(Соотношение согласных и несогласных с данной оценкой, в % к соответствующим профессионально-статусным группам опрошенных)

Категории опрошенных	Позитивная оценка действий				Негативная оценка действий
	1	2	3	4	5	6	7	8	9
В среднем по выборке	2,0	0,9	2,2	1,6	1,0	0,5	0,2	0,7	0,2
Заместители губернаторов	1,5	1,2	1,8	1,3	1,0	0,4	0,2	0,4	0,1
Представители исполнительной власти	2,1	1,1	2,4	1,6	1,0	0,4	0,2	0,7	0,1
Руководство федерального округа	13,3	2,5	4,5	3,2	0,3	0,1	0,1	0,3	0,08
Представители законодательной власти	1,1	0,7	1,1	0,5	1,9	0,9	0,4	1,0	0,4
Руководители частного бизнеса	1,0	0,7	1,5	0,9	1,1	0,6	0,3	0,9	0,3
Руководители организаций предпринимателей	1,5	0,6	1,4	2,2	1,2	1,0	0,2	0,8	0,2
Руководители крупных госпредприятий	3,1	0,8	5,2	0,9	1,5	0,5	0,2	0,8	0,2
Суд и прокуратура	5,6	1,3	4,6	1,2	0,5	0,2	0,04	0,4	0,07
Армия и МВД	6,0	1,3	6,9	1,7	0,7	0,4	1,1	0,5	0,1
Руководители СМИ	0,8	0,3	1,1	0,7	2,0	1,8	0,4	1,5	0,3
Московские интеллектуалы	1,2	0,09	0,09	0,3	5,4	4,1	2,1	4,1	1,7

Полное одобрение политики по укреплению вертикали власти находим прежде всего среди руководства федеральных округов, верхушки армии и пра­воохранительных органов, замгубернаторов, представителей исполнительной власти, директората госпредприятий (хотя последние одобряют эту политику не во всем, нередко сближаясь в оценках с представителями среднего и круп­ного бизнеса — группой, настроенной более критично по отношению к путин­скому режиму и технологиям его укрепления). Напротив, мероприятия по централизации власти и ограничению полномочий местной и региональной власти вызывают настороженность и негативное отношение среди частного бизнеса, депутатского корпуса, тех же директоров и прессы, не говоря уже о московских экспертах. В целом к победным рапортам о повышении эффек­тивности управления на всех уровнях скептически относятся директора, биз­несмены и депутаты.

О чрезмерной концентрации власти (и тем самым об ослаблении системы в целом) чаще говорят представители московской элиты, бизнеса, депутаты, директора и журналисты. Но уже проблема фактического упразднения демок­ратических институтов Путиным волнует очень немногих (главном образом московскую элиту, настроенную оппозиционно к Путину и его режиму, а так­же журналистов). И практически никого не волнует приход чекистов во власть, в этом элита в целом не видит угрозы (беспокойство проявляют опять же бизнесмены и представители предпринимательских организаций, пресса).

Почему? Потому что элита не связывает и не отождествляет себя с общест­вом ни как с объединением граждан, ни как с сообществом носителей культу­ры (отсюда низкие оценки стратегических возможностей гражданских органи­заций и деятелей культуры, образования, СМИ, которые приводились ранее). Это понятно: область отождествлений для подавляющего большинства пред­ставителей элиты — так или иначе «вся страна», государство либо держава, воплощенные в «правильной» власти.

Из путинских реформ они максимально одобряют переход к назначению губернаторов (как можно предполагать, видя в этом ограничение произвола местных «баронов» вместе с приближенными к ним финансово-промыш­ленными «магнатами», однако силу и тех и других не стоит переоценивать) и налоговую реформу. Административная и образовательная реформы, ре­форма здравоохранения, переход к монетизации льгот, преобразование ЖКХ, военная, пенсионная и другие объявленные реформы либо оценива­ются негативно, либо, по оценкам большинства респондентов (от 40 до 60% по разным направлениям провозглашенных реформ), даже «еще и не прово­дились», при том что военная, согласно официальным заявлениям, уже яко­бы завершена.

Около трети опрошенных оценивают нынешний политический и экономи­ческий курс как стагнацию и поворот назад. Характерно и важно для понима­ния ситуации, что они чаще связывают эти негативные тенденции именно со вторым сроком президентства и Ельцина, и Путина (после выборов 2003 г.). Иначе говоря, этими оценками фиксируется повторяющийся как своего рода модель отказ первого лица и его команды от решительного и конструктивно­го использования тех врученных ему избирателями полномочий, наработан­ных связей во властных структурах и механизмах исполнительной власти, на­копленного авторитета и опыта, возможность использовать которые для прин­ципиального реформирования системы по идее и дает переизбрание на второй срок.

Как видим, за пять лет оценки путинского режима, внутренней политики, проводимой в России, отчетливо дифференцировались. Во всех группах «централизации власти» (силовики, чиновники разного уровня, замгубернато-ров) оценка повысилась до полного одобрения. У тех же, кто не связан непос­редственно с властными структурами, стала заметно ниже, например у предс­тавителей бизнеса — руководителей как собственных фирм, так и бизнес-ор­ганизаций, у ведущих работников массмедиа. У последних отрицательная оценка сейчас явственно преобладает (при 55% неодобряющих одобряют 43%), тогда как пять лет назад, по их ретроспективным суждениям, среди них было заметно больше тех, кто одобрял путинскую внутреннюю политику и с определенными надеждами смотрел на устанавливающийся режим (69% позитивных оценок против негативных 26%).

Иными словами, сегодня как минимум треть политической, администра­тивной, экономической, военной, научной и культурной элиты, занимающей ведущие места в системах, прерогативами которых являются постановка це­лей перед обществом, управление обществом и обеспечение коммуникаций между группами и слоями общества, не связывает сложившийся социальный и политический порядок с собственными усилиями. Эта количественно зна­чительная, квалифицированная, облеченная полномочиями часть респонден­тов не видит своего вклада в сложившуюся ситуацию, а потому не чувствует ответственности за нее и, как можно понять, не удовлетворена своей незна­чительной ролью при нынешнем руководстве, тем более что эта роль продол­жает и далее уменьшаться. За последние пять лет, по мере оформления пу­тинского режима, подобные настроения, как было показано, заметно укрепи­лись. Причем в некоторых фракциях элиты, в большей степени, чем другие, ориентированных именно на социальную динамику, тесно связанных с раз­личными группами сегодняшнего российского общества и в то же время от­слеживающих актуальную ситуацию в «большом мире» (таковы бизнес, массмедиа, наука, культура), доля недовольных доходит до двух пятых и даже превышает половину.

Подытоживая, охарактеризуем основной узел проблем и напряжений между различными подгруппами сегодняшней российской элиты. Предста­вители ведущих групп социума, по общему мнению, способные выдвинуть программные альтернативы развития страны (бизнес, медиа, наука и куль­тура, экспертное сообщество), в наибольшей степени недовольны сложив­шейся ситуацией и установившимся за последние годы строем, поскольку, наряду с прочим и в сравнении с ситуацией начала 1990-х гг., чувствуют се­бя оттесненными от выдвижения идей и целей развития, от обсуждения, принятия и проведения в жизнь важнейших решений. При этом они же оце­ниваются другими как наименее лояльные к нынешней власти (а лояльность — главный критерий оценки значимости в советской и российской власт­ной системе). Больше того, именно на них сегодня направлено основное давление властей, в результате которого возможности их самостоятельного действия последовательно ограничиваются и в перспективе могут быть све­дены на нет.

Имеет смысл подробнее рассмотреть эти более критичные фракции элиты по их составу и более общим, впрямую не связанным с властью групповым ориентирам, мотивам и установкам. Хотя изучение данного комплекса проб­лем и представлений не было специальной задачей нашего исследования, оно дает дополнительную возможность оценить экспертный потенциал наиболее, повторим, критичной, прозападной и общедемократически ориентированной подгруппы опрошенных.

По данным о составе российской бизнес-элиты на конец 1990-х гг., то есть на момент прихода к власти В. Путина, собранным Хельмутом Штайнером⁶¹, от трех четвертей до четырех пятых этого «элитарного» слоя составляли представители старших возрастных групп (50 лет и старше), за­нявшие первые руководящие позиции в брежневскую эпоху. Такова ситуа­ция в промышленности (включая агропромышленность), ВПК, науке и тех­нике (до половины руководителей ВПК и науки — люди старше 60 лет). Относительно более молодые руководители — в банковском деле и финан­сах, но особенно в системе массмедиа, где свыше 40% — люди около 40 лет и моложе.

Остановимся подробнее на последней подгруппе самых молодых. Ее фор­мирование — немаловажный процесс в социально-политической жизни Рос­сии 1990-х гг., по которому вполне точно можно судить о траектории измене­ний в характере и политике российской власти этих лет.

В коллективной жизни российского социума за последнее десятилетие, на­чиная примерно с 1995-1996 гг., можно наблюдать процесс нарастающей мас-совизации без институциональной модернизации. Если говорить о работе ме­диа, то перед нами некоторые черты технологической модернизации комму­никативных каналов (сетка вещания, основные жанры коммуникации, их поэтика и стилистика, типы коммуникаторов, техническое обеспечение) с отсылкой руководителей медиа к представлениям и ожиданиям воображае­мой зрительской массы, конструируемой в настоящем и проецируемой в прошлое с помощью современных технических средств на правах единого целого — как «мы» или «наши». Подчеркнем, что формирование массового уровня жизнедеятельности социума, включая как коллективные ожидания и запросы, так и характеристики реальной обеспеченности и потребления (и не только потребления медиа), в подобных условиях, при подобной расстанов­ке социально-политических сил и их приоритетов не завершает процессы мо­дернизации, а замещает, симулирует их, компенсирует их отсутствие или за­медление, пробуксовку.

Тут необходимо уточнить само понятие «масса», которым мы не раз поль­зовались в ходе предыдущего изложения, потому что в нынешней публицисти­ке и политической риторике оно трактуется совершенно иначе. Для нас дан­ное понятие имеет исключительно аналитический, идеально-типический смысл, причем применительно к историческим обстоятельствам и особеннос­тям процессов модернизации в разных регионах, в разные эпохи, под влияни­ем разных социальных сил. В нынешней России мы имеем дело с остаточны­ми феноменами мобилизационной, государственно зависимой массы населе­ния — масса здесь конструируется и понимается сверху именно как ведомая, пассивная, адаптивная, консервативная. И в этом состоит отличие данной конструкции от соответствующих феноменов пореволюционного периода или, с некоторыми оговорками, оттепельной эпохи, ранней перестройки (та­кого рода переходы с их сдвоенным поступательно-возвратным движением создают характерную для России смену «оттепелей» и «заморозков»). Подоб­ные остаточные феномены (радикалы) время от времени активизируются и на­ходят выражение, оформление в языке политической пропаганды как мнения, интересы, запросы «большинства», «народа» и пр. Сейчас (здесь есть опреде­ленная близость с ситуацией времен Брежнева, в меньшей мере — с ситуаци­ей второй половины 1930-х гг. с их «поколением победителей» и «наследни­ков») эта симулятивная стабилизация осуществляется опять-таки в ситуации замедления, пробуксовки, отсрочки или даже остановки процессов социо­культурной дифференциации, усложнения и динамизации общества. В этом смысле «стабилизация» каждый раз означает провозглашенную сверху стаби­лизацию на достигнутом уровне. В языке конкретных деятелей эпохи такая стабилизация может трактоваться как «построение социализма в одной стра­не», «суверенная демократия», «застой» или что-то другое.

Важно, что «масса» при этом есть не только исследовательская, но и исто­рическая конструкция. «Интересы» и «настроения» так понимаемой массы се­годня целенаправленно конструируются, находя выражение в институцио­нальных формах, политических стратегиях, массмедийных практиках, а по­том и в повседневной жизни. Вернее, эта конструкция интересует исследователей и становится им нужна ровно настолько, насколько найденное силами определенных групп смысловое выражение, символическая компози­ция получают институциональное оформление, становятся устойчивым эле­ментом множества согласованных действий, ведут к определенным и система­тическим практическим шагам больших групп и слоев людей. Симулятив-ность, в том числе виртуальная симуляция политики, — одна из основных черт социально-политической жизни в путинский период. В контексте массмедиа приходится констатировать нарастающую телезависимость и масс, и власти. Ею определяется, в частности, сегодняшняя значимость и функциональная роль массмедийного сообщества.

И как на каждом переходе от относительного усложнения и динамики со­циума к упрощающей массовизации и стабильности, интеллектуальное сооб­щество и на этот раз заметно эволюционировало, сменив риторику избранни­ков и наставников на верноподданническую риторику державничества и при­бегнув к технологиям массового манипулирования. Отличие от ситуации второй половины 1930-х гг. (и частичное сходство с брежневским «застоем») состояло в симулятивности новопровозглашенного социально-политического порядка. Видимо, именно этим важнейшим обстоятельством объясняются крайне быстрые темпы и, в общем, сравнительно безболезненный характер отставки, замены и «перековки» образованного сословия россиян, которые произошли в середине и второй половине 1990-х гг. Ни массового уничтоже­ния и запугивания, ни интеллектуального самокалечения, ни принудительной эмиграции, ни даже широкого подкупа государством на сей раз не потребова­лось.

Описываемый сдвиг в адресации, характере и содержании массовых ком­муникаций в России второй половины 1990-х — рубежа 2000-х гг. происхо­дил под воздействием факторов разного типа и уровня. Это и установки выс­шего политического руководства (тогдашнего окружения Ельцина, а затем — сил, выдвинувших Путина, позднее — путинской «команды»), и экономичес­кие интересы крупнейших собственников, начиная опять-таки с государствен­ных структур и их филиаций в бизнес-среду. Но в определенной мере, хотя и не в главном, это стоит связать с самоопределением более молодых, прагма­тичных руководителей медиа из круга «новых распорядителей», получивших или взявших на себя роль «уполномоченных власти».

В этом плане можно говорить о становлении, начиная примерно с середины 1990-х гг., сообщества сотрудников центральных медиа с их коллективными ин­тересами, представлениями, ориентирами, претензиями на публичную демон­страцию социальных достижений, образом жизни и формами его представления «значимым "другим"» (власти, воображаемому Западу, вчерашним друзьям, од­нокашникам, коллегам с более низким статусом). Обозначим этот слой как ими-тативную медиакратию — управление технологиями массовых коммуникаций и обслуживающим их персоналом по поручению и с благословения властей, но без реальной политической власти и претензий на нее. Назначенной государ­ством ценой за возможность занять хоть какие-то руководящие позиции в новой медиасистеме после 1995-1996 гг. (организация парламентских и президен­тских выборов, регулируемых сверху с применением массмедийных технологий и других административных ресурсов) был именно отказ от самостоятельной ар­тикуляции политических интересов и видов, кроме как в форме адаптации к действующей власти и ее технологического обслуживания. Вытеснение и уст­ранение самостоятельных экономических игроков, стремящихся участвовать на ведущих ролях и в политической жизни, в организации каналов массмедий-ной коммуникации (Березовский, Гусинский, Ходорковский и др.), сопровож­даются выдвижением на руководящие места в медиасистеме новых, лояльных и прагматичных, менеджеров, а также выходом в публичную сферу, на экраны основных телеканалов группы проправительственных политических консуль­тантов, близких к Кремлю пиаровцев и т.п.

Преобладающая часть менеджериального звена на большинстве центральных каналов российского телевидения сегодня — это люди, родившиеся между сере­диной 1950-х — серединой 1960-х гг. По характеру образования среди них выде­ляются несколько основных групп: окончившие факультеты журналистики (Московского и Ленинградского университетов, реже — в других крупных горо­дах, таковы, скажем, Леонид Парфенов или Александр Герасимов) или другие гу­манитарные факультеты (исторический, как Олег Добродеев) либо институты (Педагогический, как Андрей Быстрицкий, Институт культуры, как Александр Левин), «технари» (чаще всего выпускники Института связи, радиоэлектроники и т.п., например Александр Малинин); получившие «элитарное» образование (Иняз, МГИМО, как Владимир Кулистиков). На телевидение они пришли по большей части во второй половине 1980-х — самом начале 1990-х гг. с новы­ми карьерными возможностями, открытыми горбачевской «перестройкой», «гласностью», противостоянием «партийным консерваторам» и т.п.

Для характеристики дальнейшей эволюции этого новообразованного слоя отметим, что позднейшее сращение новых распорядителей массмедиа с власт­ной верхушкой и крупными собственниками, проявившими лояльность по от­ношению к позднеельцинской, а затем и путинской власти, осуществлялось, во-первых, при демонстративно антизападнических идеологических установ­ках, педалировании «особого пути», советских символов «великой державы», державного престижа и, во-вторых, при откровенном заимствовании западных коммуникативных технологий, статусных символов и пр. Определенной точ­кой отсчета в этом процессе можно считать рубеж 1995/96 г. (вокруг вторых выборов Ельцина), когда на ОРТ появился коллективный проект К. Эрнста и Л. Парфенова «Старые песни о главном» (работа над ним началась, впрочем, уже в 1993-м), а затем «Русский проект» Д. Евстигнеева, «Наша эра, 1961-1991» того же Парфенова и «Старые песни о главном-2» (оба — 1997 г.). Тогда условный конец данного периода инфильтрации и укоренения «новых распорядителей» в медиасистеме можно датировать интервалом меж­ду первыми и вторыми выборами В. Путина (характерно, что в 2004 г. Л. Пар­фенов был уволен с НТВ и вообще вытеснен с телевидения⁶²).

Если говорить в более широком плане, то модернизация в подобных обс­тоятельствах не разворачивается вместе с формированием самостоятельных и авторитетных элит, берущих на себя ее дальнейшее движение, осуществле­ние коммуникации между группами, представление их интересов, выработку обобщенных правил и все более абстрактных языков общения. Напротив, идет противоположный процесс: сознательное понижение ориентиров и самооце­нок интеллектуального слоя через формирование фикции «большинства» и вполне расчетливое использование эпигонской идеологической конструк­ции «массы» для реализации собственных претензий на статус, для укрепле­ния и улучшения своего общественного положения. Разрушение профессио­нальной среды журналистов и корпоративной солидарности сотрудников мас-смедиа (вспомним хотя бы об отсутствии их сколько-нибудь организованной, последовательной и публичной реакции на события вокруг «Медиамоста», разгона НТВ и др.) сопровождается разрастанием всякого рода символических акций самоутверждения новых менеджеров и звезд медиатусовки — премиаль­ных церемоний, коллективных празднеств с непременным показом их по те­левидению и тиражированием в «глянцевой» прессе («глянец» — своего рода зеркало этой новой среды с вмененной ей и принятой ею установкой на уже упомянутый «позитив»). Фактически это прямой, больше того — настойчиво

⁶² Показательно сегодняшнее возвращение Парфенова на телевидение — он приглашен К. Эрнстом на Первый канал в качестве ведущего музыкально-развлекательной программы. Установка нынеш­них огосударствленных и огосударствливаемых российских СМИ на развлечение, все более явная по мере приближения электоральных 2007-2008 гг., выражена в недавней смене формата вещания на ТВЦ (круглосуточное, опирающееся на семейно-молодежные сериалы и ток-шоу, ориентиро­ванные на женскую аудиторию среднего возраста) и РЕН ТВ, а воплощена именно в сегодняшнем, некогда оппозиционном и относительно критичном НТВ, где теперь прайм-тайм от 19:00 до 23:30 целиком занят мелодраматическими и детективными сериалами.

демонстрируемый отказ от функции элиты при сохранении ориентаций на особое положение, статусные привилегии и символы, образ жизни «закры­того» слоя.

Медиазвезды осознают нынешние возможности телевидения, пользуются ими и даже упиваются сознанием «власти над зрителем», но при этом столь же демонстративно заявляют, что сами ТВ не смотрят, а публику цинично трактуют как «чужих» и статусно «низких». В этом плане медиасообщество, его наиболее молодые, светские, модные лидеры чрезвычайно озабочены сим­волической демаркацией границы, отделяющей их от «массы», «толпы», «пипла» (в чем проявляют типичную интеллигентскую позицию в отношении «массовой культуры» и пр.). Точнее говоря, объектом дистанцирования для них выступают, конечно, не «массы», а более или менее близкий слой относи­тельно успешных россиян, «новой модной публики», которая все-таки имеет средства пойти на премьеру в дорогой киноцентр, и т.п.

Можно сказать, что инициаторы и носители культуры «глянца» демонстра­тивно отделяют себя от героев и потребителей «попсы», что те и другие в свою очередь отстраняются либо же оттеснены от официальной и официозной куль­туры, признанного, обласканного и вознагражденного властью благопристой­ного мейнстрима. Границы между ними, впрочем, достаточно подвижны. Смысл для участников состоит в том, чтобы не только их соблюдать и поддер­живать, но иногда и переходить, причем обязательно обставляя такой переход символами и церемониалами, придавая ему характер события (траекторию та­ких переходов применительно к тому или иному деятелю, группе деятелей можно было бы эмпирически проследить, например, на материале разнообраз­ных присуждаемых им премий, при смене уровня социального признания и масштаба символических вознаграждений).

Другой смысловой комплекс, который составляет одну из главных позитив­ных характеристик нынешнего медиасообщества в глазах его активных чле­нов (не говоря уже о больших, по российским меркам, и «быстрых» деньгах), это атмосфера особой насыщенности, даже взвинченности коллективной жиз­ни, упоение ее скоростью, ставка на короткое время, нынешний день, чувство, что именно на телевидении сегодня кипит «настоящая жизнь». Отсюда же, как можно полагать, идет и подчеркиваемая в публичных выступлениях, в коллек­тивном имидже медиазвезд «трудоголия» — черта группового самоопределе­ния, хорошо известная по советской истории конца 1920-х — начала 1930-х гг., с ее мифологией жизненной скорости и трудовой горячки как вы­ражения искомой полноты жизни у Виктора Шкловского, Валентина Катаева и других вчерашних «попутчиков», а затем лидеров интеллигентской «пере­ковки». Легко видеть, что, при всем демонстративном нынешнем дистанциро­вании данной среды от «пипла», в ней преобладает та же тактика адаптации, что и в массе населения, только эта адаптация носит не замедленно-пассив­ный, а, напротив, форсированный, ускоренный характер самоподхлестывания и ориентирована на то, чтобы получить вознаграждение по максимуму и уже сегодня. Неслучайно «трудоголия» в этой среде, точно так же, как и на рубе­же 1920-1930-х гг., вполне сочетается с «халтурой».

И еще один важный для описываемой среды смысловой комплекс — стремление опять не отстать от «большого мира». Только теперь задача не «догнать и перегнать Америку», как раньше, по производству мяса и молока, а «встать вровень с Голливудом» по стереотипизированной поэтике и техно­логическим кондициям отечественных киноблокбастеров, римейков, сикве-лов и телесериалов. Показательно, что если в начальный период горбачевской «перестройки» для самого М. Горбачева и его тогдашних продемократичес-ких соратников прокламируемым ориентиром выступали «общечеловеческие ценности», то теперь ни о каких ценностях речи нет: их место в дискурсе по-литконсультантов и медиаменеджеров заняла технология, но демонстрируемая вовне, знаковым «другим» в качестве «нашего» символического достижения. И наконец, значимым мотивом в самоутверждении и диагностике ситуации «новых распорядителей» выступает подчеркивание «позитивных сторон» ны­нешней коллективной жизни в России — ее стабильности, спокойствия, нала­живающегося порядка, будто бы растущего благополучия.

Наиболее острые проблемы российского социума связаны сегодня с фено­менами распада государственно-централизованного устройства. Одним из проявлений этого распада выступает ширящийся разрыв между приватны­ми коммуникациями единиц, их семей «лицом к лицу» и огосударствленными коммуникациями «всех», «каждого как любого другого» в отношениях проси­телей (бюрократические учреждения и социальные службы) и зрителей (массмедиа) — разрыв между этими планами социального действия, уровнями социума. Говоря коротко, социум в России по-прежнему формируется и осоз­нает себя в основном как патерналистский — это адаптирующееся к обстоя­тельствам сообщество подопечных. Тактические формы подобной адаптации могут быть относительно разными: принудительные и массово-уравнительные отношения «таких, как все» в рамках государственных институтов; вытесне­ние агрессии, вызванной подобной социальной стигмой, на любых «чужа­ков» — «приезжих», «кавказцев», «китайцев» и пр.; партикуляристские отно­шения в узком кругу «своих»; симулятивные формы символической принад­лежности к виртуальному целому — зрительские «воображаемые сообщества», сохраняющие партикуляристский характер коллективного «мы» в виде остаточных идеологем или мифологем «особого пути», «русско­го характера». Во всех этих случаях изоляционистский характер коллектив­ного самоопределения выступает границей и барьером для возможной универ­сализации образцов поведения, самопонимания, установок в отношении «дру­гих» как «не чуждых» — форм гражданского или конституционного патриотизма, доверия социальным институтам, позитивной социальности, мо­ральной солидарности.

В этих условиях ведущей характеристикой институционального устрой­ства нынешнего российского социума становится двуплановость, двузнач­ность, двусмысленность институциональных форм. Видимо, это основопола­гающая характеристика адаптирующихся сообществ, в которых устранены, подавлены или сдерживаются самостоятельные источники и силы развития, инновативная деятельность по выработке и активному достижению значимых целей. В нынешних институциональных структурах социума и формах действия россиян относительно «новые» для советского социума и опыта эле­менты соединяются со «старыми», например экономические отношения с се­мейными (семейное предпринимательство), либерально-демократические с авторитарно-советскими и традиционно-партикуляристскими (выборные представительские учреждения, политические партии). Так или иначе, пока приходится говорить об адаптации как базовой социальной стратегии и о за­имствовании-повторении как общераспространенной по масштабам и началь­ной, примитивной по устройству форме универсализации образцов поведения, культурных значений и символов. В этом смысле «новые» отношения и их символические носители (техника, деньги, иностранные языки) в рос­сийских условиях скорее проявляют сложившиеся, в том числе давно сложив­шиеся, структуры отношений и антропологические стереотипы, чем порожда­ют какие-то иные, им альтернативные.