Крушение «старых» российских элит

Со сменой эпох (после 1917 г.) прекратили существование все элитарные феномены российского общества, причем это произошло еще до того, как бы­ли уничтожены соответствующие социальные группы, классы, сословия. Зна­чительная часть носителей элитарных функций была физически истреблена Гражданской войной и волнами массового террора, некоторые ушли в эмигра­цию, но все же главным фактором крушения элитарных структур была ликви­дация их функций («места») в обществе, соответствующих ожиданий, симво­лов, мифов. По мере того как советская система создавала свои элитарные вертикали и средства их поддержки, все «старые» конструкты оставались не у дел и утрачивали смысл. Судьба же человеческого («кадрового») состава этих структур оказалась более сложной — немалая их доля с переменным ус­пехом попыталась (или была вынуждена) адаптироваться к новым обстоятель­ствам.

На протяжении 70 с лишним лет партийно-советского господства элитар­ные структуры и группы пережили ряд существенных трансформаций.

От революционной элиты к бюрократической номенклатуре

Главная ось всей социальной организации (и, если так можно выразиться, главное социальное изобретение советской эпохи) — всепроникающий меха­низм партийно-советской номенклатуры, то есть жестко построенной верти­кали власти, влияния и контроля во всех областях жизни общества, опирав­шейся на назначенных «сверху» и ответственных только перед ним, «верхом», порученцев. В отличие от иных иерархических социальных систем (например, феодальных) самый верхний уровень господства имел возможность непосред­ственно проводить свои требования на любом уровне вертикали. Формально в стране были задекларированы несколько якобы автономных вертикальных иерархически-властных линий — партийных, советских, «общественных» (профсоюзных, научных, а также специализированных в хозяйственной дея­тельности, военной, охранительной и пр.), но реальное значение имела лишь одна, именовавшаяся «партийно-государственной» (при том, что «госпартия» политической партией не являлась, а «партгосударство» не было государством в собственном смысле этого слова). Все же прочие линии использовались как источник ресурса для поддержки и прикрытия универсальной «оси».

В период захвата и первичной организации власти в качестве революцион­ной элиты выступала группа, консолидированная общими символами и куми­рами, энергией разрушения и унаследованной от «второго эшелона» радикаль­ной интеллигенции готовностью жертвовать чужими и собственными жизня­ми во имя предполагаемых возвышенными целей. На протяжении ряда после­дующих переломов эта элита, практически полностью сменившая свой персональный состав, трансформировалась в разветвленную систему все более коррумпированной номенклатурной бюрократии.

В некоторых аспектах («назначенство», контроль сверху, коррумпирован­ность) советская номенклатура выглядела преемником традиций старого чи­новничества. Но уже по масштабам численности, претензий, самоуверенного цинизма и безграничного страха перед начальством значительно его превосхо­дила. В отличие от своих предшественников «новая» номенклатура не имела ни своей истории и традиций, ни возможности для консолидации, ни малей­ших гарантий от постоянно грозивших ей чисток и расправ. Полностью бес­помощная перед произволом верхов, она не способна была поддерживать сплоченность собственной корпорации или сохранять какие-то привилегии. Не обладая сколько-нибудь цивилизованными нормами внутригрупповых от­ношений, номенклатура в этом плане вынуждена была довольствоваться при­митивным регламентом волчьей стаи или криминального сообщества. Доми­нирующим оставался корпоративный страх («все из-за одного», «каждый за себя») и т.п., стимулировавший массовое доносительство и отречение от «захромавших уток», а тем самым и постоянно возрождавшуюся ситуацию корпоративного заложничества.

Существенный момент длительной эволюции постреволюционной номенк­латуры — прагматическое «приземление» претензий и уровня самих функци­онеров. За несколько десятилетий произошел переход от героического образ­ца подвижников мировой революции (Сталин сравнивал партийные кадры с орденом меченосцев) до мелко-суетливых столоначальников разных уров­ней, заинтересованных в благорасположении начальства и сохранении своих привилегий. В период «застоя», старческого угасания системы господства вышли на поверхность обыденные (корыстные и статусные) интересы иерар­хии номенклатурных функционеров. Ориентации на «европейские» рацио­нально-бюрократические стандарты в этой среде никогда не просматривалось. А нагловато-хамский стиль отношений с нижестоящими или «не допущенны­ми» к привилегиям власти постоянно служил прикрытием комплекса собственной неполноценности.

Чтобы поддерживать собственную (по меньшей мере, воображаемую) устойчивость, вертикаль власти нуждалась в ресурсах поддержки разного ро­да, прежде всего институциональной.

Такой «ближайший» к власти ресурс неизменно поставляли силовые и ка­рательные институты (армия, службы безопасности, суд-прокурату­ра-ГУЛАГ), чьей функцией было поддержание мобилизационной напряжен­ности в обществе. Но приближенность к власти, оплачиваемая набором при­вилегий, никогда не означала самостоятельного участия силовых структур в принятии властных решений. Иерархии военного, полицейского и тому по­добного управления действовали при властной вертикали. Пресловутые ста­линские «чистки» верхушек военных и карательных ведомств были направле­ны на то, чтобы держать их в таком же состоянии неуверенности, экзистенци­ального и статусного страха, в котором жила вся номенклатурная бюрократия. (Легенда о попытке карательного ведомства подчинить себе госпартийную вертикаль была пущена в ход Н. Хрущевым, чтобы отвести эффект разоблаче­ния сталинизма от партийной вертикали — и от самого себя.)

Демонстративным апофеозом номенклатурной милитаризации явилась на­чатая в разгар войны, в 1943 г., затея с переодеванием всей высшей партийной элиты в генеральские мундиры (главнокомандующего — в маршальский). Не­сколько лет спустя, в конце 40-х, была торжественно введена табель о рангах, мундирах, погонах и пр. уже для целого ряда профессий (от георазведки до почтовой службы).

На поверхности официальной общественно-политической жизни совет­ского времени постоянно (особенно, кстати, в канун очередных ее перело­мов — в последние годы правлений Сталина, Хрущева, Брежнева) кипели «идеологические» страсти, обличались отступники, провозглашались требо­вания сохранять верность учениям отцов-основателей и — что всегда было бо­лее важным — очередным руководящим установкам. Многочисленная армия идеологических надзирателей на всех уровнях властной вертикали (в партап­парате, СМИ, образовательных и ученых заведениях) призвана была следить за соответствием принятым стандартам написанных, произнесенных, даже во­ображенных текстов. Чиновники общественных наук, активно участвовавшие как в тайных расправах над неугодными, так и в показных мероприятиях, пре­тендовали на статус «идеологической» элиты, для которой в номенклатурной системе не было места. Функционеры идеологического профиля, как правило, занимали второстепенные позиции во властной иерархии («третьи секретари» в парткомах разного уровня). Формально, согласно официальным деклараци­ям, режим опирался на «научную идеологию», на деле же использовал ссылки на «классические источники» в соответствии с конъюнктурными нуждами. Поэтому не вполне адекватна распространенная в советологической литерату­ре характеристика партийно-государственного правления как «идеократии». Апелляции к идеологическим формулам нужны были для самооправдания властной вертикали, а также для поддержания атмосферы единомыслия в об­ществе (особенно среди его более активной и молодой части).

Каждый шаг по устранению одиозных черт сталинского режима, нормали­зации отношений с Западом и пр. неизменно происходил под страхом общей катастрофы системы. И наступления ответственности ее лидеров за преступ­ления прошлых лет. Отсюда постоянные акции «сдерживания» критики (показательна череда событий знаменательного и трагического 1956 г.). Ос­лабление политических репрессий пытались сбалансировать укреплением «идеологической дисциплины» (выражение В. Ягодкина, московского идеоло­гического погромщика начала 1970-х), борьбой с «ревизионизмом», «форма­лизмом» и пр. в среде художников, литераторов, экономистов, философов, со­циологов и т.д. В сталинские годы все и всяческие прегрешения, приписывае­мые неугодным, объявлялись политическими преступлениями — со всеми положенными последствиями. А в менее жестокие времена на поверхность выступали идеологические мотивы проработок. Реальная функция каратель­ных акций, массовых или избирательных, оставалась той же — поддержание атмосферы послушного страха и трепета в обществе.

Приложением к «цеху» идеологической поддержки примерно с конца 1920-х гг. служили такие насквозь идеологизированные дисциплины, как офи­циально признанные философия, история, политэкономия и пр., со своей иерархией чинов и званий и деятельностью, слабо напоминающей старомод­но-академические области знания. Доминирующими занятиями в этой среде были непрерывные клятвы на верность руководящим силам, а также нескон­чаемые садистски-сладострастные обличения уклонистов, отступников и про­чих супостатов в собственных рядах. Обычной практикой было возвеличива­ние и ниспровержение временных авторитетов (то есть лиц, таковыми назна­ченных), превращаемых в мальчиков для показательного битья. После того как поводы и методы подобных акций были преданы забвению, главным пло­дом долгой (2-3 «рабочих» поколения) деятельности такого рода оказалась относительно многочисленная группа тогдашних выдвиженцев на влиятель­ные (вплоть до сегодняшнего дня) посты в различных учреждениях социально-научного профиля.