Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
ФИЛОСОФИЯ Яскевич.docx
Скачиваний:
10
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
  1. Философия и национальное самосознание

    1. Русская философия

Русскую философию следует рассматривать как часть мирово­го философского процесса, обладающую при этом значительным историческим, содержательным и идейным своеобразием.

Особенно очевидным предлагаемый принцип анализа русской философской мысли стал к концу XX столетия, когда новое про­чтение текстов русских мыслителей показало, что они принадле­жат к общей традиции неклассического европейского философ­ствования. При этом обнаружилось, что во многих случаях имен­но русские мыслители обозначили и инициировали ключевые философские направления, идеи и ходы мысли философских по­исков последних двух столетий. Не имея здесь возможности под­робно остановиться на отдельных течениях и ключевых фигурах русской философии, мы попытаемся дать не столько историчес­кий, сколько логический ее срез, обозначив некоторые ее ключе­вые особенности и их воплощение в творчестве конкретных мыс­лителей на определенных исторических этапах.

Предыстория русской философии

Первые опыты русского философствования восходят к древне­киевской эпохе и связаны с принятием христианства на Руси. На­ряду с евангельским вероучением, главным источником и провод­ником философских идей на русской почве становится патриоти­ческая литература, прежде всего учения восточных отцов церкви. Важно учитывать, что освоение наследия последних создавало реальные возможности непосредственного, а не по вторичным ис­точникам, приобщения русской культуры к античному наследию. Тем не менее, достаточно сложной теоретической и методологи­ческой проблемой является определение специфики русской средневековой философии, степени ее оригинальности и самосто­ятельности. По мнению многих исследователей, это был период донациональной философии, "пролог философии" (Г. Г. Шпет, В. В. Зеньковский). Подлинно же оригинальная национальная философия появляется в России только в XIX в.

Одной из значимых причин столь длительного философского молчания, при наличии возможностей освоения богатства ан­тичного и византийского наследия, многими специалистами счи­тается тот факт, что Библия пришла на Русь в славянском пере­воде, что, с одной стороны, способствовало быстрому проникно­вению христианских священных текстов в народное сознание, но, с другой, фактически отрезало русскую культуру от непосред­ственного прочтения греко-византийских источников. В резуль­тате средневековая Русь развила глубочайшее "умозрение в красках" (Е. В. Трубецкой), но не выработала такого же уровня мировоззрение в понятиях.

Действительно, в силу ряда причин философия в России не знала столь плодотворного периода развития, как, скажем, сред­невековая схоластика в Западной Европе. Тем не менее, период с X по XVII вв. не может быть выброшен из истории философии в России. Именно на этом этапе были заложены истоки ее своеобра­зия, основные понятийные структуры, способы и модели рассуж­дения, ключевая проблематика, что и позволило русской филосо­фии достигнуть в XIX-XX вв. высочайшего расцвета. Включение категорий христианского мышления в духовный мир Древней Руси радикально изменило установки языческого восприятия мира со свойственным ему натуралистическим пантеизмом и ан­тииндивидуализмом. На передний план выходит противостояние духа и материи, в мире и человеке усматривается непримиримая борьба двух противоположных начал, олицетворяемых Богом и дьяволом, утверждается идея индивидуальной моральной ответ­ственности.

Эти идеи развиваются древнерусской мыслью не столько в понятийно-категориальной форме, сколько через художествен­но-пластические образы, что формирует характерное для рус­ской философии в целом тяготение к живому, образному слову, публицистичность, особый интерес к исторической и нравствен­но-этической проблематике, ее тесное переплетение с художе­ственной литературой, в целом рассредоточенность во всем кон­тексте культуры, использование обширной гаммы выразитель­ных средств.

Данная особенность, придавая своеобразие философствова­нию, все же в значительной мере одновременно и тормозила его развитие в России, что давало возможность некоторым критикам европоцентристского направления вообще отрицать наличие оригинальной русской философии и утверждать, что она в луч­шем случае просто повторяла некоторые западные идеи. Однако данная позиция, наследующая идеям классического понимания философии как некоего единого и однонаправленного движения к всеобщей истине ("абсолютной идее"), представляется несостоя­тельной. Развитие философии XX в. полностью опровергло та­кую линейность мышления.

В этой связи особенно важно подчеркнуть, что философия из­начально трактуется русскими книжниками как род богопозна- ния, возвышенного стремления к Софии - Премудрости Божией, что и формировало устойчивую для русской мысли традицию со­единения философии с художественно-символическим осмысле­нием бытия и легло в основу софиологического понимания мира, которое может быть рассмотрено в качестве фундаментальной типологической черты русского философствования. Одновремен­но, начиная с сочинения киевского митрополита Илариона (ко­нец X - начало XI в. - около 1054/55 г.) "Слово о законе и благода­ти" (между 1037 и 1050 гг.), утверждается чрезвычайно значимая для русской философии идея противопоставления "благодати” (то есть христианской благой вести) "закону", погруженному в суету земных страстей и чуждому представлению о высшем благе. В целом же для русской средневековой философии характерно столкновение рационалистической и иррационалистической, точ­нее, сверхрационалистической парадигм интерпретации христи­анства, хотя и в не столь явной логико-категориальной форме, как в западной мысли. Чаще всего оно приобретало форму чисто бого­словских споров, за которыми скрывались противоположные со­циально-политические и нравственно-духовные установки.

Наиболее явно указанная тенденция проявилась уже в XV в. в форме идейно-политического столкновения нестяжателен (Нил Сорскийу около 1433-1508) и иосифлян (Иосиф Волоцкий, 1439/ 1440-1515). Внешним поводом для спора было отношение к мона­стырской собственности, однако, по существу речь шла о началах и пределах христианской жизни и делания. Столкнулись, по сло­вам Г. В. Флоровского, два религиозных замысла, "две правды" - правда прямого социального и политического служения с одно­временным равнодушием к действительному культурному твор­честву и сведением веры к благочинию и начетничеству (иосифля­не) и правда внутреннего, духовного творчества на основе лично­стного диалога с Богом (нестяжатели). В последнем случае ощу­щалось значительное влияние идей византийского исихазма, со­здавшего этико-аскетическое учение о мистико-символическом пути человека к единению с Богом. В конечном счете, победило иосифлянство, что способствовало укреплению в России ситуа­ции духовной косности и неподвижности, идейно-политического тоталитаризма, подавления свободы, последствия чего ощущают­ся в российской жизни до сих пор. Тот же "сценарий” разрешения идейных споров был воспроизведен и в ходе борьбы вокруг цер­ковной реформы XVII в. Указанные столкновения задали как мо­дель развития философии в России, так и ее проблемную и содер­жательную направленность в тесной связи с социально-полити­ческими идеями. Практически вплоть до сегодняшнего дня рус­ская мысль находится в этом проблемном круге, как и в поиске способов выхода из него.

Основные тенденции развития русской философии в XVII-XVIII вв.

Собственно западная философская традиция пришла на Русь уже в послемонгольский период через Великое княжество Литовс­кое. Ключевое влияние на развитие философии в России в контек­сте западных традиций оказала Киево-Могилянская академия и особенно творчество Петра Могилы. Особенно значимой в фило­софском и общекультурном плане оказалась в XVII в. деятель­ность лидера "латинского" направления Симеона Полоцкого (1629-1680), сторонника секуляризации культуры и обращения к человеку во всем многообразии его связей и проявлений. Новые тенденции в развитии философии в России обнаруживаются в XVIII в. в контексте реформ Петра Великого, будучи связанными в идейном плане, прежде всего, с творчеством и деятельностью Феофана Прокоповича (1681-1736), ориентированного на явно рационалистическую интерпретацию как богословия, так и свя­занной с ним философии. XVIII в. стал периодом формирования русской секулярной культуры и фактически заложил все последу­ющие противоречия социально-политического и духовного раз­вития России, в том числе и в области философии.

Собственно философское творчество в традиционном его по­нимании начинает выявляться в России во второй половине

  1. в., когда наблюдается широкое освоение западной филосо­фии Нового времени, формирование русского философского язы­ка, становление различных типов и традиций философствования. При этом особое значение имело усвоение идей европейского Про­свещения. Типичным для этого периода становится так называе­мое "вольтерьянство’', весьма созвучное критическому духу эпохи, ее тяге к переменам, ставшее в конечном счете одним из источни­ков русского радикализма и нигилизма XIX-XX вв.

Другая тенденция выразилась в стремлении создать новую на­циональную идеологию, своеобразно опиравшуюся на идеи гума­низма, научности, образованности {Михаил Васильевич Ломоно­сов, 1711-1765; Николай Иванович Новиков, 1744-1818). Сюдаже примыкают антропологические учения Александра Николаевича Радищева (1749-1802) и, несколько позднее, Александра Ивано­вича Галича (1783-1848). Заметим, что антропологизм с этих пор становится фундаментальной чертой русской философии.

Одновременно на передний план начинает выходить обнов­ленная мистическая традиция (Паисий Величковский, 1722- 1794; Григорий Саввич Сковорода, 1722-1794), а также традиция масонства, ставшие первой реакцией русской мысли на односто­ронний интеллектуализм просветительства, выражением ее по­ворота к личностному поиску сокровенного смысла жизни.

Формирование русского национального философствования

Время рождения русской национальной философии как особо­го типа философствования, принципиально и изначально опоз­нающего себя концептуально и культурно "иным” по отношению к философии западной, - первая половина XIX в. Патриотичес­кий подъем первой четверти столетия, потребность осмыслить ре­зультаты преобразований предыдущего века в контексте массово­го ознакомления с европейским укладом и образом жизни, широ­кое освоение немецкой философии стали побудительными моти­вами того, что русская философия, начиная с Петра Яковлевича Чаадаева (1792-1856), изначально заявляет о себе как о филосо­фии истории с центральной проблемой концептуализации -м Рос­сия и Запад". Причем сама эта проблема - каков путь России и русского народа в мире, тот ли, что и путь народов Запада, или это совершенно особый путь? - формулируется именно как религиоз- но-метафизическая, предполагающая построение новой онтоло­гии и гносеологии. Русская судьба представляется уже у Чаадаева трагической и мучительной, заблудившейся на исторических до­рогах, что вызывает столь же мучительную рефлексию мысли. Нет нужды доказывать, что обозначенная проблема остается цен­тральной для русской философии вплоть до сегодняшнего дня.

Конкретно-исторической формой, в которой наиболее четко выразилась данная проблематика и одновременно фактически предстала русская философия как таковая, стал спор "западни­ков" и "славянофилов", задавший язык, парадигму и проблемное поле русской мысли XIX-XX вв. Особенно значимым при этом является тот факт, что философско-историческая и социально­философская проблематика одновременно оказывается в этом случае онтологией, гносеологией, антропологией и этикой, про­низанными религиозным содержанием или, по крайней мере (во внешне атеистических направлениях), религиозным пафосом. Та­кая многоликость категориальных структур и ходов мысли при­дает особую сложность интерпретации русской философии, изна­чально ориентированной на примирение и синтез разума, чув­ства, воли, науки, искусства, религии ("свободная теософия", по

В. С. Соловьеву), а также задает ее жанровую специфику, особенно на первых этапах, в форме свободной публицистики либо произ­ведений художественной литературы, не требующих жесткой ка­тегориальной и логической проработки проблемы и в то же время своими глубокими интуициями открывающих предельно широ­кие горизонты для философствования.

Особое место в развитии русской философии сыграло славяно­фильство 1840-50-х гг., в рамках которого философия истории, усматривающая в православии основу своеобразия русского ис­торического процесса, с необходимостью перерастает в религиоз­ную философию. В творчестве лидеров славянофильства - Алек­сея Степановича Хомякова (1804-1860) и Ивана Васильевича Киреевского (1806-1856) - была четко заявлена и обоснована по­требность русской культуры в создании самобытной националь­ной философии.

Заметим, что такая философия в форме критики ’’отвлеченных начал", ставшей традиционной для русской мысли, изначально противопоставляется классической западной философии, прини­мая форму неклассического философствования, истоки которого традиционно связываются, прежде всего, с Фридрихом Ницше.

Структурообразующим принципом философии славянофилов стало учение о целостности духа как фундаментального принципа бытия, познания, этики взаимоотношений между людьми, основы достижения с помощью верующего разума и любовного делания синтетического живого знания, которое и должно лечь в основу как индивидуального мировоззрения, так и общественного строя. Данная установка воплощается у славянофилов в понятии собор­ности как всеобщего метафизического принципа бытия и социаль­ной организации, а также в утверждении примата внутренней сво­боды по отношению к внешней, что, выражая насущную потреб­ность общества в формировании нового тииа личности, одновре­менно вело славянофилов, как и многих других русских мыслите­лей, к недооценке политико-правовых форм регулирования пове­дения личности.

Более того, слабость правовых форм рассматривалась многими в качестве преимущества русского общества, отличающего его от излишне рационалистического ("юридического") западного, кото­рое пошло путем атомизации и "внешней правды".

Изначальное противостояние классической западной филосо­фии и цивилизации одновременно оказывается основой углубле­ния идеи русского мессианства, истоки которого были заложены еще в средневековый период выдвижением концепта "Москва - третий Рим".

Следует подчеркнуть, что указанная мыслительная структура была характерна и для различных тенденций и оттенков "запад­ничества", которое отнюдь не было примитивным призывом к ко­пированию западных социальных форм.

Особенно это стало очевидным уже в творчестве Александ­ра Ивановича Герцена (1812-1870), когда, оказавшись в эмиг­рации, он горько разочаровывается в Западе с его "мещан­ством" (заметим, что сюжет критики западного "мещанства", а на самом деле, гражданственности и индивидуализма, является общим практически для всех тенденций русского философство­вания) и начинает поиск в направлении такого социально-фи­лософского дискурса, который соединял бы западные преиму­щества с русским своеобразием. В определенной степени это выразилось в выдвижении на передний план во второй полови­не XIX в. позитивизма и материализма, нашедших завершение в русском марксизме. Хотя эти тенденции сыграли значитель­ную инициирующую роль (здесь следует, прежде всего, назвать "субъективный метод" в социальном познании Петра Лавро- вича Лаврова (1823-1900) и Николая Константиновича Ми- хайловского (1842-1904), и ряд положений марксистской со­циальной теории) в активизации философских дискуссий, од­нако значимой философской новизной и оригинальностью они в целом не обладали.

Русская религиозная философия второй половины XIX-XX вв.

Действительно оригинальная и плодотворная линия русской философии складывается в рамках критически наследующей ран­ним славянофилам, внутренне дифференцированной, но вырас­тающей на общей фундаментальной православной основе, линии религиозной философии, связанной во второй половине XIX в. с именами Владимира Сергеевича Соловьева (1853-1900), Кон­стантина Николаевича Леонтьева (1831-1891), Николая Ни - колаевича Страхова (1828-1896), Бориса Николаевича Чиче­рина (1828-1904), Сергея Николаевича Трубецкого (1862— 1905), Евгения Николаевича Трубецкого (1863-1920) и др. Клю­чевое место в этом процессе, конечно, принадлежит метафизике всеединства великого русского мыслителя Владимира Соловьева: Выступив в период, когда перед русской философской мыслью встала задача органического синтеза накопленного материала, Соловьев создал первую русскую категориально-понятийную си­стему, не сводимую к какой-либо одной традиции. Основным де­лом жизни Соловьева было создание христианской православной философии с тем, чтобы "ввести вечное содержание христианства в новую, соответствующую ему, то есть разумную безусловную форму", когда философский синтез включает в себя и то, что со­держит вера.

Будучи убежденным, что "философия в смысле отвлеченного, исключительно теоретического познания окончила свое развитие и перешла безвозвратно в мир прошедшего", Соловьев считает необходимым построение новой философии как выражения "цельной жизни". Такая философия строится Соловьевым мето­дом "критики отвлеченных начал", то есть всякого рода односто­ронних, частных идей и принципов жизни (рационализма, эмпи­ризма, экономизма, клерикализма и тому подобное), которые пы­таются заменить целое и в итоге теряют истину. Именно на этом пути потерпела поражение западная рационалистическая фило­софия - вывод, который по своей направленности и аргумента­ции сближает Соловьева с Ницше. При этом Соловьев не отбра­сывает нигилистически предшествующие философские традиции, но скорее производит их деконструкцию с тем, чтобы каждая из них нашла свое законное место в высшем органическом синтезе, или свободной теософии. Центрирующим принципом такого сверхфилософского, преодолевающего ограниченность теологии, философии и науки знания является нравственность, что предпо­лагает отказ от гносеологизации философии и построение ее не столько как абстрактной теории, сколько как философии жизни, практически ориентированного знания. В итоге мы получим еди­ную теорию бытия и жизни.

Соответственно, Соловьев разрабатывает новый философский язык, или совокупность концептов, ставших опознавательным знаком именно русского философствования, но, подчеркнем еще раз, глубоко укорененных в традициях мировой философии.

Остановимся на наиболее существенных моментах этой концеп­туальной модели.

Доминирующими и в чем-то противоречащими друг другу яв­ляются у Соловьева два ряда идей: учение об Абсолюте (всеедин­стве) и учение о Богочеловечестве. Настоящим предметом мета­физики, считает мыслитель, является не бытие, а сущее (Абсолют,

Бог), которому бытие принадлежит. Бытие относительно, сущее (сверхсущее) абсолютно, оно выше любых признаков и определе­ний, представляя собой положительное ничто, поскольку не есть что-нибудь, и все, поскольку не может быть лишено чего-нибудь, оно есть положительная возможность, сила и мощь бытия. Бытие по отношению к абсолютному есть его другое, то есть сущее - это единство себя и своего отрицания, или любовь.

В этом ключе Соловьев разрабатывает понятие положительно­го всеединства, учение о котором выступило ведущей линией рус- ского философствования. Всеединство есть такое состояние, в ко­тором единое существует не за счет всех или в ущерб им, а в пользу всех, это некое гармоническое единство множеств, идеальный строй бытия, определяющий направленность его эволюции. Рас­крывая динамику всеединства, Соловьев утверждает, что в абсо­лютном можно различить два полюса (центра) - абсолютное как таковое и абсолютное как становящееся всеединое или идея, сущ­ность, потенция, первоматерия бытия, воплощающаяся в реальную действительность. В конечном счете, все процессы могут быть иерархически распределены между этими двумя полюсами в фор­ме циклического движения от Абсолюта и к Абсолюту, что и со­ставляет драму мировой жизни.

Особое место в данной модели занимает учение Соловьева о Софии, божественной премудрости, ставшее основой софиологи- ческого направления русской философии, а также ведущей темой символической поэзии. Именно София (единство, все в себе зак­лючающее) выступает началом, объединяющим тварный мир и Абсолют; это непосредственное воплощение Абсолюта в мире и одновременно идеальный человек, реальная опора индивида в пре­одолении хаоса тварного мира.

Очевидно, что метафизика Соловьева оборачивается антропо­логией и этикой. Человек есть связующее звено между божествен­ным и тварным миром, в нем "природа перерастает саму себя и переходит (в сознании) в область абсолютного'*, безусловного зна­чения человеческой личности как нравственного существа. При этом антропология у Соловьева снимает космогонию, поскольку наряду с актуальным всеединством необходимо предположить потенциальное, становящееся всеединство, каковым является че­ловек в силу его причастности двум мирам: в человеке всеединое получает сначала идеальную форму, а затем, посредством созна­тельного включения в космогонический процесс воссоединения с Абсолютом, и реальную. Космический процесс с рождением чело­века переходит в исторический, где всеединство выступает как социальный идеал, смысл истории, уже явленный богочеловеком Христом, давшим человечеству всю полноту положительного от­кровения. Соответственно история представляет собой богочело­веческий процесс воплощения Божества и обожения человека, или богодействие.

Стремясь найти земные средства реализация данного идеала, Соловьев в 80-е гг. разрабатывает теократическую утопию, полагая,

что единство человечества будет обеспечено всемирной теократией (воссоединением церквей). Поиск инициирующего субъекта дан­ного процесса приводит мыслителя к концепции ’’русской идеи". Полагая, что идея нации есть то, что Бог думает о ней в вечности, а не то, что она думает о себе во времени, Соловьев видел историческую миссию России и русского народа в участии в развитии великой христианской цивилизации с целью восстановления на земле вер­ного образа божественной Троицы. Эта миссия носит исключитель­но моральный, а не политический характер, и потому Соловьев все­гда резко выступал против национализма. Однако к концу жизни он все острее ощущает трагизм и катастрофичность истории и, в ко­нечном счете, отказывается от социального утопизма.

Система Соловьева стала рубежной в истории русской филосо­фии, как бы "эталоном" для всех последующих русских мыслителей, даже если сами идеи Соловьева ими и не принимались. Одновремен­но важнейшие "задания" философии были поставлены антрополо­гическими открытиями Федора Михайловича Достоевского.

Русский философский ренессанс рубежа XIX-XX вв.

Новый этап в развитии русской философии начинается на ру­беже XIX-XX вв. Преодолев через кантианство искус позитивиз­ма и марксизма, наиболее мыслящая часть русской интеллиген­ции поворачивает к "идеализму", первоначально этическому, а за­тем и религиозно-метафизическому. Начинается особенно острое осмысление тем Достоевского, в чем инициирующую роль сыгра­ло творчество Дмитрия Сергеевича Мережковского (1865- 1941) и Василия Васильевича Розанова (1856-1919). Ценность личности и личной судьбы была противопоставлена господство­вавшей весь XIX в. ценности социальности, что вовсе не означало отрешения от социально-философской проблематики, а скорее уг­лубление ее анализа.

Новый этап в развитии русской мысли часто вполне справед­ливо называют русским философским ренессансом, связывая его с творчеством таких выдающихся мыслителей, как Петр Бернгар- дович Струве (1870-1944), Павел Иванович Новгородцев (1866-1924), Сергей Николаевич Булгаков (1871-1944), Нико­лай Александрович Бердяев (1874-1948), Семен Людвигович Франк (1877-1950), Лев Исаакович Шестов (1866-1938), Ни­колай Онуфриевич Лосский (1870-1965), Павел Александро­вич Флоренский (1882-1937), Лев Платонович Карсавин (1882-1952), Иван Александрович Ильин (1883-1954), Алексей Федорович Лосев (1893-1988).

К 1920-м гг. русская философия достигает стадии расцвета, фактически формулируя все ведущие программы мировой фило­софии XX в., но не теряя при этом, в отличие от аналогичных или близких направлений западной мысли, глубин феноменолого­герменевтической проработки христианства, опознаваемого в ка­честве адекватного фундамента гуманистического мировоззрения современности. Однако в результате национальной катастрофы 1917 г. развитие свободной и оригинальной философии внутри страны были грубо прервано. Многие русские мыслители продол­жили свое творчество в эмиграции, активно включившись в евро­пейский философский процесс, оказав по ряду позиций значи­тельное на него влияние.

В качестве наиболее существенной черты русской филосо­фии обычно рассматривают ее принципиальный онтологизм, ибо, по мнению большинства русских мыслителей, в том числе и нерелигиозной ориентации, обычная, характерная для клас­сической западной философии, субъект-объектная установка не проникает во внутреннюю реальность предмета. Цель же со­стоит в "бытийственном", целостном вхождении познающего человека в существующее, чем достигается подлинное его по­знание. Истинное метафизическое бытие, а в конечном счете, бытие Бога, - подчеркивают практически все русские религи­озные мыслители, - изначально открыто человеку, человек уже всегда знает его. То есть сознание не только достигает бытия, но от бытия, собственно, всегда исходит, поскольку по самой своей природе находится внутри бытия. Так, в интерпретации Лос- ского, мвсе имманентно всему", объекты знания даны сознанию не в виде копий, а непосредственно, в подлиннике, то есть имма­нентны процессу знания (хотя и могут быть трансцендентны­ми по отношению к Я), и потому объект познается именно так, как он есть. Возможность познания дана, таким образом, гносе­ологической координацией, снимающей причинную теорию восприятия; координация есть такая связь субстанциональных деятелей (основное понятие метафизики Лосского, близкое уче­нию Лейбница о монадах), когда переживания одного деятеля существуют не только для него, но и для всех других деятелей всего мира. При этом только интенциональные познаватель­ные акты субъекта есть его индивидуальные переживания, предмет же, данный в сознании, может принадлежать к любой области бытия; знание есть не копия, не символ, но сама дей­ствительность, сама жизнь.

Познание истины есть пребывание, жизнь в истине, "внутреннее соединение с истинно сущим" (Соловьев) на фундаменте веры как живого понимания бытия. Жизнь есть именно и бытие, в то время как "мышление" - только идеальная связь между ними. Религиозно это означает, что не стремление к Богу, а бытие в Боге составляет фундаментальную основу переживания мира. Поэтому "интуиция всеединства" есть первая основа всякого познания" (Франк).

Следует подчеркнуть, что русские мыслители на новом этапе значительно углубляют соловьевскую концепцию всеединства, которая у самого ее основателя все же отличалась определенной статичностью и тенденцией к потере человеческой индивидуаль­ности в гармоническом целом, хотя субъективно Соловьев всегда выступал против этого.

Так, например, Карсавин конструирует всеединство как беско­нечную иерархию всеединств, где каждый последующий элемент стяженно включает в себя предыдущие. Динамика опознания тва­рью себя в Боге выражена Карсавиным в фундаментальной катего­рии его метафизики - категории триединства, выявляющей оп­ределенную упорядоченность различных бытийных состояний или действий в форме триады: первоединство - само-разъедине­ние - само-воссоединение. Всеединство же в этом плане выступает как статика ("покой и остановка”) бытия, изменяющегося в дина­мике триединств. С целью раскрытия этой динамики Карсавин вводит в онтологию категорию личности, что делает особенно оригинальной его метафизику, строящуюся на основе трех вер­ховных начал: Бог - Триединство - Личность. Связав концепцию личности с понятием триединства, мыслитель формулирует идею симфонической (соборной) личности, то есть всевозможных со­вокупностей людей, составляющих иерархию здешнего бытия. Индивид оказывается подножием этой пирамиды, подчиненным целому, надындивидуальному, коллективному; он должен забо­титься лишь о том, чтобы полнее осуществить в себе высшую сим­фоническую личность, что явно противостоит идее стяжания бла­годати как личного и прямого отношения человека к Богу. Карса­вин, таким образом, до конца выявляет тоталитаристский потен­циал идеи всеединства, что вполне закономерно привело его к иде­ологии евразийства, пытавшейся примириться с идеологией и практикой большевизма, рассматривая их как выражение русской государственной идеи. Правда, сам Карсавин довольно быстро от­казался от евразийства.

Возможность органического и одновременно личностного включения человека в структуру всеединства задается интуицией Софии, идущей в русской философии от Соловьева, но особенно глубоко проработанной Булгаковым.

Основной мотив философии Булгакова - оправдание мира, ут­верждение ценности и осмысленности здешнего бытия. Четко раз­личая Абсолют и космос, что выражено в его исходном тезисе "...миру не принадлежит бытие - оно ему дано”; Булгаков считает, что именно этим утверждается творческая сила и неистощимость мира. Исток и направленность творческой активности материи в контексте проблемы "Бог и мир" мыслитель раскрывает в учении о Софии, ядре его философии, приходя, в конечном счете, к идее двух Софий. Первая, или Божественная София, есть душа, иде­альная основа мира, всеорганизм идей или божественных замыс­лов. Вторая же, тварная, становящаяся София есть просвечиваю­щий в самом мире лад бытия, потенциальная красота, которую призван осуществить человек. Падшее бытие характеризуется борьбой жизни и смерти, организма и механизма, свободы и необ­ходимости. Процессом расширения поля свободы, превращения материи в живое тело (организм), очеловечивания природы выс­тупает хозяйство, то есть трудом реализуемый рост жизни, вопло­щаемый в культуре. Возможность хозяйства вытекает из софий- ности природы, ее единосущности человеку. Очевидно, что софи- ология Булгакова оказывается антропологией, рассматривающей человека в качестве центра мироздания, микрокосма, соединяю­щего в себе относительное и абсолютное, что делает возможным обожествление жизни. Человек трансцендентен Богу: получая от Него план своей жизни, он воссоздает не '’образ”, но "подобие" и свободен только в способе отношения к этому плану. В итоге чело­век растворяется в человечестве (хозяйство есть исключительно общественный процесс) как полноте человеческих сил. Эта всече- ловечность индивидуальности есть антропологическая аксиома. Очевидна противоречивость учения о свободе Булгакова: факти­чески свобода у него фаталистична, являет собой неустранимый момент акта творения, но при этом распространяется лишь на ход исторического процесса, но не на его исход.

Обнаружение антиличностной тенденции концепта всеедин­ства и одновременно стремление выдвинуть на передний план фе­номен человеческой свободы вело к усилению в русской философии экзистенциальной трактовки бытия и познания, при которой "про­рыв в бытие" через трагические потрясения рассматривается в ка­честве средства преодоления объективирующей роли традицион­ного человеческого мышления и действия. Подобная тенденция в той или иной форме появлялась практически у всех русских мысли­телей послесоловьевского периода, однако, наиболее ярко она пред­ставлена в творчестве Бердяева, Шестова, а также Франка.

Бердяев, как и Шестов, отвергает концепцию всеединства Со­ловьева, рассматривая как наиболее важное достижение последне­го идею Богочеловечества. Оба мыслителя выступили резкими

критиками традиционного европейского рационализма, факти­чески предварив многие аргументы, ставшие впоследствии клю­чевыми в западной критике нововременной философии. В этом смысле оба они, и особенно Шестов, могут быть названы ранними постмодернистами. Оба мыслителя оказали значительное влия­ние на становление и развитие экзистенциализма и персонализма.

Бердяев отвергает традиционную онтологию, построенную на категории бытия, подчеркивая, что бытие не первично, а вторич­но, оно есть уже конструкция мысли. Первичным, ни из чего не выводимым началом, философ объявлял свободу; свобода стано­вится основной категорией его философии. Свобода и рациональ­ность, полагает Бердяев, несовместимы. "Свобода не есть познан­ная необходимость, как хочет Гегель и за ним марксизм, свобода уже скорее есть нежелание знать необходимость". Свобода не мо­жет быть ограничена никаким чуждым ей бытием, в том числе и Божьим. Бог выражает лишь светлую сторону этой свободы, и со­зданный им мир тоже мог бы быть светел и добр. Но Бог не может принудить мир к добру, а свободный выбор человека не всегда в пользу добра. Мир должен пройти искушение свободой, чтобы его выбор в пользу добра был не внешним принуждением, но внутрен­ним свободным выбором. Мир, в котором мы живем, - падший именно потому, что в нем господствует не свобода, а необходи­мость. Только в творчестве как преодолении падшего бытия от­крывается подлинная свобода. В конечном счете, это - свободное обращение человека к Богу. По Бердяеву, не только Бог открывает­ся человеку, но и человек своей свободной судьбой открывается Богу, значит, Откровение - это обоюдный процесс.

Экзистенциальной интерпретации свободы Бердяев противо­поставляет идею объективации, учение о которой и о связанном с ней рабстве человека представляет собой одну из самых ориги­нальных сторон его философии. Объективация есть опредмечива­ние, символизация, воплощение субъективного личного духа в падшем мире. Мир объективации - это мир, где утеряна свобода и одинокого человека окружают чуждые объекты. Причем человек, в конечном счете, сам превращает себя в раба этого мира, продук­тов своего творчества, общества как наиболее яркого воплощения объективации, мира социальной обыденности. Мир объективации может быть преодолен только экзистенциально, только через еди­нение с Духом в коммюнотарном объединении с другими. В этом и заключается смысл философии, которую Бердяев обозначает термином персонализм.

Значительно более радикально рассматривает данную про­блематику во многом близкий к Бердяеву по духу Шестов, кото­рый был буквально потрясен столкновением человека с миром, следующим своим собственным законам, с миром необходимости, где дважды два - всегда четыре, яблоко, независимо от нашего на­строения, неизменно падает на землю, а человек не может летать как птица. Более того, необходимость осаждает человека и изнут­ри: ее власть закрепляется в сознании индивидуума разумом и наукой в виде неких бесспорных истин.

Отсюда та радикальная деконструкция всей предшествующей философии, которую производит Шестов, его отказ от "Афин" в пользу "Иерусалима”. Единственное, что дарует человеку ощу­щение свободного полета, есть, по Шестову, "беспочвенность", ос­нованная на адогматическом мышлении, для которого истина заключена в единственном и неповторимом, неподвластном тра­диционному разуму: "только наедине с собой, под покровом тай­ны индивидуального бытия" "вспыхивают истины". Основой та­кой истины может быть только религиозный опыт или вера, "бе­зумная вера Иова", как некое "второе измерение мышления", ос­вобождающая человека от власти необходимости и общеобяза­тельных истин.

Другой путь анализа тех же проблем предлагает один из самых глубоких русских мыслителей XX в. Семен Франк, который по­средством разработки концепции 'непостижимого" стремился со­хранить соловьевскую интуицию всеединства, органически соеди­нив ее с драматическим экзистенциальным опытом человека двад­цатого столетия.

"Перед лицом событий, которые нас потрясают, - будь то смерть близкого человека или рождение нового человеческого существа, - мы чувствуем, что стоим перед неким таинством: но­сители жизни как будто исчезают в какой-то непостижимой дали или всплывают из непостижимой глубины". Проблема про­ясняется, прежде всего, как вопрос о соотношении реальности и знания, и ее теоретическое осмысление находится в центре фи­лософствования Франка. Непостижимое, по Франку, не есть не­познаваемое, о его существовании мы знаем до всякого познания, соответственно, познание есть прежде всего самопознание инди­вида в форме "ведающего неведения". Такую познавательную ус­тановку он называет позицией "антиномистического монодуа­лизма". К постижению бытия вообще не ведет какой-либо вне­шний путь, ибо в последнем случае мы и получим только внешнее знакомство с действительностью, к тому же ограниченное лишь данным моментом восприятия. Однако смысл познания помимо самого акта познания состоит в его трансцендентности. Разум при этом не исключается, но включается в систему всеохватывающе­го интуитивно-эмоционального (сердечного) познания мира как необходимая, но не высшая форма постижения. Таким образом, должно наличествовать внутреннее свидетельство бытия, без ко­торого факт познания остается необъяснимым. Это внутреннее свидетельство, как показали еще славянофилы в концепции "жи- вознания", есть вера в качестве первичной и совершенно непос­редственной очевидности, мистического проникновения в самое бытие. "Вера, - пишет Франк, - есть не что иное, как полнота и актуальность жизненных сил духа - самосознание, углубленное до восприятия последней глубины и абсолютной основы нашей внутренней жизни, - горение сердца силой, которая по своей зна­чительности и ценности с очевидностью воспринимается как не­что высшее и большее, чем я сам. Естественно человеку дышать глубоко и свободно, полной грудью, неестественно чувствовать свое дыхание стесненным, спертым в груди".

Своего высшего выражения онтологизм русской философии достигает в опирающейся на принципы имяславия символичес­кой онтологии Флоренского и Лосева, фактически предварив­шей, но на более глубокой основе, лингвистический поворот фи­лософии XX века. Фактически именно эти мыслители заклады­вали новый этап в развитии русской философии, когда фило­софский профессионализм и тщательность анализа сочетались с присушим именно русской мысли мистическим углублением в непостижимые слои реальности. По замечанию Лосева, "Фло­ренский - продолжение Соловьева, но на другой ступени: живой, нервозный, катастрофичный, чувствующий, что Россия стоит на краю гибели". В принципе, то же самое можно сказать и о самом Лосеве.

У обоих мыслителей меняется само представление о филосо­фии: это уже не созидание систем, но формирование нового типа философии как всеохватного символистского синтеза, в котором вместо традиционного членения (онтология, гносеология и так далее) философия организуется по видам символов и сферам их применения, и соответственно предлагаются процедуры, техники, позволяющие "прочитать" любую реальность с целью обнаруже­ния ее иных, неочевидных измерений. Это делает поиск Флоренс­кого и Лосева вполне созвучным философским поискам конца XX в., рассматривающим мир как совокупность "текстов", "чита­емых" нами. В центр такого философствования выходят концеп­ты языка, слова, имени, или символа. Символ здесь является не столько единицей семиотической, сколько онтологической, он не только обозначает нечто иное, но и становится реальным носи­телем этого иного. Чувственный мир оказывается прозрачным, "теряет свою душу"; по словам Флоренского, он делается носите­лем иного мира, воплощает иной мир в себе и превращается тем самым в символ. Символ принципиально антиномичен, в нем не­слитно объединяются два мира - тот, к которому символ принад­лежит предметно, и тот, на который он указывает. Символ имеет внутреннюю связь с тем, что он символизирует; он наделен, хотя бы частично, духовной силой обозначаемого. Тем самым анализ языка (символики) любого фрагмента реальности оборачивается анализом целого. Скажем, анализ термина, который оказывается анализом коммуникативных практик, соответственно структуры и топологии социальности. Всеединство становится живым, пере­ливающимся, не статичным, не подавляющим собственные эле­менты при всем признании иерархии.

Все сказанное о некоторых особенностях и концептах русской философии делает вполне очевидным, почему в ней столь значи­мое место занимает философия истории и социальная философия, причем, прежде всего, профетического и эсхатологического свой­ства. С самого начала русская мысль в различных ее вариантах была ориентирована на обоснование путей утверждения Царства Божия на земле, как бы это конкретно не называлось в отдельных концепциях. Опасность этой идеи русскими мыслителями, и то далеко не всеми, была осознана слишком поздно. Конечно, не сле­дует забывать, что подобная эсхатологическая направленность во многом вытекала из особенностей самой русской культуры и исто­рии. И именно это лежит в основе столь широкого распростране­ния в русской культуре различного рода утопических проектов, как чисто религиозного (например, "философии общего дела" Николая Федоровича Федорова, 1829-1903), так и богоборческо­го плана (различных версий марксизма). Массовое и теоретичес­кое сознание весьма редко ориентировалось на размеренность, по­рядок, законченность начатого дела и в противоположность этому провоцировало надежду на чудо, необычайный эксперимент, фан­тастический прожект. Отсюда нигилистические настроения и их теоретическое обоснование в нерелигиозных философских кон­цепциях, как и неуважение к принципу частной жизни и непони­мание смысла повседневности (стоит напомнить, как резко кри­тически была принята почти всеми "философия повседневности" Розанова). Это обычно сочеталось с обличением буржуазности и мещанства западной цивилизации, что, в частности, выразилось в очень раннем противопоставлении в русской мысли культуры и цивилизации.

Социально-практически данная ситуация принимала форму столкновения концептов и практик богочеловечества и человеко- божия. Конструктивность богочеловеческого, одухотворенного христианскими заповедями, отношения к миру и человеку и дест­руктивность, нигилистичность и катастрофические последствия человекобожеского действия глубочайшим образом раскрыты в знаменитом сборнике статей русских религиозных мыслителей "Вехи" (1909).

Во многом системообразующей предпосылкой человекобожия является, по Франку, изначально присущая русскому менталитету религиозная этика коллективного человечества ("общинность"), или "мы-философия". Идея единого (органичного) целого, только внутри которого индивид может найти свое собственное Я и вообще решение всех проблем, доминирует в большинстве русских фило­софских доктрин, начиная с учения о Церкви и соборности Хомяко­ва. Только под влиянием катастрофических событий в России XX в. русская мысль все более убеждается в правоте великих антрополо­гических открытий Достоевского и начинает обращаться к более адекватной проработке отношений между индивидом и социумом.

Данная проблема разрабатывается русскими мыслителями как проблема отношения Я и другого. Дань этой проблематике, став­шей, как известно, центральной в философии XX в., отдали многие русские мыслители, в том числе Бердяев, Франк, Шестов, Iycmae Густавович Шпет (1879-1937), Михаил Михайлович Бахтин (1895-1975), Борис Петрович Вышеславцев (1877-1954) и др.

В качестве примера остановимся на подходе Франка, который разрабатывал близкую к хайдеггеровской по интенции, но не ис­полнению фундаментальную онтологию, где категориальная структура Я-Ты-Мы оказывается метафизически базисной. Он­тология Франка оказывается онтологией понимания Другого как основы самопонимания Я. Более того, она обнаруживает себя как весьма перспективная социально-философская концепция, осо­бенно в контексте социально-философских поисков XX в.

Понимание Другого как Ты возможно лишь при условии при­знания в качестве предпосылки единства Я и Ты. Такое единство возможно только на основе признания существования вневремен­ной идеальной стороны реальности. Причем данная реальность вообще не предстоит нам в роли объекта, не есть нечто, с чем мы извне "встречаемся": мы "имеем" ее в той совершенно особой фор­ме, что сами есть то, что имеем. Это - реальность, открывающаяся самой себе, что выражается в фундаментальном для Франка поня­тии непосредственного самобытия. Иметь самосознание - иметь самого себя как Я, - значит, сознавать себя соучастником беско­нечного, всеобъемлющего бытия, то есть иметь не-Я. Это некая "стиснутая" форма бытия, которое в определенном смысле абсо­лютно одиноко и не может без остатка исчерпать, выразить, осу­ществить себя ни в каком обнаружении для другого, ни в каком общении. Но вот поэтому оно и не осуществимо без выхождения за свои собственные пределы, без имманентной связи с тем, что зовется Ты. Именно отсюда - трансцендирование, которое начина­ется там, где непосредственное самобытие встречает и обретает вне себя самого, за своими пределами, реальность, в каком-то смысле сродную по существу ему самому. Здесь мы непосредственно и выходим к проблеме другого Я. Это - ситуация взаимной обра­щенности, живой встречи, взаимного вторжения индивидуально­стей друг в друга в форме духовного взаимодействия. Всякое об­щение Я и Ты как осуществленное единство выражается в форме Мы. Мы - не множество Я, но Я и Ты, или расширение Я. "Созна­ние "мы" есть для меня сознание, что я каким-то образом суще­ствую и за пределами меня самого". За этими пределами я соб­ственно и открываю себя. Коммуникация с Ты оказывается ауто­коммуникацией, или единством раздельности и взаимопроникно­вения. В итоге образуется особый мир Мы - мир истории, обще­ства, политики, культуры, мир сверхиндивидуальной духовной реальности. Иными словами, Ты - с которым я встречаюсь вовне - изнутри принадлежит моему собственному бытию, как запредель­ное выражение его самого. "Только потому реальность может обре­тать для меня облик "ты", открывается мне извне, что изнутри она сродни мне и слита с моим собственным существом". Ты говорит мне о себе, Я тем самым открываюсь себе. И именно это делает возможным общение с абсолютным Ты, его Откровение в моем Я. Общение потому и выступает как взаимопроникновение раздель­ного. "Бытие одного с другим, действие одного на другое есть здесь бытие одного для другого; а это бытие одного-для-другого есть тем самым, несмотря на раздельность, бытие одного-в-другом".

В рассуждениях Франка, как и подобных поисках других рус­ских мыслителей, мы видим выход столь типичного для русской мысли антропологизма на новый этап, этап персонализма, когда в определенной степени снимается противоположность органициз- ма и индивидуализма, характерная для предшествующих этапов русского философствования. С этим же связан все больший ак­цент на философском обосновании путей утверждения в обще­ственной жизни религиозно фундированных социально-право­вых форм, гарантирующих права и свободы человека без атомиза- ции общества.

Современный этап развития духовной культуры России ха­рактеризуется возрождением национальной философской тра­диции, которая, будучи выраженной на философском языке ру­бежа XX-XXI вв., оказывается чрезвычайно созвучной переход­ному характеру национальной и мировой истории.

Темы для обсуждения

  1. Истоки и специфика русской философской мысли.

  2. "Русская идея" и философские воззрения западников и сла­вянофилов.

  3. Философская доктрина всеединства.

  4. "Новое религиозное сознание" начала XX в.

Литература

  1. Бердяев Я А. Русская идея / Н. А. Бердяев // О России и рус­ской философской культуре. М., 1990.

  2. Введенский А. И. Очерки истории русской философии / А. И. Вве­денский, А. Ф. Лосев, Э. Л. Радлов и др. Свердловск, 1991.

  3. Зеньковский В. В. История русской философии: в 2 т. / В. В. Зень- ковский. Л., 1991.

  4. Зеньковский В. В. Русские мыслители и Европа / В. В. Зеньковс­кий. М., 1997.

  5. Лосев Л. Ф. Вл. Соловьев / А. Ф. Лосев. М., 1994.

  6. Лосский Я. О. История русской философии / Н. О. Лосский. М., 1991.

  7. Русский космизм: антология философской мысли. М., 1993.

  8. Трубецкой Е. Я Миросозерцание В. С. Соловьева: в 2 т. / Е. Н. Тру­бецкой. М., 1994.