Глава 5

Внимательное изучение и рассмотрение вопроса о том, почему некоторым мелким ремесленникам от риторики совершенно безосновательно кажется, будто Марк Цицерон в сочинении "О дружбе", прибегнув к порочному аргументу, поставил "спорное вместо бесспорного"

(1) В диалоге, озаглавленном "Лелий, или О дружбе", Марк Цицерон, желая объяснить, что не следует поддерживать дружбу в надежде и ожидании пользы, а также ради выгоды или награды, но что она сама по себе в высшей степени исполнена достоинства, и что следует ее искать и ценить, даже если невозможно получить от нее какую-либо поддержку или корысть, вложил в уста Гая Лелия, мудрого человека, бывшего близким другом Публия Африканского, следующие слова. (2) "Что же? Разве Публий Африканский во мне нуждался? Нисколько, клянусь Геркулесом! Даже и я в нем не нуждался; но я любил его, восхищаясь его доблестью, а он, в свою очередь, быть может, составив себе некоторое мнение о моем характере, любил меня; привычка укрепила взаимную благожелательность. И хотя к этому впоследствии присоединились многие большие преимущества, причины нашего взаимного расположения все же не были связаны с надеждой на них. Ведь если мы склонны к благодеяниям и щедры вовсе не для того, чтобы требовать благодарности (ибо благодеяния своего мы в рост не отдаем, но по натуре своей склонны к щедрости), то мы находим нужным искать дружбы, не движимые надеждой на награду, но потому, что все ее плоды заключены уже в самой приязни". {57}

{57 Cic. De amicit., IX, 30—31. Перевод П. Виноградова под редакцией В. О. Горенштейна, Μ. Е. Грабарь-Пассек и С. Л. Утченко.}

(3) Когда отрывок этот однажды читался в собрании ученых людей, один ритор-софист, искусный в обоих языках, достаточно известный среди тех, не лишенных остроумия, но мелких ученых мужей, которых называют τεχνικοί (ремесленники), впрочем, весьма усердный в рассуждении, полагал, что Марк Туллий воспользовался доводом, не являющимся ни правильным, ни неопровержимым, но относящимся к тому же самому вопросу, с каковым соотносится само то дело, о котором шла речь. Он определяет этот недостаток греческими словами, [говоря], что [Цицерон] поставил α̉μφισβητούμενον α̉ντὶ ο̉μολογούμε νου (спорное вместо бесспорного). (4) "Ибо он взял в пример благодетельных и щедрых (liberales) {58} для обоснования того, что говорил о дружбе, когда, по правде говоря, есть и обыкновение, и необходимость задаваться вопросом о том, из каких соображений и расчетов добр и щедр тот, кто действует щедро и доброжелательно: то ли потому, что надеется на ответную признательность и приглашает того, по отношению к кому поступает радушно, к подобной же заботе о самом себе, что, как кажется, делают почти все; или же потому что он по своей природе добр душой и радушие (liberalitas) доставляет ему удовольствие само по себе, без попечения о получении какой-либо [ответной] благодарности, что в действительности происходит крайне редко". (5) [Этот ритор] полагал, что аргументы должны быть или предположительными, или точными, причем с минимальными противоречиями, что он имел обыкновение называть "неопровержимым доказательством" (apodixis): когда сомнительное или темное объясняется посредством того, что не двусмысленно. (6) И чтобы показать, что при исследовании понятия дружбы не подобает брать в качестве доказательства и примера благодетелей и щедрых людей, он сказал: "Используя такое же подобие и видимость рассуждения, дружбу, в свою очередь, можно представить в качестве доказательства, если кто-то будет утверждать, что людям необходимо быть благодетельными и щедрыми не вследствие надежды на какую-либо выгоду, но по причине любви и стремления к почету. (7) Ведь с тем же успехом можно было бы сказать: "Как дружбу мы лелеем не в надежде на пользу, точно так же мы должны быть благодетельными и щедрыми не из стремления получить ответную благодарность". (8) Так, конечно, можно говорить, - продолжал он, - но ни дружба не может быть наглядным доказательством в пользу щедрости, ни щедрость - в пользу дружбы, так как и о том, и о другом в равной степени [необходимо ставить] вопрос".

{58 Значения liberalis колеблются между «благородный» и «щедрый».}

(9) Как казалось некоторым, сей ритор-ремесленник говорил это со знанием дела и искусно, но он, очевидно, не разбирался в том, как следует эти вещи именовать. (10) Ибо благодетелем и щедрым человеком Цицерон называет - так как и философы считают должным именовать - не того, кто, по его собственным словам, дает в долг благодеяния, но того, кто поступает щедро без всякого подспудного расчета на собственную выгоду. (11) Следовательно, он применил не темный и двусмысленный, но точный и прозрачный довод, поскольку [здесь] не ставится вопрос о том, по каким соображениям благодетельный и щедрый человек поступает благодетельно и щедро. (12) Ведь того, кто поступает так скорее ради помощи самому себе, чем другому, должно называть совершенно иначе. (13) Критика этого говоруна имела бы, пожалуй, успех, если бы Цицерон сказал так: "Ведь если мы поступаем благодетельно и щедро (benefice liberaliterque facimus) вовсе не для того, чтобы требовать благодарности". Ведь, как кажется, и не благодетельному человеку может выпасть [возможность] поступить благодетельно, если это происходит под влиянием какого-либо обстоятельства, а не вследствие постоянства неизменной доброты. (14) Однако, поскольку Цицерон сказал "благодетельные и щедрые" (beneficios liberalesque) и эти люди не относятся ни к какой иной категории [людей], чем те, о которых мы говорили выше, он, как говорится, с немытыми ногами (inlotis pedibus) {59} и словами осуждает речь ученейшего мужа.

{59 То есть без надлежащей подготовки; выражения inlotis pedibus («с немытыми ногами»), inlotis manibus «(с немытыми руками») нередко использовались латинскими авторами (см.: Noct. Att., I, 9, 8); в данном случае Геллий метафорически прилагает причастие также к слову verbis.}