Приемлема ли образность?

Основополагающие требования к языку историка вытекают из отнесения предмета истории к науке, а не к искусству. Стародавний спор о соотношении истории и искусства решен: их не следует ни отождествлять, ни противопоставлять, вместе с тем, не забывая об их реальной близости.

Как известно, науке присущи доказательность, теоретическое сознание, выяснение закономерностей. Даже при описании для неё типично не образное, а точное мышление, – в этом смысле и история является точной наукой. Историк должен дать описание внешнего вида и качеств того или иного конкретного исторического персонажа, обязан выяснить и воссоздать достоверную картину свершившегося в прошлом события. Вымысел историка недопустим, всякое преднамеренное отклонение от исторической правды представляет собой фальсификацию, преступление против науки и морали.

Искусство отражает действительность при помощи художественных образов. Герои художественных произведений – обобщённые образы, а не слепки с определённых лиц и событий, и наличие прототипов ничего в этой постановке вопроса не меняет. Литераторы и художники всех времен, в соответствии со спецификой их творчества, отвергали требование «фотографического» отражения жизни, отстаивали свое естественное право на создание обобщенных образов, творческую фантазию, вымысел. М. Горький объяснял молодым литераторам: «...характер героя делается из многих отдельных чёрточек, взятых от различных людей его социальной группы, его ряда.

43

Необходимо очень хорошо присмотреться к сотне-другой попов, лавочников, рабочих для того, чтоб приблизительно верно написать портрет одного рабочего попа, лавочника» ⁹⁰. К. Паустовский утверждал: «Факт, поданный литературно, с опусканием ненужных деталей и со сгущением некоторых характерных черт, освещенных слабым сиянием вымысла, вскрывает сущность вещи во сто крат ярче и доступнее, чем правдивый и до мелочей точный протокол» ⁹¹. И если, например, драматург Ф. Шиллер, являвшийся, как известно, профессором истории, заставил Жанну д'Арк в «Орлеанской деве» погибнуть на поле брани, а не на костре, то это лишь следствие того, что – согласно формулировке литературоведа – «историческая трагедия не историческая монография, закон её не истина голого факта, но истина художественного обобщения» ⁹².

Неопределённость, могущая быть неправильно понятой, размытость и расплывчатость («астигматизм» зрения, как сказали бы физики), символичность, намёки, замалчивание одних деталей (выщипывание ненужных перьев) при утрировании (сгущении) других черт, не говоря уже о вымысле или домысле, – такие приёмы неприемлемы для историка, и это проявляется в применении или неприменении им соответствующих языковых средств. «Образный характер мышления и воспроизведения действительности в искусстве имеет и свою систему средств в виде метафор, гипербол, сравнений и т. п.. с которой совершенно нечего делать в науке в её строгом смысле слова» ⁹³ (выделено нами.– И. Б.).

44

Именно поэтому Д. С. Лихачев, характеризуя особенности научного языка, т. е. и языка историка, требует от него, наряду с другими качествами, точности, однозначности, умеренного применения образов. Поскольку образ в основе своей многозначен и не может быть совершенно точен, «хороший образный язык» – отнюдь не безоговорочная универсальная похвала пишущему историку: «...образность... не всегда достоинство научного языка. <...> ...В научной работе образность и остроты допустимы только в качестве некоего дивертисмента. <...> Надо всегда следить за уместностью и осмысленностью образа. <...> Нельзя писать просто «красиво». Надо писать точно и осмысленно, оправданно прибегая к образам». Лихачев считает приемлемым сравнение, употребленное пишущим о Новгороде Б. Д. Грековым: «В воскресный день на Волхове больше парусов, чем телег на базаре...», т. к. в контексте речь идет о торговле; однако ему кажется не совсем точным и удачным примененный В. О. Ключевским образ занесенной над Русью кривой половецкой сабли, который становится «совершенно невозможным от его повторения, хотя бы и варьированного» ⁹⁴.

Представляется, что до сих пор не утратили силы слова Е. В. Тарле о соотношении достоверности и образности в историческом труде: «Перед историком лежат два пути: он может весьма живо и интересно рассказать, как такой-то Ньютон увидел падающее яблоко, как в его голове мелькнула мысль и т. д. и т. д. Всё это будет образно и правдоподобно.

45

Однако образность для истории – дело второстепенное, а правдоподобия мало там, где нужна полная достоверность, и вот почему приходится volens nolens довольствоваться сухими, неполными, но несомненными документами и отказываться от услуг воображения, всегда готового заштопать на свой лад все прорехи документального рассказа. И этот второй путь, т. е. путь следования за первоисточниками, должен быть, безусловно предпочтён всяким, кто не имеет претензии писать исторический роман, а пишет только историческую статью» ⁹⁵.