Послесловие: ответ получен

Я полагаю, что читатель получил очень интересную, своевременную и ори­гинальную книгу, может быть, местами трудную для чтения, но стоящую тех уси­лий, которые читателем будут затрачены. Эта книга не закрывает тему, а откры­вает ее, хотя о проблемах элиты, в том числе российской, написано много. Она будит мысль. Тот же, кто хотел бы иметь готовые ответы на тревожащие его воп­росы, вряд ли их получит — скорей уж это будет новая партия вопросов, требу­ющих новых исследований, новых размышлений. Но разве это плохо?

Эта книга, возможно, последняя работа, в которой непосредственное учас­тие принимал Юрий Александрович Левада — выдающийся, яркий, значитель­ный человек редкостно высоких нравственных качеств. Подлинный представи­тель настоящей российской интеллектуальной элиты. Я считаю своим долгом сказать об этом здесь, помимо прочих очевидных причин, еще и потому, что он представляется мне «аргументом» в мою пользу в том скрытом споре, кото­рый идет между мной и авторами этой книги, включая самого Леваду.

Социологи часто оказываются пессимистами в отношении общества, кото­рое они изучают, подобно тому как становятся мизантропами многие врачи и полицейские. И их можно понять — достаточно непредвзято оценить ре­зультаты большинства социологических опросов. Я не социолог и к тому же от природы записной оптимист, склонный приукрашивать настоящее и особенно будущее даже тогда, когда для этого нет никаких оснований. Пре­дупреждаю об этом заранее, чтобы читатель, не утруждая себя, мог легче вы­брать позицию в нашей дискуссии. Авторы, опираясь на результаты выполнен­ного исследования, утверждают: сейчас в России, по сути, нет элиты. Есть ква­зиэлита, которая неспособна выполнять возлагаемые на элиту нации символическую и инструментальную роли. Иначе говоря — неспособна выра­ботать адекватную национальную стратегию и организовать ее реализацию. Я же не хочу соглашаться с этим выводом, возможно вопреки фактам, и про­должаю искать доводы против, в том числе и в данных того же исследования.

Чтобы пояснить свою мысль, коротко расскажу об истории появления этой книги. В 2005 году я написал книгу «Приживется ли демократия в России». При этом честно предупредил, что являюсь дилетантом в вопросах, о которых взялся писать, и только тревога гражданина за то, что происходит в отечестве, заставила меня взяться за перо. В этой книге я, в частности, написал целую главу об элите. Видно, так «хорошо» написал, что авторы настоящей работы даже не сочли возможным сослаться на нее. Я воспринимаю это как должное: я родом из Одессы и не лишен поэтому чувства юмора. Знаю, что с юмором нужно относиться прежде всего к себе.

Но некоторые размышления мне и сегодня кажутся важными. Я полагаю, что в результате краха советского коммунизма и тяжелых реформ, сопровож­давшихся глубоким трансформационным кризисом, Россия все же выбралась из исторической ловушки, в которую она попала в 1917 году. Какое-то время она была полностью поглощена собой, переживая перипетии произошедшего с ней крутого разворота, а придя в себя, обнаружила, что стоит перед вызовом новой эпохи, о наступлении которой она как-то не задумывалась. Пока мы си­дели в ловушке и пока выбирались из нее, другие страны не стояли на месте. Одни, такие как Китай и Индия, вступили наконец на путь индустриализации и развиваются быстрыми темпами, опираясь на свои конкурентные преимуще­ства — миллиардную рабочую силу с низкими запросами. Другие — США, Ев­ропа, Япония — перешли в постиндустриальную эпоху, создали инновацион­ную экономику. Мы не можем конкурировать с первыми и нам трудно догнать вторых. В этом и состоит суть вызова.

Ответ на него, как я понимаю, заключается в том, чтобы создавать наибо­лее благоприятные условия для развития конкурентной рыночной экономики, выстроить в России демократию и правовое государство. Между тем в послед­ние годы дело пошло в ином направлении, а именно к восстановлению тради­ционной для нас авторитарной власти. Я уверен, что рано или поздно произой­дет еще один разворот — на объективно лучший сегодня для России путь раз­вития. Либо ее ожидают новые потрясения.

Я также пришел к выводу, что в этом развороте исключительно важную роль должна сыграть национальная элита. Не те или иные безликие классовые силы, как учил марксизм-ленинизм, а элита, которая обязана предложить стратегию развития и мобилизовать общество на осуществление задуманного. Стратегию долгосрочную, потому что речь идет не о модернизации основных фондов, не о реализации мегапроектов и т.п., а о глубокой трансформации со­циальных институтов и культуры, которая позволила бы России преодолеть отсталость и присоединиться к странам, уже создавшим инновационную эко­номику.

И я задал себе вопрос, а есть ли у нас такая элита или может ли она у нас появиться в приемлемые сроки? Я не чувствовал себя способным ответить на этот вопрос, вернее, два вопроса, требовалось специальное исследование, которое должны были провести профессионалы высокой пробы. Вот тогда я и обратился к Левада-Центру с предложением провести такое исследование, благо Фонд «Либеральная миссия» мог его профинансировать. Итог его перед вами. Сразу скажу: я получил ответы на поставленные вопросы. Не те, кото­рые хотел, но, возможно, те, которых ожидал.

Перед исследователями были поставлены еще два вопроса. Первый: как из­менилось в элите отношение к Путину и его команде за истекшие годы его правления? Предположение было такое, что более или менее одинаковое из­начально отношение к нему элиты и массы к середине второго срока, после событий с НТВ, ЮКОСом, с отменой выборов губернаторов и другими анти­демократическими мерами, поменялось, точнее, у массы осталось прежним, позитивным, а у элиты стало существенно более негативным, хотя мотивы у разных частей элиты могли быть разными. Ответ на этот вопрос имел боль­шое значение, так как стратегические интересы России требовали демократи­зации, максимальной свободы предпринимательства и верховенства закона, и это должна была понимать элита, тогда как Путин, пусть с сохранением де­корации, но все же, по сути, поворачивал политику в противоположном нап­равлении. Если моя гипотеза не подтверждалась, если единство элиты и наро­да под руководством Путина сохранялось, то надежды на нынешнюю элиту — никакой. Именно такой ответ, в общем, я и получил. Во всяком случае, так его сформулировали авторы исследования.

Второй вопрос: возможна ли консолидация элиты хотя бы в будущем, пос­ле 2008 года, то есть возможно ли достижение хотя бы относительного наци­онального консенсуса, пусть по немногим вопросам, но достаточного для то­го, чтобы проводить национальную стратегию перехода к демократическому обществу и инновационной экономике? Демократия является необходимым условием, ибо инновационная экономика требует свободы творчества и пред­принимательства, а также конкуренции — экономической и политической.

В России сегодня демократия, как мне кажется, возможна только элитар­ная, по Шумпетеру. Отсюда особая роль элиты. Но отсюда также следует не­обходимость политического плюрализма, представительства на политической арене России всех основных, традиционных для нее идейных течений — ли­берального, консервативно-националистического и социалистического, и при этом, после длительного и жесткого противостояния, достижения националь­ного согласия этих сил в элите относительно соблюдения в интересах страны установленных правил игры, своего рода российского варианта пакта Монк-лоа. Для этого нужно было проверить гипотезу о возможности консолидации. И на этот вопрос авторы исследования ответили отрицательно. Увы!

Точнее, я прочитал ответ так: консолидация элит есть уже сейчас, но это консолидация вокруг Путина, на предложенной им платформе. Неважно, что меньшинство (например, московские интеллектуалы) не согласно. Важно, что большая часть сегодняшней элиты сплотилась вокруг лидера и сочла возмож­ным для себя принять установленные ограничения в обмен на стабильность и приличное содержание. Бюрократия просто возрадовалась, поскольку она всегда предпочитала такие условия. Бизнес согласился с пониманием частной собственности как условного держания, которое не станут отнимать, пока бу­дет демонстрироваться послушание. Согласился — и отвечает отсутствием долгосрочных инвестиций на родине и покупкой активов за рубежом, где они точно станут частной собственностью. А один видный интеллектуал мне пря­мо сказал: чем становиться по сомнительным причинам политическим марги­налом, я предпочитаю пользоваться всеми благами жизни, тем более что они как никогда доступны. Политическую же оппозицию, ввиду целесообразности ее сохранения в общей композиции декораций режима, оттеснили как раз в политические маргиналы. И основные ее отряды согласились с такой ролью, чтобы не подвергаться прямым преследованиям, как, скажем, «Другая Рос­сия». Что ж, похоже на правду.

Но такая консолидация не позволит решать национальные задачи?! Да, возможно, отвечают нам, впрочем, этот тезис спорный. Не исключено, что стратегия Путина и его команды, со ставкой на нефть и газ, на государствен­ный капитализм и вертикаль власти окажется не менее конструктивной. А вдруг цены на нефть больше не опустятся ниже 50 долларов за баррель? В этом случае именно такая консолидация более всего будет соответствовать русской национальной традиции — опоре на самодержавие, православие и на­родность. Последняя — по Уварову и Погодину — зиждется на прямой связи народа с государем, минуя всякую элиту, что и отражается в высоких рейтин­гах государя. Тогда достаточно «фельдфебеля в Вольтеры дать».

Я, как видите, соглашаюсь с выводами исследователей, хотя, признаюсь, неохотно. И лелею надежду, что, может быть, новые исследования внесут кор­рективы.

Дело в том, что я предложил исследователям не совсем стандартное опре­деление элиты — как «собрания лучших», а не как верхушки, определяемой по занимаемым постам. Представителей элиты отличает сочетание природных (способности), профессиональных и нравственных качеств, в силу которых они завоевывают авторитет в обществе. Понятно, что это определение роман-тическо-идеалистическое. Такое же, как и мои вопросы, на что авторы проз­рачно намекают на с. 19-22. Чуть дальше (с. 26-27) они дают свое определе­ние элиты, которое я принимаю, включая и последнее свойство — «хранение и воспроизводство своего уникального ресурса (власти, культуры) из поколе­ния в поколение». Хотя мне не нравится их замечание, что наши диссиденты 70-х годов к элите не относятся, поскольку были оторваны от основных инс­титутов социума. А мне кажется, что не так уж были оторваны, ибо в услови­ях тоталитарного режима они обеспечили сохранение и воспроизводство тра­диционных идейных течений, загнанных в подполье, — либерализма (А. Са­харов, Л. Копелев) и национализма (А. Солженицын, И. Шафаревич). Их связь с социумом обеспечивалась правящим режимом, который своими запретами и гонениями придавал им притягательность. Они же, по сути, гото­вили смену господствующей власти, во всяком случае идеологически. Именно они дали идеологию демократическому движению 1980-1990-х годов, которое смело коммунистическую систему.

Определение, данное авторами элите, меня устраивает и тем, что в нем де­лается акцент на ту роль, которую элита должна играть, чтобы обеспечить здо­ровое развитие общества. А если она этого не сможет, если в ней возобладает балласт, для которого важны лишь привилегии, сопутствующие вхождению в элиту, — тогда общество будет болеть.

Подобные определения создают большие трудности для исследований, по­тому что в них нет четких инструментальных критериев выделения исследуе­мой совокупности. Пока вы говорите о правящей элите, она достаточно легко определяется постами, которые занимают ее представители во властной иерархии. В некоторой степени то же самое можно сказать о политической элите, имея в виду вхождение в нее лидеров оппозиционных партий, независи­мых депутатов парламента и т.д. Однако, когда речь заходит о деловой и ин­теллектуальной элите, границы становятся расплывчатыми, мнения — субъек­тивными, с чем были связаны немалые вполне объективные трудности в иссле­довании, по-моему, до конца не преодоленные. Авторы пишут, что у них «не было более трудоемкой и проблематичной работы». Но исходить из более сложного определения было необходимо, чтобы методику подчинить задаче, а не наоборот. Если упростить задачу, то получится преувеличение роли пра­вящей элиты и сопровождающего ее балласта, тогда как другие части элиты, в какой-то мере скрытые в тени, латентные, но содержащие силы, способные сменить правящую верхушку, останутся не видны.

И я думаю, авторы справились с задачей, результат носит поистине уни­кальный характер, хотя пуристы могут предъявить претензии в отношении, например, представительности в выборке всех важных элитарных групп. Для меня особенно ценно то, что мы получили представление о нынешнем состо­янии российской элиты, не такое приятное, как хотелось бы, но достаточно правдивое и убедительное. Над этим материалом стоит серьезно думать и ра­ботать. Кто сможет — сделает лучше, мы на это очень рассчитываем.

Первая, очень важная характеристика российской элиты сегодня — чрез­вычайная закрытость этого слоя. На интервью первого этапа соглашался один человек из 30-40 кандидатов, заполнить анкету после долгих разъяснений был готов один из 13-15. О чем это говорит? О некомпетентности, боязни внеш­них контактов, страхе потерять лицо или место? Когда я работал в правитель­стве (1994-1998 годы), дело обстояло иначе, никто не боялся. Понятно, поче­му авторы говорят о квазиэлите, преобладающей сейчас, о большой доле бал­ласта. И понятно, почему, даже при высокой квалификации интервьюеров, есть основания подозревать часть респондентов, особенно чиновников высо­кого ранга, в неискренности. Авторы очень верно подчеркивают их важную черту — они чувствуют свою ответственность только перед начальством, но не перед обществом. По-моему, этот вывод сам по себе является исключи­тельно ценным результатом исследования.

Еще один важный вывод — большая часть современной «элиты», если брать прежде всего аппарат исполнительной власти и силовиков, по своим взглядам ничем не отличается от массы населения. В частности, они не видят необходимости в каких бы то ни было новых реформах. Только 10% опро­шенных считают очень вероятной перспективу ухода страны на периферию мировых процессов, это представители бизнеса, депутаты местных законода­тельных собраний и в наибольшей степени московские интеллектуалы. Выше я намеренно подчеркнул серьезность вызова, перед которым стоит Россия, а вот ни опрошенные, ни население этой серьезности не ощущают. В 80-е го­ды у советской элиты, включая партийно-советскую номенклатуру, настрое­ния были иные.

Все же хочу проявить себя как оптимист. Посмотрим на таблицы 5 и 6 (с. 89-90). За европейский путь, включая демократию и правовое государство, высказываются 35% опрошенных, за рыночную экономику при сильном госу­дарстве и медленное, эволюционное развитие — 31%, за особый путь — 18%. Я бы сказал, что все-таки некоторые реформаторские представления усвоены, хотя и согласен с той интерпретацией этих данных, которую предлагают авто­ры. (Замечу, что большинство чиновников, привлеченных во власть в послед­ние годы, я бы вообще, если бы было возможно, исключил из опроса как бал­ласт, и тогда «голосующих» за первый вариант было бы заметно больше. Но меня коллеги и без того упрекали, что я хочу подогнать результаты к под­тверждению моих гипотез.)

Я бы также сопоставил таблицы 5 и 7, собственные мнения опрашиваемых и их мнения о проводимой политике. Высокопоставленные офицеры армии и МВД предпочитают медленное развитие и авторитаризм, но полагают, что фе­деральные власти ведут политику по варианту европейского пути. В то же вре­мя бизнес, представители СМИ и местной интеллигенции, московские интел­лектуалы сами предпочли бы европейский путь, но считают, что власти идут по чилийскому варианту (к демократии через авторитаризм), или эволюцион­ным путем с сильным государством, или особым путем. Таким образом, у этих групп расхождения с центральной властью, тогда как у представителей испол­нительной власти таких расхождений практически нет. Далеко идущих выводов делать из этого не стоит, но все же, повторю, у меня сложилось впечатление, что в элите сегодня укоренились представления о том, что путь к рыночной эконо­мике и демократии необратим или желателен (это, правда, не относится к сило­викам). Возможно, эти люди убеждены в том, что у нас демократия.

Важный вопрос: вокруг каких идей могла бы быть достигнута консолида­ция элиты? В среднем 38% респондентов считают, что вокруг идеи восстанов­ления величия российской державы (из числа офицеров так думают 60%), 32% всех опрошенных — за идею социального государства и социальной справед­ливости. Я бы сказал, что эти ребята за консолидацию элиты по Путину, кото­рая уже произошла. Только 20% полагают, что идеей консолидации может быть рыночная экономика и демократия (из числа бизнесменов — 26%), тог­да как идею величия державы назвали 35%.

Основываясь на этих данных, почти определенно можно утверждать, что элита в ее нынешнем составе (как он представлен нашей выборкой) выпол­нить миссию реальной модернизации страны не сможет. Правда, сами авторы обращают внимание на то, что в ней есть ядро, на которое можно было бы рассчитывать: в среднем 35% — за западный вариант модернизации, из них 62% (21,7% от общего числа) считают, что для консолидации подхо­дит именно развитие рыночной экономики и демократических институтов. Увы, эти люди уверены, что их убеждения не разделяют ни большинство кол­лег, ни население.

Последний аргумент в пользу моего оптимизма. Выборка, которую перво­начально удалось построить, по составу выглядела так:

Государственные служащие и депутаты 372 (72%) В том числе:

• исполнительная власть 180 (35%)

• законодательная власть, в основном регионального уровня 49 (9,5%)

• силовики — представители армии, МВД, прокуратуры,

судебных органов 101 (19,6%)

^ директора государственных предприятий 42 (8,2%) Лица, относительно независимые

от государственной власти 143 (27,8%) В том числе:

• частный бизнес 49 (9,5%)

• руководители предпринимательских союзов 45 (8,7%)

• представители региональных СМИ 49 (9,5%) Всего 515

Вопрос в том, насколько такой состав выборки отражает структуру рос­сийской элиты. Я всегда был убежден, что правящая политическая элита (чи­новники, депутаты от партии власти, силовики) составляют меньшую часть элиты. Деловая и интеллектуальная элита более многочисленна. В крайнем случае, эти три части примерно равны. А в выборке почти ³/₄ приходилось на первую группу. Частный бизнес и интеллектуальная элита (если принять за нее представителей региональных СМИ) — по 9,5%. Выборка представля­лась смещенной, причем в сторону наиболее верноподданных.

Коллеги возражали, упрекая меня в том, что я хочу получить более опти­мистические результаты. Я понимаю их упреки, понимаю и трудности иссле­дования, обусловленные как нечеткостью определения элиты, так и чрезвы­чайной закрытостью нашей сегодняшней элиты, ее недоступностью. В Моск­ве еще куда ни шло, но кто в регионах подскажет, кого считать там «властителями дум»? Тем более что провинциалы — это наша традиция — крайне редко, даже обладая высоким интеллектом, решаются публично выска­зывать свои оригинальные суждения. Откуда же посторонним узнать об их ин­теллектуальных достоинствах? Бизнес на местах более открыт, хотя зачастую тоже избегает обобщений и публичности. И ведь размеры капитала не пропуск в элиту?

Короче, задачка не из легких, но все-таки смещенность выборки грозила некорректностью выводов. Компромисс нашли в том, что к выборке с некото­рой задержкой добавили группу московских интеллектуалов — 57 анкет. В ре­зультате доля относительно независимых лиц в выборке возросла до 35%, а до­ля госслужащих и депутатов сократилась до 65%. Я, правда, остался не впол­не удовлетворен, но далее настаивать у меня не было оснований: кто знает, сколько и кого надо добавить? Возможно, следовало бы добавить бизнесменов и интеллектуалов, и тогда график оптимизма еще чуть-чуть подрос бы. Но ведь так и перестараться недолго.

Потому я и говорю, что эта книга не закрывает, а открывает тему. Нужно продолжить исследование, добиваясь совершенствования методологии и боль­шей открытости, углубляя анализ процессов, происходящих в элите и в ее вза­имоотношениях с обществом. И при этом, я уверен, мы будем получать и бо­лее обнадеживающие с точки зрения нашего общего будущего данные.

В конечном счете, книга дает картину, близкую к реальности. Пессимизм авторов во многом основывается на том облике российского общества, кото­рый вырисовывается из многочисленных опросов: в основном мы традициона-листски, консервативно настроенный народ, на которого демократическая ре­волюция пока особо не повлияла. На массу вообще влияет либо очень крутая ломка социальных отношений, да и то с последующей отдачей, либо длитель­ная практика жизни в изменившейся среде. Наша же демократическая рево­люция 1989-1993 годов была очень мягкой, коснулась поначалу немногих, а ухудшение условий жизни большинству трудно воспринять как символ об­новления.

Изменения мало коснулись прежде всего отношений общества и власти. Россияне в массе своей по традиции считают, что идеальная власть должна иметь общие цели с народом, заботиться о нем и уважать его. То есть убла­жать, патронировать. За это народ будет платить ей покорностью. Идея подот­четности власти, права общества сменить ее не бунтом, а посредством демок­ратической процедуры в этот идеальный образ не входит. Власть должна быть сильной, значит, сконцентрированной в руках одного человека. Политологи демократической направленности не зря упрекают Б. Ельцина в том, что, бо­рясь за реформы и одновременно за власть, не присоединившись ни к какой партии, он не использовал революционную обстановку для смены персона-листской парадигмы российской политической культуры, может быть самой заскорузлой. Трудно сейчас сказать, позволяла ли тогда ситуация острой борь­бы за власть подобные действия, но, я думаю, что Ельцин, с его знаменитой интуицией, чувствовал: эту парадигму пока трогать нельзя. Конечно, это было и в его личных интересах. Но конкретные обстоятельства требовали, чтобы власть продемонстрировала силу. У нас считают, что правитель не должен да­вать слабину, пусть лучше будет крут, порой несправедлив, мы будем его ру­гать, но и бояться при этом. С нами иначе нельзя.

А откуда взяться иным представлениям, если в нашей новой истории были только два коротких периода — 8 месяцев в 1917 году и 10 лет в конце XX ве­ка (1989-1999), когда жесткого персоналистского режима не было. И именно эти периоды запечатлелись в памяти народной как времена смуты, беспоряд­ка, обнищания — как бы вследствие отсутствия порядка. Непредвзятому чело­веку ясно, что в обоих случаях сторонники свободы брали на себя руль управ­ления в чрезвычайных обстоятельствах, когда кризис уже был предопределен накопившимися проблемами, которые предыдущий режим не в состоянии был разрешить. Но как это объяснить людям, которые обычно склонны видеть причинно-следственную связь между негативными явлениями или событиями и тогдашними правителями? К тому же наши националисты и государственни­ки используют эти исторические эпизоды, чтобы внушать мысль о вредности для русского человека свободы, о том, что свобода и демократия у нас обяза­тельно обращаются в хаос, за которым следует разруха.

И их в полную силу поддерживает правящая бюрократия, более всех заин­тересованная в персоналистском режиме, при котором она делегирует перво­му лицу всю ответственность, а первое лицо ей — все полномочия, освобож­дая от ответственности перед народом. Поэтому-то представители бюрокра­тии так удивлялись, что кто-то смеет их опрашивать, и интересовались, не было ли указаний сверху проводить опрос.

Народ же, сакрализуя образ правителя, если при нем жизнь пусть небога­тая, но спокойная, не ценит и не любит элиту, рассматривает чиновников как взяточников или, шире, как людей, использующих служебное положение в ко­рыстных целях; предпринимателей — как воров (в сговоре с чиновниками); интеллектуалов — как болтунов и пропагандистов на службе власти, тоже ко­рыстных и лживых, а если брать другую часть — оппозицию, диссидентов, то как врагов порядка. Элита «старается» соответствовать представлениям на­рода и платит ему той же монетой. Враждебность отношений элиты и обще­ства оправдывает в глазах такой элиты любые меры, направленные на удержа­ние народа в узде — от контроля за СМИ и манипулирования до применения вооруженной силы.

Замечу, что это представления феодального общества, где нет граждан, но есть подданные, привилегированная аристократия и податное сословие. И эти представления живы: их воскресили большевики и сейчас вновь ожив­ляют элиты путинского призыва. Примерно три четверти россиян придержи­ваются этих представлений, и только 19% (по данным 2005 года) считают, что власть должна подчиняться народу и нуждается в его контроле. Отмечу бли­зость цифр — 21,7% — демократическое ядро элиты, 19% — доля граждан в обществе.

Честно говоря, я бы много чего мог добавить от себя к критическому взгля­ду авторов этой книги. В моей книге 2005 года я привожу нелицеприятные от­зывы о российской элите таких безупречных ученых-социологов, как Т. Зас­лавская и А. Здравомыслов. И все же эти отзывы, как и мнения наших авто­ров, может быть в силу моего безосновательного оптимизма, понуждают меня избегать крайних оценок.

Там же я написал (извините за самоцитирование): «...современная россий­ская элита — закономерный результат той трансформации, которую пережи­ла Россия. Она сложилась из того материала, который был в наличии, и ис­пользовала те возможности, которые появились при смене плановой экономи­ки на рыночную. Иначе и быть не могло. Революцию начинают идеалисты, а заканчивают жулики и мародеры, приобретающие потом респектабельность. И если смотреть на вещи реально, а не с позиций нравственного идеала, то вы­носить приговор нашей элите, исходя из приведенных оснований, нельзя. Ма­ло ли как повернется жизнь» (Ясин Е. Приживется ли демократия в России. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2006. С. 287-288).

Изменились ли мои взгляды на нашу элиту после прочтения книги Л. Гуд­кова, Б. Дубина и Ю. Левады? Да, изменились. Я по-прежнему уверен в том, что в России в обозримой перспективе возможна только элитарная демокра­тия, а поскольку, пусть и такая, она необходима для инновационного разви­тия, то и роль элиты оказывается велика. Но теперь я знаю, что сегодня она в основной своей массе мало отличается от остального общества и ее привя­занность к нынешнему режиму и интерес к благам цивилизации сильно пере­вешивают разочарование в нем, если даже оно и есть. Я также узнал, что кон­солидация элиты на демократической платформе, допускающей достижение национального консенсуса, маловероятна. Скорее мы можем констатировать ее консолидацию уже сейчас вокруг Путина и авторитарной власти, но такая консолидация, равная послушности начальству, закрывает или, по крайней мере, ограничивает возможности свободного и инновационного развития. Ограничения гражданских прав и свобод, даже прикрытые флером формаль­ных демократических ритуалов, пропитывают общественную атмосферу хан­жеством и недоверием. Если роль элиты велика, а она не готова к выполне­нию своей миссии, то выводы очевидны: сроки перехода к современной ин­новационной экономике, во всяком случае к достижению признанных успехов в этом направлении, придется отодвинуть. Будут проблемы и во внут­ренней политике, и в международных отношениях. Вызов есть, ответ не прос­матривается.

Федор Лукьянов, характеризуя современную российскую элиту, как-то процитировал китайского поэта VIII века Ду Фу. Вот одна цитата: «Радуюсь приезду ко мне уездного начальника Цуй». И вторая: «Изображаю то, что ви­жу из своего шалаша, крытого травой».

Интерпретация Лукьянова: большая часть нашей элиты радуется приезду начальника Цуй, полагая, что ее искренний восторг будет замечен и вознаг­ражден. Меньшая же часть, по разным причинам обделенная (трава не чере­пица, она символ бедности), не видит из своего шалаша достоинств начальни­ка Цуй, а видит лишь одни недостатки. Эта часть могла бы способствовать их устранению, но начальнику этого не надо, он предпочитает не талантли­вых, а преданных лично ему. Тем более если он убежден, что радующиеся пра­вильно считают его «воплощенным национальным благом».

Но при этом все недовольны. Первые — собой, они стыдятся своей нескон­чаемой радости. Вторые — начальником и тем, что порадоваться больше не­чему. А сам начальник Цуй — тем, что он не способен что-либо изменить на подведомственном участке (Коммерсантъ. 2006. 24 окт.).

Очень похоже на наши выводы, и без всяких исследований. Увы!

Тем не менее я верю, что, когда сложится более благоприятная обстанов­ка, в нашей элите произойдут необходимые перемены. Во-первых, мы обнару­жили в ней здоровое, ориентированное на рыночную демократию ядро. Во-вторых, вокруг элиты всегда складывается «некое предполье», некая оболоч­ка, в нее втягивается множество способных и активных людей, из которых рекрутируется пополнение элиты. А наблюдения, в том числе в моей Высшей школе экономики, говорят о том, что пополнение будет неплохое. Элита есть всегда. Разговор о квази- или эрзац-элите — это только разговор о качестве элиты, о ее готовности исполнить свою миссию. Правящая часть элиты, оттес­няя одних оппонентов в маргиналы, в тень, покупая других, портит элиту в це­лом, снижает ее компетентность и нравственные нормы, способность встре­чать национальные вызовы. При этом значительная часть элиты, особенно де­ловой и интеллектуальной, уходит в подполье, во внутреннюю эмиграцию, становится недоступной для наблюдения. Становится не открытой, легальной, а внесистемной оппозицией, опасной не только для верхушки, но порой и для общества, особенно если она отражает интересы каких-либо значимых обще­ственных групп, которые, не имея возможности отстаивать эти интересы пуб­лично, начинают искать иные пути их реализации. Я не могу включать в эли­ту только чиновников и деятелей, о которых пишут СМИ, и исключать из нее участников маршей «несогласных». Пусть у последних меньше сторонников и «фанов», чем у Путина и «Спартака», но они есть.

В-третьих, обстановка меняется просто потому, что со временем, в том числе и в правящей группировке, неизбежно зреет понимание серьезности вы­зова и необходимости что-то делать, чтобы ответить на него. Тем более что связанные с этим проблемы могут обсуждаться публично и все интенсивней обсуждаются. Будем надеяться.

В-четвертых, давайте задумаемся, что дает консолидация элиты, когда об­щество представляется беспросветно неготовым к модернизации, к необходи­мым для него самого переменам. Она дает надежду — в том плане, что элита меняется намного быстрее общества и при определенных предпосылках мо­жет довольно быстро менять его представления и установки. Мы видели на своем опыте, как это происходило в течение последних 20 лет. Кто бы мог подумать в 1982 году, что из состава советской номенклатуры уже через 3-4 года выделятся такие лидеры перемен, как М. Горбачев, А. Яковлев, Б. Ель­цин, что последний через 10 лет сможет найти у нас Гайдара и его команду, чтобы осуществить труднейшие реформы и что эти люди возьмут на себя от­ветственность, сознавая, что в награду они получат в основном поношения. А ведь это знак высшего качества. Мы видели потом попятное движение, но мне кажется неубедительным утверждение, что, по сути, в эти годы вообще ничего не изменилось, какими мы были, такими и остались. На мой взгляд, из­менения происходили, если не на уровне ценностей, то на уровне представле­ний и установок. Только они были слишком быстрыми, чтобы закрепиться с первой волной. Я надеюсь, будет и вторая, и я вижу вокруг себя людей, ко­торые смогут взять игру на себя. Тем более что им будет легче.

Еще раз хочу поблагодарить авторов, высоко оценить вклад Юрия Алек­сандровича Левады, подлинного вдохновителя и идейного руководителя рабо­ты, и его многолетних товарищей Льва Дмитриевича Гудкова и Бориса Влади­мировича Дубина, на которых пришлась основная доля трудов и ответствен­ности за «содеянное». Когда работа была завершена, я искренне поздравил их с успехом. Задача не в том, чтобы добиться совершенства — оно невозмож­но или преходяще, а в том, чтобы продвинуть научное понимание проблемы и будить мысль. Это, как мне кажется, удалось.

Е. Ясин,

президент Фонда «Либеральная миссия»

ГУДКОВ Лев Дмитриевич, ДУБИН Борис Владимирович, ЛЕВАДА Юрий Александрович

Проблема «элиты» в сегодняшней России

Размышления над результатами социологического исследования

Подписано в печать 23.08.2007 Печать офсетная Тираж 800 экз.

Фонд «Либеральная миссия» 101990, Москва, ул. Мясницкая, 20 Тел.: (495) 621 33 13, 623 40 56 Факс: (495) 623 28 58