Е.В. Тарле (1874 - 1955)

Выдающимся отечественным историком с ярко выраженным литературным дарованием являлся Евгений Викторович Тарле. Не случайно он был не только академиком, но и членом Союза писателей. Его лучшие произведения до сих пор переиздаются и находят массового читателя у нас и за рубежом. Творчество маститого учёного исследовали В. И. Антюхина-Московченко, В. В. Баженов, Н. М. Дружинин, В. А. Дунаевский, В. И. Дурновцев, А. С. Ерусалимский, В. В. Мавродин, А. 3. Манфред, А. И. Молок, М. В. Нечкина, Л. Н. Никифоров, В. И. Рутенбург, Е. И. Чапкевич (написавший единственную его биографию ²³⁷) и другие известные авторы. Но писательскому мастерству Тарле – в отличие от ораторского – почти не уделяли внимания и обычно ограничивались констатацией типа «написано в свободной и отлично выполненной литературной форме» ²³⁸. Существенная предпосылка писательского искусства Тарле рассмотрена в статье Дунаевского и Чапкевича «Е. В. Тарле и литература» ²³⁹.

Как «облик Ключевского будет неполно обрисован без сильнейшей его страсти – музыки» ²⁴⁰, так истоки дарования Тарле еще в большей мере невозможно понять вне связи с художественной литературой, которую он любил и прекрасно знал – прежде всего, русскую литературу XIX в., но также иностранную, которую мог читать в подлинниках (он знал почти все европейские языки, в частности свободно владел немецким, английским, итальянским, в совершенстве – французским).

124

Кумиром Тарле был часто перечитываемый им А. И. Герцен. Историк восхищался его классическим русским языком, перечислял характерные черты его стиля: «глубина анализа... блеск и неожиданность сближений, непринужденная легкость изложения самой сложной мысли в самых конкретных и ничем не заменимых образах» ²⁴¹. Эти драгоценные свойства бы ли присущи самому Тарле. Ф. М. Достоевский особенно привлекал его глубиной психологических описаний. Не будучи согласен с толстовской трактовкой образов Наполеона или Кутузова, Тарле утверждал, что у Л. Н. Толстого надо учиться характеристике исторических личностей. Он высоко ценил П. С. Лескова и М. Е. Салтыкова-Щедрина, восторгался поэзией Л. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова.

Тарле был дружен со многими писателями и переводчиками, по приглашению издательств и периодических изданий рецензировал произведения художественной литературы, читал публичные лекции па литературные темы. Он обладал феноменальной памятью, цитировал целые страницы из «Преступления и наказания», знал наизусть всего «Евгения Онегина», на склоне лет помнил читанные в детстве костомаровские описания истории России.

Блестящее знание литературы и языков в сочетании с феноменальной памятью – важнейшие предпосылки великолепной формы исторических трудов Тарле-эрудита, как и использование материалов по истории быта и нравов.

125

От предпосылок обратимся к компонентам писательского мастерства Тарле. Как вызывает он интерес читателя, заставляя жадно листать страницу за страницей? Какова «анатомия занимательности» у Тарле?

Исходная мастерства любого писателя – язык. Язык Тарле чёток и точен, со взвешенным использованием определений, сравнений, метафор и других образных средств. Созданное «общество, – пишет историк, – росло, как горная лавина, от ежедневного присоединения новых и новых членов» ²⁴²; «Пруссия была раздавлена и ампутирована Тильзитским трактатом так, что от неё остался лишь какой-то небольшой обрубок» ²⁴³. Слова, в точном знании которых читателем Тарле не был уверен, он расшифровывает («тайное якобинство», «феллахи» и т. п.).

Владея огромным количеством источников по теме своего исследования, Тарле умел отобрать из них не только самые существенные, но – особенные, характерные именно для данного события, подчас пикантные факты. Так, биографические произведения он, как правило, начинал с, казалось бы, прозаической анкеты: дата и место рождения, элементы генеалогического древа, но и в этих началах изыскивал возможность сообщить читателю интересные, запоминающиеся и несущие определённую нагрузку детали – необычность появления на свет Наполеона («Около родильницы никого в тот момент не оказалось, и ребёнок из чрева матери упал на пол» ²⁴⁴) или древность рода Талейрана.

Тарле был выдающимся мастером психологического портрета – искусства, лишь первоначально заимствованного у Карлейля или Достоевского, а затем им усовершенствованного: он умело сочетал анализ внутреннего мира своих героев с рассказом о влиянии среды и определённой детерминированности их поступков.

126

Таковы описания Ф. Бабефа, П. С. Нахимова, Ч. Парнелла и других исторических персонажей, особенно же выразительны портреты Наполеона и Талейрана в одноименных книгах. Шаг за шагом рисует Тарле Наполеона как гениального полководца и выдающегося политика, который, несмотря на отрицательные черты, способствовал разрушению феодального и становлению более прогрессивного буржуазного строя. Он выписан так, что, когда в конце своей потрясающей карьеры прощается со старой гвардией, у сентиментального читателя – слёзы на глазах. Но Тарле умел давать историческим личностям и кратчайшие характеристики, удивительные по меткости и ёмкости. Двух-трёх прилагательных, а то и одного (краткость – сестра таланта) ему достаточно для создания у читателя представления об окружавших Наполеона маршалах (как много должен был историк знать об этих людях для выявления их главных особенностей!): «И безграмотный рубака, добродушный Лефевр, и холодный, жестокий по натуре аристократ Даву, и лихой кавалерист Мюрат, и картограф-оператор Бертье – все они были недюжинными тактиками, обладавшими большой инициативой. Храбрецы Ней или Ланн в этом отношении ничуть не уступали хитрому, рассудительному Бернадотту или методическому Массена, или сухому, сдержанному Мармону» ²⁴⁵.

127

Разбросанные в книге дополнительные детали лишь усиливают впечатление и навсегда запоминаются (скажем, «лихой кавалерист» Мюрат мчался впереди своих атакующих эскадронов, до самого начала рубки – в этом усматривался особый шик – не вынимая сабли из ножен).

Тарле умело передавал также быт, нравы, дух времени, цитируя либо пересказывая содержание источников, особенно мемуарных и эпистолярных. И много лет спустя читатель вслед за цитируемым участником тех событий Денисом Давыдовым как бы воочию видит отходящую наполеоновскую старую гвардию, на фоне общей катастрофы ещё сохранившую боеспособность, но идущую к скорой гибели – в высоких медвежьих шапках, синих мундирах с белыми ремнями и красными султанами на фоне русских снегов ²⁴⁶. Помогают ощутить эпоху и прямая речь, монологи и Диалоги участников событий, по это не домыслы литератора, который повествует о том, что могли бы сказать персонажи (но ведь могли бы и не сказать или сказать другими словами!), а точные отрывки из источников. Характеристика, данная Талейрану его современником Мирабо, разговор Александра Павловича с Талейраном в Вене в 1814 г., парламентская речь Чарльза Парнелла, беседы адмирала Нахимова с матросами и т. п. – не выдумка, а достоверное повествование, придающее живость рассказу и вызывающее интерес у читателя.

Упомянем о некоторых других способах, применяемых Тарле для возбуждения интереса читателя-

1. Риторические вопросы заставляют мысль работать над поисками ответа, делая читателя как бы соучастником событий («...Каково было отличие талейрановской дипломатии от традиционной деятельности его предшественников, старых виртуозов этого искусства?»; «К чему он стремился? Что в нем было сильнее? Честолюбие или корыстолюбие?» ²⁴⁷ и т. п.).

129

2. Использование известных образов художественной литературы популяризует изложение, делает его более убедительным, например: «Поколения русских детей знакомились по басне Крылова «Щука и кот», написанной специально по поводу Березины, с тем, как у Щуки крысы хвост отъели, то есть, как адмирал потерпел на сухом пути неудачу» ²⁴⁸.

3. Юмор Тарле чаще всего применяет в виде лишь по форме мягкой, в действительности же – уничтожающей иронии, скрытой насмешки («...В том уютном царском кабинете Зимнего дворца... Александр Павлович, собственно, и проделал всю кампанию двенадцатого года» ²⁴⁹; М. Д. Горчаков прекрасно владел французским языком, «но вот как раз именно русский язык ему не вполне давался, хоть брось, – несмотря на искреннее и давнишнее желание князя Михаила Дмитриевича одолеть это, правда трудное, но безусловно полезное для русского главнокомандующего наречие» ²⁵⁰). Реже встречаем мы у Тарле сарказм, например, одна из его работ начинается так: «Если бы развязность причислялась к научным достижениям, тогда, бесспорно, г. Филевич получил бы значение одного из величайших историков всех времен и народов»41.

4. Повторение тезиса, важного для Тарле, лишь на первых порах может показаться читателю назойливым: очень скоро он усваивает идею автора, далее воспринимает ее как свою и рад очередной встрече со «своей» мыслью. Некоторые из этих тезисов: Наполеон считал, что война должна сама себя кормить ²⁵¹; Кутузов был убежден, что Россия в 1812 г. должна была ограничиться изгнанием Наполеона ²⁵²; Нахимов не мог и не хотел пережить падение Севастополя ²⁵³.

120

5. Изредка у Тарле появляются элементы изложения, близкие к детективу (а этот жанр, наряду с историческим романом, он любил с детских лет). Таков, например, волнующий рассказ о неожиданном аресте лидеров «Заговора равных» полицейскими, которые руководствовались планом дома, составленным по указанию предателя («Вскоре они вошли в квартиру Тиссо, где жил Бабеф, и. свернули в узкий и длинный коридор. В конце коридора виднелась дверь» ²⁵⁴). На этом интригующем месте Тарле завершает раздел: он исходит из той очевидной психологической предпосылки, что заинтересованный читатель продолжит чтение. Такая концовка для Тарле характерна.

6. Концовки – последние строки разделов, глав, целых произведений у Тарле всегда продуманны и несут значительную смысловую нагрузку: это может быть переход («мостик») к следующей части труда, эффектный завершающий аккорд, выводы. Так, первая глава «Наполеона» о его молодых годах завершается сообщением: через два дня после свадьбы с Жозефиной «Бонапарт простился с женой и уехал на войну. В истории Европы началась новая глава – долгая и кровавая». Как тут не приступить к чтению следующей главы – об итальянской кампании?

130

В заключение целесообразно напомнить, что альтернативу «образность – достоверность» в истории Тарле для себя решил ещё в 1898 г. и от неё не отступал: для истории главное – полная достоверность в соответствии с источниками, а образность – «дело второстепенное», и «путь следования за первоисточниками... должен быть безусловно предпочтен всяким, кто не имеет претензии писать исторический роман, а пишет только историческую статью». Более того, Тарле добивался даже от писателей, избравших историческую тему, приоритетного отношения к достоверности, например, в неофициальной рецензии на рукопись романа Л. В. Никулина о декабристах «России верные сыны» рекомендовал автору заменить приключенческие мотивы более полным освещением достоверных событий прошлого ²⁵⁵.

Занимательность и яркость изложения сочетались у Тарле с правдивым и точным изложением, которое главенствовало.

*************************