193 Ср. Там же. Стр. 146: Жюль Гей, родился в 1807 году; умер после 1876 года, французский коммунист; в 1849 году издавал газету «Le Communiste».

В примечании Маркс отмечает, что связь материализма XVIII века с английским и французским коммунизмом XIX века нуждается в обстоятельном освещении (ср. там же, стр. 147).

1⁹⁴ Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 25—59.

195 Ср. Е. Bauer, Proudhon (отрывок из книги: «Was ist Eigentum? übersetzt und kommentiert»), alz, Heft 5, April 1844, s. 37—52.

196 Cp. К. Маркс и ф. Энгельс, Из ранних произведений, стр. 526, 574, 610.

1⁹⁷ Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 443; К. М а р к с, Критические заметки к статье «Пруссака» «Король прусский и социальная реформа».

1⁹⁸ Маркс ссылается на работу П. Ж. Прудона «Что такое собственность или исследование о принципе права и власти», М., 1919.

1⁹⁹ Ср. К. Маркс и Ф. Энгель с, Соч., т. 2, стр. 43: «Прудон сердится на философию, что само по себе не может быть поставлено ему в вину. Но почему он сердится? Философия, по его мнению, была до сих пор недостаточно практична: она, дескать, вознеслась в заоблачную высь спекуляции, и оттуда люди показались ей слишком маленькими. Я же думаю, что философия сверхпрактична, т. е. что она была до сих пор не чем иным, как абстрактным выражением существующего положения вещей; она всегда была во власти предпосылок существующего положения вещей и принимала эти предпосылки за нечто абсолютное». Cp. ALZ, Heft 5, April 1844, S. 42.

2⁰⁰ Ср. там же, стр. 43 и 44: «В то время как Фейербах приходит к тому заключению, что философия должна с небес спекуляции спуститься в глубину человеческой нужды, г-н Эдгар, наоборот, поучает нас, что философия сверхпрактична. В действительности же дело обстоит скорее так, что философия именно потому, что она была только трансцендентным, абстрактным выражением существующего положения вещей, вследствие этой своей трансцендентности и абстрактности, вследствие своего мнимого отличия от мира, должна была вообразить, то она оставила глубоко под собой существующее положение вещей и действительных людей. С другой стороны, так как философия в действительности не отличалась от мира, то она и не могла произнести над ним никакого действительного приговора, не могла приложить к нему никакой реальной силы различения, не могла, значит, практически вмешаться в ход вещей, и в лучшем случае ей приходилось довольствоваться практикой in abstracto. Философия была сверхпрактичной лишь в том смысле, что она сверху царила над практикой... Во всех прочих случаях, когда спекулятивные философы говорят о человеке, они имеют в виду не конкретное, а абстрактное — идею, дух и т. д.».

2⁰¹ К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 36: «Г-н Эдгар, желающий охарактеризовать точку зрения произведения «Что такое собственность?», не говорит, конечно, ни слова ни о политической экономии, ни об отличительном характере прудоновского произведения, заключающемся именно в том, что вопрос о сущности частной собственности поставлен там как жизненный вопрос политической экономии и юриспруденции. Для критической критики все это разумеется само собой. Прудон,— говорит критика,— не открыл ничего нового своим отрицанием частной собственности. Он только выболтал тайну, о которой умолчала критическая критика.

«Прудон,— продолжает г-н Эдгар...— открыл таким образом в истории нечто абсолютное, вечную основу, божество, которое направляет человечество. Это божество — справедливость...»

Для г-на Эдгара Прудон, с его абсолютом в истории, с его верой в справедливость, стал теологическим предметом, и критическая критика, будучи ex professo критикой теологии, может теперь заняться Прудоном, чтобы по его поводу изощряться в нападках на «религиозные представления».

Cp. ALZ, Heft 5, April 1844, S. 40: «Прудон открыл, таким образом, в истории нечто абсолютное, вечную основу, божество, которое направляет человечество, а именно: божество это — справедливость, «солнце», «полюс» человеческого общества... Справедливость, закон, история являются для Прудона небом, раем наших порядков, однако дол земли, т. е. неравенство, не должен необходимым образом принадлежать этому небу... Характерным в каждом религиозном представлении является то, что оно выставляет в виде догмы такое состояние, в котором под конец одна из противоположностей выступает как победившая и единственно истинная».

2⁰² Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 45: «Да, его [Прудона.— О. К.] побуждает писать не интерес самодовлеющей критики, не абстрактный, искусственно созданный интерес, а массовый, действительный, исторический интерес,— такой интерес, который ведет дальше простой критики, интерес, который приведет к кризису. Прудон не только пишет в интересах пролетариев: он сам пролетарий, ouvrier. Его произведение есть научный манифест французского пролетариата и имеет поэтому совершенно иное историческое значение, нежели литературная стряпня какого-нибудь критического критика».

2⁰³ Ср. там же, стр. 42—43: «Г-ну Эдгару должно быть известно, что г-н Бруно Бауэр положил в основу всех своих рассуждений «бесконечное самосознание» и принцип этот рассматривал как творческий принцип даже евангелий, своей бесконечной бессознательностью, казалось бы, прямо противоречащих бесконечному самосознанию. Точно так же Прудон рассматривает равенство как творческий принцип прямо противоречащей ему частной собственности. Если г-н Эдгар на минуту сравнит французское равенство с немецким «самосознанием», он найдет, что последний принцип выражает по- немецки, т. е. в формах абстрактного мышления, то, что первый выражает по-французски, т. е. на языке политики и мыслящего наглядного представления. Самосознание есть равенство человека с самим собой в сфере чистого мышления. Равенство есть осознание человеком самого себя в сфере практики, т. е. осознание человеком другого человека как равного себе и отношение человека к другому человеку как к равному. Равенство есть французское выражение для обозначения единства человеческой сущности, для обозначения родового сознания и родового поведения человека, практического тождества человека с человеком, т. е. для обозначения общественного, или человеческого, отношения человека к человеку. Поэтому, подобно тому как разрушительная критика в Германии, прежде чем дойти, в лице Фейербаха, до рассмотрения действительного человека, старалась разделаться со всем определенным и существующим при помощи принципа самосознания,— подобно этому разрушительная критика во Франции старалась достигнуть того же при помощи принципа равенства».

2⁰⁴ Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 44—45: «В основе всех религиозных представлений лежит, по мнению г-на Бруно Бауэра, самосознание. Оно же, по его мнению, составляет творческий принцип евангелий. Почему же, в самом деле, следствия принципа самосознания оказались здесь сильнее самого самосознания? Потому, отвечают нам в чисто немецком духе, что хотя самосознание и есть творческий принцип религиозных представлений, оно является таковым только как вышедшее из себя, самому себе противоречащее, отрешенное от себя и отчужденное самосознание. Пришедшее в себя, само себя понимающее, постигающее свою сущность самосознание властвует поэтому над созданиями своего самоотчуждения. Совершенно в таком же положении находится и Прудон,— разумеется, с той разницей, что он говорит по-французски, а мы по-немецки, и что он поэтому выражает на французский лад то, что мы выражаем на немецкий лад.

Прудон сам ставит перед собой вопрос: почему равенство, которое, в качестве творческого принципа разума, лежит в основе института собственности и, в качестве последнего разумного основания, служит основой всех доказательств в пользу собственности,— почему оно, тем не менее, не существует, а существует, напротив, его отрицание — частная собственность? Поэтому он подвергает рассмотрению самый факт собственности. Он доказывает, что «на самом деле собственность, как институт и принцип, невозможна» (стр. 34), т. е. она сама себе противоречит и сама во всех пунктах упраздняет; что она, выражаясь на немецкий лад, есть наличное бытие отрешенного от себя, самому себе противоречащего, от самого себя отчужденного равенства. Действительное положение вещей во Франции, равно как познание этого отчуждения, с полным правом указывают Прудону на необходимость действительного упразднения отчуждения».

2⁰⁵ Ср. там же, стр. 45: «Если верить г-ну Эдгару, то для Прудона имение и неимение — абсолютные категории. Критическая критика всюду видит одни лишь категории. Так, для г-на Эдгара имение и неимение, заработная плата, вознаграждение, нужда и потребность, труд для удовлетворения потребности — все это не что иное, как категории».

Ср. ALZ, Heft 5, April 1844, S. 42: «Имение и неимение являются у него абсолютными категориями: имение — самое важное для него, потому что в то же время неимение предстает для него как самый важный предмет размышления. Каждый человек должен иметь, но ровно столько, сколько другой,— думает Прудон. Я же должен сказать, что из всего, чем я обладаю, для меня интересно лишь то, чем обладаю исключительно я, то, что я имею в большем количестве, чем другой. При равенстве имение и само равенство будут для меня чем-то безразличным».

2⁰⁶ Cp. ALZ, Heft 5, April 1844, S. 37—38, 40—41: «Критика, которая до сих пор ничего еще не поняла в фактах собственности и бедности, противопоставляет, «напротив», свое дело, сделанное ею только в ее собственном воображении, действительному делу Прудона. Она соединяет оба факта в один и, сделав из двух фактов один-единственный, открывает затем наличие внутренней связи между обоими... Она открывает, что бедность и частная собственность представляют собой противоположности,— открытие довольна распространенное. Она из бедности и богатства делает одно целое и «к этому целому как таковому обращается с вопросом о предпосылках его существования»,— вопросом тем более излишним, что критика сама ведь только что сотворила это «целое как таковое», и, стало быть, само это сотворение означенного целого критикой и является предпосылкой его существования.

Спрашивая у «целого как такового» о предпосылках его существования, критическая критика тем самым на истинно теологический манер ищет этих предпосылок вне этого «целого». Критическая спекуляция движется вне того предмета, который она будто бы исследует. В то время как вся эта противоположность бедности и богатства есть не что иное, как движение ее обеих сторон, в то время как именно в природе обеих этих сторон заключается предпосылка существования целого, критическая критика избавляет себя от изучения этого действительного движения, образующего целое, чтобы получить возможность заявить, что она, как спокойствие познавания, выше обеих сторон противоположности, что ее деятельность, сотворившая «целое как таковое», одна только и в состоянии уничтожить сотворенную ею абстракцию... «Критическая критика»... самое себя провозгласила единственным творческим элементом истории. От нее исходят исторические противоположности, от нее же исходит и деятельность, направленная на их упразднение. Поэтому устами своего воплощения, Эдгара, она оглашает следующую декларацию:

«Образованность и необразованность, обладание имуществом и отсутствие имущества — эти противоположности, если только не преследуется цель осквернить их, должны быть целиком и полностью предоставлены критике».

Обладание имуществом и отсутствие имущества удостоились метафизического освящения в качестве критически-спекулятивных противоположностей. Поэтому только рука критической критики может их касаться, не совершая святотатства. Капиталисты и рабочие не должны вмешиваться в свои взаимоотношения».

2⁰⁷ Ср. там же, стр. 38.

2⁰⁸ Ср. там же, стр. 46: «Если бы обществу нужно было освободиться только от категорий имения и неимения, то каким легким делом сделал бы для него «преодоление» и «снятие» этих категорий любой диалектик, даже еще более слабый, чем г-н Эдгар! Г-н Эдгар и смотрит на это «преодоление» как на такую мелочь, что он даже не считает нужным хотя бы только объяснить в противовес Прудону, что собственно представляют собой эти категории имения и неимения. Но так как неимение — не только категория, а самая безотрадная действительность; так как в наше время человек, не имеющий ничего, и есть ничто; так как он лишен и необходимых средств к существованию вообще и, в еще большей степени, средств к человеческому существованию; так как состояние неимения есть состояние полного отделения человека от его предметности,— то ввиду всего этого неимение вполне правильно представляется Прудону самым важным предметом размышления, и это тем более правильно, чем менее размышляли над этим предметом до Прудона и до социалистических писателей вообще. Неимение — это самый отчаянный спиритуализм, это полнейшая недействительность человека, полнейшая действительность его обесчеловеченности, это весьма положительное имение — наличие голода, холода, болезней, преступлений, унижения, отупения, всякого рода обесчеловеченности и противоестественности. А каждый предмет, который впервые с полным сознанием его важности делается предметом размышления, выступает перед исследователем как предмет, наиболее достойный размышления».

Ср. там же, стр. 57—58: «По мнению критической критики все зло только в «мышлении» рабочих. Правда, английские и французские рабочие образовали ассоциации, в которых предметом обмена мнениями между рабочими служат не только их непосредственные потребности как рабочих, но и их потребности как людей. Образованием этих ассоциаций рабочие обнаруживают весьма основательное и широкое понимание той «колоссальной» и «неизмеримой» силы, которая возникает из их сотрудничества. Но эти массовые коммунистические рабочие, занятые, например, в мастерских Манчестера и Лиона, не думают, что можно «чистым мышлением», при помощи одних только рас- суждений, избавиться от своих хозяев и от своего собственного практического унижения. Они очень болезненно ощущают различие между бытием и мышлением, между сознанием и жизнью. Они знают, что собственность, капитал, деньги, наемный труд и тому подобное представляют собой далеко не призраки воображения, а весьма практические, весьма конкретные продукты самоотчуждения рабочих и что поэтому они должны быть упразднены тоже практическим и конкретным образом для того, чтобы человек мог стать человеком не только в мышлении, в сознании, но и в массовом бытии, в жизни. Критическая же критика, напротив, учит рабочих, что они перестают быть в действительности наемными рабочими, лишь только они в мысли упраздняют мысль о наемном труде, лишь только они в мысли перестают считать себя наемными рабочими и, сообразно с этим сумасбродным воображением, уже не допускают, чтобы их оплачивали как отдельных лиц. Как абсолютные идеалисты, как эфирные существа, они, естественно, могут затем жить эфиром чистого мышления. Критическая критика учит их, что они упраздняют действительный капитал, когда преодолевают в мысли категорию капитала, что они действительно изменяются и превращаются в действительных людей, когда изменяют в своем сознании свое «абстрактное я» и с презрением отвергают, как некритическую операцию, всякое действительное изменение своего действительного существования, действительных условий своего существования, т. е. своего действительного «я». «Дух», усматривающий в реальной действительности одни только категории, сводит, конечно, всякую человеческую деятельность и практику к диалектическому мыслительному процессу критической критики. Именно это обстоятельство отличает ее социализм от массовидного социализма и коммунизма.

2⁰⁹ Ср. там же, стр. 26.

2¹⁰ Ср. там же, стр. 27.

2¹¹ Ср. там же, стр. 37—38: «Существующая до сих пор политическая экономия, отправляясь от факта богатства, создаваемого движением частной собственности якобы для народов, приходила к апологии частной собственности. Прудон отправляется от противоположного факта, софистически завуалированного в политической экономии, от факта бедности, создаваемой движением частной собственности, и приходит к выводам, отрицающим частную собственность. Первая критика частной собственности исходит, естественно, из того факта, в котором полная противоречий сущность частной собственности проявляется в самой осязательной, самой кричащей, непосредственно самой возмутительной для человеческого чувства форме, из факта бедности, нищеты...

Критика не может отрицать, что и Прудон признает наличие внутренней связи между фактом бедности и фактом частной собственности, так как именно вследствие существования этой внутренней связи он требует упразднения собственности, чтобы уничтожить нищету. Прудон сделал даже больше. Он подробно показал, как движение капитала производит нищету».

2¹² Ср. там же, стр. 34: «Все рассуждения политической экономии имеют своей предпосылкой частную собственность. Эта основная предпосылка принимается ею в качестве непреложного факта, не подвергаемого ею никакому дальнейшему исследованию,— больше того, в качестве такого факта, которого политическая экономия касается только «случайно», как наивно признается Сэй. Прудон же подвергает основу политической экономии, частную собственность, критическому исследованию, и притом — первому решительному, беспощадному и в то же время научному исследованию.

В этом и заключается большой научный прогресс, совершенный им,— прогресс, который революционизирует политическую экономию и впервые делает возможной действительную науку политической экономии. Произведение Прудона «Что такое собственность?» имеет такое же значение для новейшей политической экономии, как произведение Сейеса «Что такое третье сословие?» для новейшей политики.

2¹³ Ср. там же, стр. 34: «Политическая экономия, принимающая отношения частной собственности за человечные и разумные, непрерывно впадает в противоречие со своей основной предпосылкой,— частной собственностью, в противоречие, подобное тому, в которое впадает теолог, когда он, постоянно истолковывая религиозные представления на человеческий лад, тем самым беспрестанно грешит против своей основной предпосылки — сверхчеловечности религии».

2¹⁴ Ср. там же, стр. 34—35: «Так в политической экономии заработная плата вначале выступает как причитающаяся труду пропорциональная доля в продукте. Заработная плата и прибыль на капитал стоят друг к другу в самых дружественных, взаимно благоприятствующих, по видимости в самых что ни на есть человеческих отношениях. Впоследствии же оказывается, что отношения эти — самые наивраждебные, что заработная плата находится в обратном отношении к прибыли на капитал. Стоимости сначала дается по видимости разумное определение: она определяется издержками производства вещи и общественной полезностью последней. Впоследствии же оказывается, что стоимость есть чисто случайное определение, не стоящее ни в каком отношении ни к издержкам производства, ни к общественной полезности. Величина заработной платы определяется сначала как результат свободного соглашения между свободным рабочим и свободным капиталистом. Впоследствии же оказывается, что рабочий вынужден согласиться на определение заработной платы капиталистом, последний же вынужден держать заработную плату на возможно более низком уровне. Место свободы договаривающейся стороны заняло принуждение. Таким же образом обстоит дело с торговлей и со всеми прочими экономическими отношениями. Иногда сами экономисты чувствуют эти противоречия, и раскрытие этих противоречий составляет главное содержание ведущейся между экономистами борьбы. Но в тех случаях, когда эти противоречия так или иначе осознаются экономистами, последние сами нападают на частную собственность в какой-нибудь из ее частных форм, обвиняя те или иные частные формы ее в фальсификации разумной самой по себе (т. е. в их представлении) заработной платы, разумной самой по себе стоимости, разумной самой по себе торговли...

Таким образом, экономисты иногда в виде исключения отстаивают видимость человечного в экономических отношениях — особенно тогда, когда они нападают на какое-нибудь специальное злоупотребление,— но чаще всего они берут эти отношения как раз в их явно выраженном отличии от человеческого, в их строго экономическом смысле. Не сознавая этого противоречия и шатаясь из стороны в сторону, они не выходят за его пределы».

2¹⁵ Ср. там же, стр. 35—36: «Прудон раз навсегда положил конец этой бессознательности. Он отнесся серьезно к человечной видимости экономических отношений и резко противопоставил ей их бесчеловечную действительность. Он заставил их в действительности быть тем, чем они являются в их собственном представлении о себе, или, вернее, он заставил их отказаться от этого представления о себе и признать свою действительную бесчеловечность. Он поэтому вполне последовательно изобразил в качестве фактора, фальсифицирующего экономические отношения, не тот или иной вид частной собственности в отдельности, как это делали остальные экономисты, а частную собственность просто, в ее всеобщности».

2¹⁶ Ср. там же, стр. 53—54: «Кроме рабочего времени и материала труда, к издержкам производства экономисты относят еще ренту земельного собственника, а также проценты и прибыль капиталиста. Рента, проценты и прибыль отпадают у Прудона, потому что у него отпадает частная собственность. Стало быть, остаются только рабочее время и авансовые расходы. Делая рабочее время, непосредственно наличное бытие человеческой деятельности как таковой, мерой заработной платы и определения стоимости продукта, Прудон делает человеческий элемент решающим, в то время как в старой политической экономии решающим моментом была вещественная сила капитала и земельной собственности, т. е. Прудон восстанавливает человека в его правах, однако все еще в политико-экономической, а потому противоречивой форме».

2¹⁷ К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 36: «Он [Прудон.— О. К.] сделал все, что может сделать критика политической экономии, оставаясь на политико-экономической точке зрения».

2¹⁸ Ср. там же, стр. 33—34: «Подобно тому как первая критика всякой науки необходимо находится во власти предпосылок той самой науки, против которой она ведет борьбу, так и произведение Прудона «Что такое собственность?» представляет собой критику политической экономии с точки зрения политической экономии...— Произведение Прудона научно преодолевается, следовательно, путем критики политической экономии, в том числе и политической экономии в прудоновском ее понимании. Работа эта стала возможной только благодаря тому, что было сделано самим Прудоном, точно так же, как критика, даваемая Прудоном, имела своими предпосылками критику меркантилистской системы со стороны физиократов, критику физиократов со стороны Адама Смита, критику Адама Смита со стороны Рикардо, равно как работы Фурье и Сен-Симона».

2¹⁹ К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 46—47: «Желание Прудона упразднить неимение и старую форму имения вполне тождественно с его желанием упразднить практически отчужденное отношение человека к своей предметной сущности, упразднить политико-экономическое выражение человеческого самоотчуждения. Но так как его критика политической экономии все еще остается во власти предпосылок политической экономии, то обратное завоевание предметного мира само еще выступает у Прудона в политико-экономической форме владения.

Критическая критика заставляет Прудона противопоставлять неимению — имение: Прудон же, напротив, противопоставляет старой форме имения — частной собственности — владение. Он объявляет владение «общественной функцией». В функции же «интерес» направлен не на то, чтобы «исключить» другого, а на то, чтобы приложить к делу и реализовать свои собственные силы, силы своего существа.

Прудону не удалось дать этой своей мысли соответствующее ей развернутое выражение. Представление о «равном владении» есть политико-экономическое, следовательно, все еще отчужденное выражение того положения, что предмет, как бытие для человека, как предметное бытие человека, есть в то же время наличное бытие человека для другого человека, его человеческое отношение к другому человеку, общественное отношение человека к человеку. Прудон преодолевает политико-экономическое отчуждение в пределах политико-экономического отчуждения».

2²⁰ Ср. там же, стр. 34: «Если сам Прудон еще не рассматривает дальнейшие формы частной собственности: заработную плату, торговлю, стоимость, цену, деньги и т. д., именно как формы частной собственности, что сделано, например, в «Deutsch-Französische Jahrbücher» (см. «Наброски к критике политической экономии» Ф. Энгельса),— если он этого не делает, а опровергает экономистов при помощи этих же политико-экономических предпосылок, то это вполне соответствует его вышеуказанной, исторически оправданной точке зрения».

2²¹ К. М а р к с и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 38—39: «Пролетариат и богатство — это противоположности. Как таковые, они образуют некоторое единое целое. Они оба порождены миром частной собственности. Весь вопрос в том, какое определенное положение каждый из этих двух элементов занимает внутри противоположности. Недостаточно объявить их двумя сторонами единого целого.

Частная собственность как частная собственность, как богатство, вынуждена сохранять свое собственное существование, а тем самым и существование своей противоположности — пролетариата. Это — положительная сторона антагонизма, удовлетворенная в себе самой частная собственность.

Напротив, пролетариат как пролетариат вынужден упразднить самого себя, а тем самым и обусловливающую его противоположность частную собственность, делающую его пролетариатом. Это отрицательная сторона антагонизма, его беспокойство внутри него самого, упраздненная и упраздняющая себя частная собственность.

Имущий класс и класс пролетариата представляют одно и то же человеческое самоотчуждение. Но первый класс чувствует себя в этом самоотчуждении удовлетворенным и утвержденным, воспринимает отчуждение как свидетельство своего собственного могущества и обладает в нем видимостью человеческого существования. Второй же класс чувствует себя в этом отчуждении уничтоженным, видит в нем свое бессилие и действительность нечеловеческого существования. Класс этот, употребляя выражение Гегеля, есть в рамках отверженности возмущение против этой отверженности, возмущение, которое в этом классе необходимо вызывается противоречием между его человеческой природой и его жизненным положением, являющимся откровенным, решительным и всеобъемлющим отрицанием этой самой природы.

Таким образом, в пределах всего антагонизма частный собственник представляет собой консервативную сторону, пролетарий — разрушительную. От первого исходит действие, направленное на сохранение антагонизма, от второго — действие, направленное на его уничтожение».

2²² Cp. ALZ, Heft 7, Juni 1844, S. 13-16.

2²³ Cp. В. Bauer, Die Judenfrage, «Deutsche Jahrbücher», 17—19. Nov. 1842; B. Bauer, Die Fähigkeit der heutigen Juden und Christen frei zu werden, «Einundzwanzig Bogen aus der Schweiz», Zürich und Winterthur, 1843, S. 56—71.

2²⁴ Cp. T. I настоящей работы, стр. 469—486. См. также К. Маркс, К еврейскому вопросу; К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 382—413.

2²⁵ Ср. В. Bauer, Neueste Schriften über die Judenfragen, ALZ, Heft 1, Dez. 1843, S. 1 — 17; Heft 4, März 1844, S. 10—19; B. Bauer, Was ist jetzt Gegenstand der Kritik? ALZ, Heft 8, Juli 1844.

2²⁶ Cp. B. Bauer, Was ist jetzt Gegenstand der Kritik? ALZ, Heft 8, Juli 1844, S. 23: «Евреям показывается, что они иллюзорно представляли себе строй, от которого требовали свободы, что они в сильнейшей степени проникнуты иллюзиями насчет самих себя, когда они думают, что требуют свободы и признания свободной человечности, между тем как речь идет и может идти только об особой привилегии, которой они добиваются для себя».

2²⁷ Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 95—99; К. М а р к с, Еврейский вопрос, № 1. Постановка вопросов, стр. 104—109; Еврейский вопрос, № 2. Критические открытия относительно социализма, юриспруденции и политики (национальности), стр. 117—132; Еврейский вопрос, № 3.

2²⁸ Ср. там же, стр. 99.

2²⁹ Ср. там же, стр. 120—121.

2³⁰ Ср. там же, стр. 121.

2³¹ Ср. там же, стр. 122.