3. Мастера XX века: а. Н. Савин, е. В. Тарле а.Н. Савин (1873 – 1923)

Книги Савина «Век Людовика XIV» (М.; Л. 1930) и «Лекции по истории Английской революции» (2-е изд. М., 1937) ²³⁵ были изданы вскоре после скоропостижной смерти автора, соответственно в 1930 и 1924 гг. – до «дела историков» и до письма Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция», т. е. в период, когда сталинский идеологический диктат ещё не успел стать глобальным. Благодаря этому Савин мог исходить из позитивистской многофакторности и игнорировать «учение о базисе и надстройке». Он начинал обе книги с характеристики идеологических платформ абсолютизма и его противников, а не с экономики (которую излагал где-то посередине книг и даже прятал в термины «хозяйство», «бюджет», что позже выглядело бы как двойной криминал).

Изложению Савина органически присущ глубочайший историзм. Не прибегая к старому языку, он умел понять и рассказать спустя 300 лет, как выглядели события XVII в. в глазах англичанина, француза, ирландца того времени. Перед читателями возникают «помещик», «армия», «печать» с наполнением этих слов, присущим XVII, а не XX веку. Иногда автор прямо приглашает читателя дистанцироваться во времени: «Малопонятные нам теперь споры о мелочах культа... страстно волновали людей той поры»; или – английский флот «был самым сильным в Европе, хотя нам он кажется теперь маленьким до смешного... Самое большое елизаветинское судно «Триумф» не имело и 1000 тонн».

118

Савин явно стремился предупредить возможную модернизацию понятий и терминов XVII в., например, в «Лекциях» во избежание недоразумений с 11 генерал-майорствами, на которые разделил страну протектор О. Кромвель, он сразу сообщает, что в данном случае генерал-майор «не чин, а должность» и что занимать её мог генерал, а мог и майор.

Стиль Савина – это яркость, обусловленная не словесной пышностью, а приведенными по источникам конкретными, наглядными и убедительными фактами. Повторим этот существенный тезис другими словами: яркость изложения достигается в первую очередь взятой из источников важной и интересной информацией и во вторую очередь языковыми средствами. Когда осуждённых за проповедь пресвитерианства к обрезанию ушей ведут на эшафот, сочувствующая им толпа устилает путь цветами. Ковенант нередко подписывают собственной кровью. Два дня перед выдачей Страффорда «были самым критическим моментом во всей революционной истории»: страх придворных перед готовой штурмовать Тауэр 200-тысячной толпой так велик, что «католики исповедуются». Физически ощутимо передает Савин презрение англичанина XVII в. к «ирландским собакам» (плуг привязывают прямо к лошадиному хвосту!), взаимную ненависть и двусторонние зверства.

Абстрактно-теоретические положения не остаются у Савина социологическими схемами, а наполняются фактами. Губительность регламентации производства абсолютизмом, осуществляемой в интересах фиска в ущерб производителям, раскрывается материалами из источников.

119

Так, компания мыловаров, купившая у казны патент на не нужное никому право надзора над остальными мыловарами, начинает борьбу с ними (этот эпизод кажется современному читателю сметным, на что и рассчитывает автор, хотя в описываемое время был наполнен драматизмом); или–королевские инспекторы запретили выделку медных пряжек, изготовляемых вдесятеро быстрее железных, для взимания штрафов в пользу казны. Тема дворянства в Английской революции великолепно раскрыта в разделе «Лекции» под названием/ «История семьи Верни», содержащем портретный рассказ о судьбах дворянина и придворного Э. Верни и трех его сыновей в годы революции: как вели хозяйство, как породнились с богатым купцом, как раскололась семья в годы гражданской войны (большая часть семьи субсидировала короля и воевала на его стороне, но один из сыновей поддерживал парламентский стан).

Савин умеет найти и сформулировать самое важное в событиях, их стержень, который затем обрастает у него фактами. Так, он пишет: «Центральное место во Второй гражданской войне принадлежало борьбе с Шотландией», или – «Ареопагитика» Мильтона есть пламенная петиция об освобождении печатного слова»; далее эти ведущие положения расшифровываются.

Савин легко читается, так что за этой «легкостью» не ощущаются огромный труд, штудирование многочисленных источников, которые позволили ему стать «бытописателем и. портретистом» Английской революции ²³⁶ и царствования Людовика XIV. Можно сказать, что еще одна особенность савинского стиля связана с прекрасным знанием быта, нравов, атмосферы эпохи.

120

Например, гражданская война становится более наглядной и ощутимой благодаря рассказу о вооружении и военной тактике. Различные несовершенства фитильных и даже кремневых ружей при отсутствии штыков делали мушкетерскую линию беззащитной перед атакой конницы противника и заставляли иметь в армии значительный контингент копейщиков, стоявших позади мушкетеров и ощетинивавшихся пиками при их неудачном залпе.

У Савина свой, неизбитый лексикон. Французские придворные аристократы в «Веке Людовика XIV»– это «привилегированные трутни», и в силу их «непоправимой бесполезности» революция «бесповоротно выносит им смертный приговор». Савин пишет об «ужасной нечеловеческой доле» («доле», а не «судьбе»!) прикованных к скамьям и веслам гребцов тогдашнего флота. Отмена Нантского эдикта – «заключительное звено в длинной и скорбной цепи преследований» гугенотов.

Языку Савина присуща легкая метафоричность. Герцог Сен-Симон – «человек, глядящий назад. <...> Он живёт мечтой о возвращении дворянского величия». Интендант – «око и исполнитель» правительственной линии на местах. Милости Людовика XIV чаще всего достаются придворной аристократии, но иногда «этот золотой поток (правда, тонкой струйкой) изливается и на рядовых дворян». Постоянная пропаганда адептов абсолютизма «действует на душу народа, обволакивает дымкой своей лести всю атмосферу французской жизни».

Очень осторожно прибегающий к собственным метафорам, Савин гораздо смелее цитирует источники с яркими метафорами, как бы говоря читателю: может быть, цитата – с передержками, но за ее форму я не несу ответственности, а по сути дела она состоятельна и хороша. Так, критику абсолютизма историк осуществляет и через пересказ цитаты из «Телемака» архиепископа Фенелона: «Абсолютистское государство рисуется пустыней, в которой у бесправного населения иссякли все гражданские чувства».

121

Глубокий кризис полностью исчерпавшего себя абсолютизма подтверждается словами экономиста XVII века Буагильбера: «В лампе не осталось больше масла».

Цитаты (или их пересказ) используются очень продуманно. Таково, например, восторженное описание венецианским послом парадной галереи Версальского дворца с блестящими придворными или вызывающий улыбку пересказ «Характеров» Лабрюйера: аристократы в придворной церкви стоят спиной к алтарю, но лицом к королю – земному Богу Франции.

Савин редко прибегает к цифрам. Чудовищную расточительность французского абсолютизма он иногда вскрывает без них: «Никогда не узнают, сколько стоил Версаль; если бы об этом узнали, если бы об этом сказали, потомство не поверило бы». Когда же автор приводит цифру, то тут же ее комментирует, разъясняя значение, масштаб и удельный вес обозначенных ею событий. Он не ограничивается сообщением голой цифры государственного долга в момент смерти Людовика XIV (понимая, что читатель не сразу может уловить ее огромность – 2,5 млрд. ливров, т. к. не знает, чему равен ливр), а сразу эту цифру расшифровывает: она в 18 раз превышала годовой доход страны (!). Даже после проведённой Кромвелем реформы армии, численность её «новой модели» была не более 30 – 70 тыс. человек (незначительны были демографические масштабы малонаселенной в XVII в. Англии!). Иногда цифры приводятся как бы приблизительно: для понимания того, что после «чистки Прайда» палата лордов фактически перестала существовать, Савину достаточно сказать, что в ней «не осталось и десятка человек».

122

Художественную литературу Савин использует в иллюстративных целях и как источник. «У Вальтера

Скотта, – напоминает он читателю, в его романе «Вудсток» есть хороший тип кавалера». Савин приводит свидетельства того, что мольеровский ханжа и лицемер Тартюф воплотил многие черты, типичные для обскурантов из тайного «Общества святых даров». Когда развратный Людовик XIV сделал фавориткой мадам де Монтеспань, Ж. Б. Мольер убедительнее других придворных участвовал в увещеваниях её мужа, написав комедию «Амфитрион», завершающуюся сентенцией, которую наш историк цитирует: «Делёж с Юпитером не заключает ничего позорного».

В последнем случае Савин сочетает органичное использование источника с юмором – способ, к которому он прибегает неоднократно. Частью повествования о придворном быте является рассказ о типичном для Бурбонов (фамильная черта!) обжорстве Людовика XIV, которое часто вынуждало его прибегать к слабительным, причём почти публичное сидение на судне он совмещал с беседой с придворными. При дворе процветали местничество и борьба за привилегии церемониального свойства: за дарованное некоторым дамам право сидеть на табуретках (стулом не разрешалось пользоваться даже жене королевского брата) их называли «табуретками», однако «существовали ещё, так сказать, частичные табуретки, которые могли сидеть по утрам, но не имели этого права вечером». Драматичная для иных дам ситуация вызывает улыбку у читателя XX в., на что и рассчитывает историк.

Выводы, к которым приходит Савин, аргументированы всем предшествующим" изложением – читатель также к ним подведён – и сформулированы, к примеру в «Веке Людовика XIV», чеканно: «...Людовик XIV разорил и истощил страну своей великодержавной политикой... Великий век, который до наших дней в глазах многих является самой блестящей порой французской истории, в глазах более осведомленного наблюдателя является, наоборот, одним из самых убедительных показаний бесплодности абсолютистского порядка».

123