Заключение

К предпосылкам писательского мастерства историка должно быть отнесено знание не только исследованного по источникам прошлого, но и – теоретических основ литературоведения и языкознания, любовь к литературе и ощущение музыкальности живого слова.

Хороший литературный язык является предпосылкой, но не гарантией успеха писателя-историка. Стилистическая гладкость не адекватна увлекательности исторического исследования для читателя. Интересным, занимательным его может сделать изложение (внесение в него «витамина И») ²⁶³. К компонентам увлекательности относятся: новизна информации; формулировка проблемы с раскрытием трудностей и противоречий, которые исследователь преодолел в ходе научного поиска; динамичность – движение мысли, наличие интриги, смена событий; яркие характеристики исторических деятелей и в этом смысле – персонификация истории; воссоздание быта, нравов, духовного склада людей прошлого. Как говорил Т. Б. Маколей, историк должен показать своих героев «со всеми их особенностями языка, нравов, одежды; провести нас по их жилищам., посадить с ними за стол, обшарить их старомодные гардеробы, объяснить нам употребление их тяжеловесной домашней утвари» ²⁶⁴

134

Важнейший инструмент и компонент писательского мастерства историка–историзм мышления и изображения, т. е. умение понять и ощутить теперь, как это выглядело тогда. Историзмом должно быть пропитано все повествование о прошлом, но для его занимательности особенно важным представляется органичное наличие во всем рассказе (а не только в специально выделенном одном разделе) разных сторон и деталей повседневной жизни исторического человека – от питания, одежды и жилища до его мироощущения и миропонимания, без чего прошлое в представлении читателя модернизируется и как таковое плохо ощущается.

Полемика ученых историков о характере изложения исторического труда (сугубо научный или научно-популярный) скорее всего, основана на недоразумении, ибо одна сторона имела в виду преимущественно читателя – профессионального историка, другая – широкие слои читателей без исторического образования, нуждающиеся в более доступном и интересном тексте.

Теоретический спор о классификации исторических трудов по жанрам имеет смысл лишь при наличии выхода в практику историописания. Очевидно, что жанр (и шире – вся литературная сторона исторического труда) зависит не только от установок на соответствующего читателя, но, прежде всего от характера описываемых историком событий прошлого, от стилистических особенностей и литературного дарования самого автора.

Хотя извечный спор: история – наука или искусство? – однозначно решен в пользу науки, точку на этой констатации ставить нельзя, если мы не хотим существенно уменьшить эффективность социальных функций истории, в частности её воспитательного потенциала. Автору исторического труда приходится считаться с тем, что у истории и литературы много общего в целях, но меньше–в средствах изображения.

135

Литературу и историю принципиально роднит характерная для обеих воспитательная цель: очеловечить человека, сделать его гуманнее, развить в нем добрые чувства. Но в отличие от литературного произведения, где идея прямо не формулируется, а доносится до читателя с помощью художественных средств, в историческом исследовании цель должна быть предельно четко сформулирована в виде постановки проблемы. Литератор начинает писать, зачастую не зная, куда его выведет творческая фантазия и как конкретно будут действовать его герои; историк пишет целеустремленно, подчиняя исследование и изложение поискам решения выдвинутой проблемы, и это решение обязательно должно быть, отражено в заключении (выводах).

Литератор имеет право на вымысел как на базовый метод и постоянно им пользуется, он работает с помощью прототипов и мыслит образами, так что сравнения, смелые метафоры, гиперболы и другие художественные средства – обычный инструментарии в его изобразительном арсенале, как и, скажем, неопределённость, нечёткость и даже символичность изображения. Историк же стремится к достоверности, точности, обоснованности в исследовании и изображении, он восстанавливает на бумаге жизнь конкретных людей, а не обобщенные образы по прототипам и вымыслу.

136

Страшные жертвы в первой мировой войне В. В. Маяковский средствами литератора убедительно раскрыл в нескольких образных словах – «на сорок человек четыре ноги» («Война и мир»), историк же должен выяснить точное количество убитых, раненых, искалеченных. Есенинское образное описание снежного ночного пейзажа – «Вся равнина покрыта Сыпучей и мягкой известкой, И деревья, как всадники, Съехались в нашем саду» («Черный человек») – никак не может быть ассоциировано с описанием историка, как и роскошное описание солнечного зимнего дня А. А. Ахматовой:

И на пышных парадных снегах

Лыжный след, словно память о том,

Что в каких-то далеких веках

Здесь с тобою прошли мы вдвоем.

(«Хорошо здесь: и шелест и хруст»)

Кардинальное значение для литературной формы исторического труда имеет проблема границ допустимой в нем образности. Предпринятая нами попытка подойти к решению этой проблемы путем использования опыта историописания в XIX–XX вв., когда история уже была наукой, приводит к некоторым суждениям (выводам).

Труды виднейших историков первых десятилетий XIX в. ярки по форме, но далеко не во всем достоверны. В ту пору рубеж XVIII–XIX вв., когда история отпочковалась от литературы и стала молодой наукой, был близким прошлым, лишь в 1824 г. появился первый труд Л. Ранке, составивший эпоху в становлении истории как науки. В первой трети XIX в. точность в изложении не успела стать первой заповедью историка и еще приносилась в жертву образности. Последнюю в XIX в. масштабную попытку добиться в историописании политического и научного успеха, опираясь на великолепную литературную форму, но, грубо нарушая достоверность, предпринял И. Тэн в «Происхождении современной Франции», однако вынесенный его творению приговор ученого сообщества был сокрушителен: «литературная пиротехника».

137

Вердикт современных отечественных историков в отношении образности у В. О. Ключевского не столь категоричен, но внушителен: согласно мнению академика М. Н. Тихомирова, портреты Ключевского «весьма далеки от действительности», а, с точки зрения академика Д. С. Лихачева, иные его метафоры «совершенно невозможны».

Видимо, по мере развития истории как науки в XIX–XX вв. складывалась тенденция к известному сокращению «вольной яркости» и к замене ее эстетикой строгой научной красоты.

Значит, мы не можем ждать от исследователя конца XX в. такого же сочного изложения, какое было присуще лучшим историкам начала XIX в.? Где допустимый предел («демаркационная линия»), за которым занимательная сказка подминает научный труд историка?

Эту неизбывную альтернативу – поиски грани, за которой необходимая для увлекательности образность расходится с требованиями строгой исторической истины, каждый историк должен решать для себя сам, помня, что гиперболы экспрессионизма – не для него и что чуть-чуть меньше – великая вещь. И он обречен, быть себе самым строгим судьей, если не хочет, чтобы его творчество рано или поздно было потомками изъято из науки и перенесено в область мифотворчества.

***************************