевский читал лекции более четырех десятилетий, в том числе более 30 лет в Московском, университете, долгое время, за вычетом воскресений, читал их ежедневно. Любимой и интенсивной лекторской деятельности предшествовала систематическая подготовка: от исследовательской работы над первоисточниками до стилистической шлифовки предложений, создания чеканных афоризмов и заготовок «экспромтного» юмора. Отчеканенные непрерывной лекторской практикой формулировки, последовательность изложения, даже остроты переходили из лекций в лекции – слушавший Ключевского в 1904 г. будущий академик Н. М. Дружинин убедился в этом, сопоставляя устное изложение с литографическим текстом. Устоявшийся рассказ с некоторыми улучшениями оказывался основательной базой будущих публикаций. ²²⁸

Ключевский не шёл против своих склонностей, например, темы боевой славы редко ему удавались и чаще просто отсутствуют в его изложении ²²⁹.

115

Если сложившиеся в лекционной практике очередность повествования, формулировки и даже шутки легко ложились на бумагу и в дальнейшем почти не нуждались в правке (в рукописях Ключевского мало зачеркиваний и исправлений), то одновременно часты существенные дополнения, «развивающие, и иногда и видоизменяющие выводы. Видно, что мысль историка непрерывно работала над формулировкой выводов, ища их углубления и уточнения» ²³⁰.

Будучи осторожен в формулировках и не перенося на бумагу подчас содержавшиеся в лекциях крамольные мысли, Ключевский все же неизменно реализовывал несущую конструкцию своей демократической концепции: враждебность деспотическому самодержавию и паразитическому дворянству (слушавшая Ключевского доброхотная осведомительница жандармов была в принципе права: в лекциях Ключевского цари – изверги, скоморохи, безнравственные личности). Этой концептуальной опоры историк не скрывал, и его категорический императив от души облекался в яркую форму: «Я говорю красно, потому что мои слова пропитаны моей кровью», – гласит афоризм из записной книжки.

Наконец, взыскательность Ключевского была столь велика, что многие завершённые и литературно отшлифованные произведения он не отдавал в печать, и они увидели свет лишь в наше время.

Являются ли для нас методы литературного историописания Ключевского таким образцом, которому, безусловно, целесообразно подражать, или они в чем-то уязвимы и могут быть подвергнуты хотя бы минимальной критике?

Преклоняясь перед художественностью изложения великого мэтра, вынуждены сказать: в отдельных случаях Ключевский, как и иные историки до него, жертвует точностью для реализации своих концептуальных начал, особенно же для выигрышной фразы – чтобы понравиться.

116

Так, неизменно вызывала веселое оживление аудитории и была также включена в «Курс русской истории» – по содержанию фактически недостоверная – острота о ненавидимых Ключевским удельных хищниках: «Все московские князья до Ивана III как две капли воды похожи друг на друга, так что наблюдатель иногда затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий» ²³¹. Правда, автор игнорирует точность в письменном изложении реже, чем до того в лекциях. Например, согласно рассказу авторитетного слушателя, «известное место, относившееся к платьям императрицы Елизаветы Петровны, Ключевский читал так: сосредоточенно наклонив голову над рукописью, будто боясь ошибиться в цифрах, он деловито произносил: «У неё в гардеробе было 15 тысяч платьев, два сундука шелковых чулок...» Тут он прерывает цитату, поднимает голову, хитро смотрит на аудиторию и как бы от себя добавляет: «...И ни одной разумной мысли в голове» ²³². Так уж и ни одной?! Понимая, что это передержка, Ключевский в «Курс русской истории» её не включил.

Но в аналогичных случаях – ведь включал! И это дало основание М. Н. Тихомирову суммировать: знаменитые исторические портреты Ключевского «весьма далеки от действительности» ²³³.

Вспомним, что, с точки зрения Д. С. Лихачева, среди ярких метафор Ключевского иные неоправданны, не совсем удачны или даже – «совершенно невозможны» ²³⁴.

Помня о таком суде потомков, едва ли пишущий историк может безусловно и во всем следовать Ключевскому и во имя занимательности жертвовать фактической точностью.

117