Тема 4.1. «Амбивалентность религиозных и этноконфессиональных коммуникаций»

Многофакторная деятельность религиозных структур протекает одновременно на уровнях идеологического и психологического влияния, - как на собственных адептов, так и на представителей окружающей их национально-культурной и религиозной среды.

По отношению к последней осуществляется, с одной стороны, тактика «размывания», ослабления противостояния. И, как следствие, перетягивание в свои ряды групп иноверцев, обнаруживших духовно-психологическую неустойчивость. С другой стороны, осуществляется тактика дискредитации центральных структур, официальных и реальных лидеров «иноверческих» организаций (в том числе, и путем утверждения исключительных возможностей и преимуществ собственной религиозной доктрины и культовой практики). Таким образом, коммуникационные процессы во взаимоотношениях современных религиозных структур отличаются исключительной сложностью, многоплановостью, динамичностью и многовекторностью.

Вместе с тем, специфика религиозной коммуникации состоит в том, что в ней осуществляется, по представлениям ее адептов и аналитиков, общение верующих со сверхъестественным началом и друг с другом на основе религиозных представлений, учений и убеждений. Данный комплекс является следствием исторически сложившейся религиозной практики, накопившей за тысячелетия своего развертывания исключительное богатство вербальных и невербальных, прямых и косвенных средств и способов взаимодействия с сотнями поколений верующих. Архетипы, сложившиеся в ходе этой практики, отличаются исключительной устойчивостью в силу того, что они символически отразили сложности и противоречия становления истории культуры, а следовательно, и дифференциацию самосознания людей разных эпох, поколений, возрастных и гендерных групп и т.д.

Комплекс религиозных архетипов отличается универсальным характером для тех социумных образований, в рамках которых они вырабатываются, укореняются и транслируются.

Освоение этих стереотипов современными средствами коммуникации (начиная с аудиозаписи и видеорядов) способствует их популяризации в среде, склонной их принимать по ряду оснований: этнокультурных, национальных, этноконфессиональных, нравственно-философских, бытовых и т.д.

Вместе с тем, суггестивные возможности и глобальные масштабы влияния современных коммуникационных систем создают бесчисленные ситуации конфронтации религиозных идей и стереотипов не только в вирутальном пространстве массмедиа, но и в душах тех, кто принимает их по убеждению или по инерции привычки.

Конфронтационность религиозных полей коммуникации обусловлена не только ситуациями противостояния и конкуренции религиозных структур и центров, но и непосредственным характером религиозных переживаний, свойственных обыденному сознанию, в котором религиозная компонента занимает по-прежнему устойчивые позиции.

Чрезвычайно деликатным является вопрос о том, в какой мере общение верующих со сверхъественным началом происходит в действительности, а в какой мере оно остается индивидуальной и коллективной иллюзией носителей и выразителей религиозного сознания. Здесь присутствует широкий спектр позиций – от примитивного фанатизма, готового самыми крайними средствами устранять представителей иной точки зрения, до философского агностицизма и свободомыслия, допускающего возможность такого общения для соответственно настроенных людей (в результате семейного воспитания, образования, жизненной позиции, социально-профессионального статуса).

Современные коммуникации транслируют в определенных пропорциях каждую из выделенных позиций. При этом объемы трансляции непрерывно меняются в современном обществе в зависимости от соотношения тенденций ревитализации религии и секуляризации духовной жизни современного общества. Последняя в значительной степени обусловлена прагматизацией подавляющего большинства сфер жизни социума. Однако хаос, порождаемый непредсказуемыми последствиями столкновения исключающих друг друга прагматических устремлений, повышает степень непредсказуемости ряда общественных процессов. И, как следствие, способствует росту ощущения тревоги, беспокойства, незащищенности и катастрофизма.

Религия всегда была и остается формой духовного противостояния хаотичному алармизму, переживание тревоги и беспокойства к достижению катарсиса и предлагая тем самым людям установки смирения и покорности.

Средства массовой информации нуждаются в аудитории. Катастрофические и апокалиптические сюжеты в контексте трагедии человеческого существования являются для них испытанным средством осуществления этой политики. Но тем самым они не только воспроизводят, но и умножают социально-психологическую базу потребности в религиозной компенсации, выступая таким образом в функции вторичного фактора стимулирования религиозных настроений. Наряду с их прямым воспроизводством в конфессиональных формах, а также в образах, свободных от прямой конфессиональной ангажированности. При этом последние часто содержат мощный образно-религиозный, религиозно-философский, нравственно-религиозный заряд.

Поэтому следует отвергнуть как упрощение известное объяснение религии как продукта встречи дурака и обманщика, представленное во французской традиции свободомыслия 18 века.

Религиозные коммуникации имеют глубочайшие корни, восходящие к предыстории человечества во всех обществах, сохранивших традиционные уклады организации повседневной жизни. На эту основу, составляющую многоуровневые структуры первичной социализации в роде, семье и племени, накладываются процессы коммуникационных влияний, ведущие свое происхождение от государственных идеологий древних обществ. Здесь религия была непременной составной частью системы духовного манипулирования и направленного культурного влияния, - в том числе, в образовании и продвижении на более или менее заметные статусные позиции.

Клановые связи, этно-родственные и этно-конфессиональные отношения способствуют ревитализации компонентов традиционных культурных комплексов (включая религиозно-эстетические) и в наши дни.

Волны национализма, особенно этно-конфессионального, сопровождаются в свою очередь оживлением архаических воззрений и практик под маркой национальной идентичности и экзистенциальной подлинности.

Как правило, в этот процесс включается (в несколько модернизированных и «разбавленных» формах в эклектических сочетаниях) весь спектр религиозно-этнических образований, имеющих корни в первобытном обществе, детализированных, систематизированных, выразительно воплощенных на исторической стадии архаики, и сохранившихся, через неё, на всех стадиях модернизаций и глобализаций. Тем более, что последние никогда не были – и не могли быть – тотальными. Участвовавшие в этих преобразованиях люди были детьми своего времени, сохранявшими, в большинстве случаев, более ранние верования и ценностные предпочтения. Вместе с тем, образование мировых империй и глобализационные процессы современности способствуют созданию множественных синкретических (а нередко и откровенно эклектических) сочетаний ценностно-религиозных и ценностно-национальных структур.

Античная «глобализация», создание средневековых империй (в том числе, и на Востоке) сопровождались не только переселением народов, но и процессом «метиссизации» (Ж. Нива, А.В. Шестопал). Данный термин, выработанный современной наукой применительно к культурно-языковой ситуации рождения европейской культуры, с успехом проецируется отечественными специалистами на другие регионы мира, органически включаясь в разнообразные семантико-ценносные исследовательские подходы. Очевидно, что базовой предпосылкой метиссизации являются демографические тенденции. Глобализация ускоряет и дивергирует как направление, так и остроту их протекания в различных регионах мира, усиливая конкуренцию представителей разных культур, религий и связанных с ними образов мира и соответствующих им образов жизни.

Утверждение мировых религий происходило либо в условиях экспансии великих империй, либо, наоборот, – получало особые возможности при их крахе, являясь духовно-культурным заполнением образовывавшихся идеологических «пустот». Как правило, становление и укрепление мировых религий (если оно не было связано с прямыми завоеваниями) происходило тогда, когда становилась очевидным несостоятельность ранее господствовавших систем нравственно-аксиологических и культурных ценностей. Дело в том, что мировые религии несли с собой более глубокое видение онтологии социума, его нравственных антиномий, - чем то, которое предлагали сменяемые ими национальные и родоплеменные религии. В реальной истории это происходило, однако, не путем простой аннигиляции родо-племенных и этнико-национальных верований, культов и представлений, а, как правило, путями многовариантных симбиозов с теми идеями и культовыми практиками, которые приносили с собой мировые религии. Отсюда – постоянная тема необходимости утверждения «чистоты» христианства, буддизма, ислама, а также иудаизма (претендующего на статус мировой религии). Отсюда же – критика разнообразных проявлений «язычества» богословами и современными идеологами мировых религий.

Во все времена существовала точка зрения, согласно которой религия обладает огромным манипулятивным ресурсом, широко используемым в социальной, межгосударственной, внутриполитической и межгрупповой борьбе. В данном случае речь шла уже не о существе религиозной коммуникации как таковой, а о ее реальных влиятельных прикладных возможностях, известных с глубокой древности до 21 столетия.

Современные коммуникации открыли этим возможностям «новое дыхание» в контексте технической, идеолого-философской, нравственно-аксиологической и культово-практической модернизации. Ее основные направления отразились в документах Второго Ватиканского Собора (и базирующихся на них идеях римских понтификов второй половины 20 века – Павла VI, Иоанна Павла II, Бенедикта XIV). Во многом аналогичны им положения ключевых решений авторитетных органов протестантских церквей, Всемирного Совета Церквей, «Основы социального учения Русской Православной Церкви» и Русской Православной Церкви Зарубежом (подписавших в 2007 году соглашение о каноническом общении). Сходные процессы происходят в кругах иудейских, исламских и буддийских модернистов. Так, острым чувством сознания противоречий современной внутренней и международной жизни проникнуты публичные выступления Далай-Ламы XIV.

Включение в наши дни подавляющего большинства церквей мира в издательскую деятельность, в производство кино- и видео- продукции, регулярное радио- и теле- вещание, производство информационных кассет и дисков, – также свидетельство осознания ими огромных возможностей современных технических средств. Та же тенденция (но в более экстравагантных формах) прослеживается в феноменах «электронной церкви», практики исповеди в Интернет и т.д. Обсуждаются возможности создания блогов иерархов и влиятельных священников, публикации в Интернет диалогов и полемики между ними. Однако, как правило, должностные лица Церкви предпочитают келейное обсуждение острых вопросов и вынесение «в массы» в основном проработанного доминирующего мнения руководителей соответствующих структур. Не трудно заметить здесь аналоги с практикой руководства закрытых политических структур.

Религиозная коммуникация в последнее время приобретает все большую динамичность (разнообразие многоуровневых контактов, частота их смены, усиление влияния светских форм религиозности). В то же время она сохраняет установку на консервацию ценностной традиции, сопряженной со спецификой этнонациональной самоидентификации, где вектор «самосохранения» направлен на поддержание собственно этнической и национальной ценностной структуры (так называемые национальные религии). В то же время значительный удельный вес имеет и поддержание воспроизводства суперэтнических общностей (мировые религии). В рамках систематических контактов их представителей и создаются многообразные экуменические проекты, отражающие тенденции интернационализации в общении верующих, их озабоченность глобальными проблемами современности и стремлением принять участие в них на основе, которая настаивает, по крайней мере, на расширении рамок ограничений и требований, исходящих от национальных церковных иерархий.

Следует подчеркнуть сложный характер религиозных коммуникативных практик. Среди них по разным основаниям выделяются этноконфессиональная, внутриконфессиональная, межконфессиональная, церковная; а также массовая, групповая и межличностная. Существенно и различие собственно религиозных и квазирелигиозных коммуникаций (этноконфессиональных, политических, государственно-организационных, идеолого-манипуляционных и т.д.). Их участники выступают, как правило, в роли монопольных обладателей религиозных, национальных, политико-государственных и «космических» истин. В этом качестве они осуществляют, как правило, ангажированную деятельность. Среди ее целей – усиление (ослабление) тех или иных религиозных и политических структур и групп, отвечающих интересам (текущим и долгосрочным) правящих элит, оппозиционных элит, стремящихся во власть, или усиливающих на нее свое давление.

Выделенные аспекты духовной жизни общества зависят не в последнюю очередь от состояния общей и религиозной культуры акторов этноконфессиональной и национально-конфессиональной коммуникации. Поэтому ключевым условием адекватной оценки содержания и возможностей религиозной коммуникации следует считать компетентность специалиста, владеющего достоверными и достаточно полными знаниями о религиях в современном мире.

Религиозный стереотип является ключевым понятием в системе деятельности, обеспечивающей успех проектов духовно-культурного и политико-идеологического влияния в сфере этноконфессиональной и национально-религиозной коммуникации.

В религиозном стереотипе свернуто содержание, ассоциирующееся с ранними этапами социализации личности, с ее потребностью в защищенности, справедливости, высшей правде, неизбежности заслуженного воздаяния и наказания врагам и обидчикам. Эти ассоциации не имеют в большинстве случаев детально «проговоренного», обстоятельно развернутого, характера. Стереотип, однако, быстро обретает полноту и детализацию в случае постановки уточняющих вопросов, требований разъяснений и полноты конкретизации.

На подсознательном и рефлексивном уровнях религиозный стереотип направляет психологические, социальные и ценностные аспекты поведения и деятельности личности, обеспечивает (как правило, в почти автоматизированных алгоритмах) ее ориентацию среди «своих» и «чужих», в амальгамированных сочетаниях приемлемого и неприемлемого. Такая ориентация имеет некоторую схематичность и преувеличенную нарочитость в силу того, что критерии ориентации в религиозном стереотипе представлены в жесткой форме - в качестве безусловных запретов и абсолютных, не поддающихся обсуждению ценностных предпочтений. Среди таких стереотипов, например, - ветхозаветные заповеди «не убий», «не укради», «не прелюбы сотвори», «не лги» - играющие огромную воспитательную роль в исходной социализиции личности и составившие основу систем повседневной нравственности и базовых правовых норм. В то же время нормативный характер выделенных установок находится в чрезвычайно сложных отношениях с реалиями повседневной жизни (ситуации необходимой обороны, войны, спецопераций, дипломатических «разменов», экономических реформ, (включающих те или иные формы приватизации, рамки и объемы государственного присвоения прибавочного продукта и т.д..

Все это – свидетельство изначальной антиномичности религиозных заповедей и практики повседневной жизни, отсутствия между ними устойчивого и длительного соответствия. В то же время, любая попытка «отключить» императивность религиозных запретов ведет к социальной аномии, хаосу и беспределу (о чем говорит опыт крупномасштабных революций и криминальная практика любого уровня).

Одним из проявлений амбивалентности религиозных стереотипов является известная технология «греши и кайся», - выдающая, по существу, «лицензии» на нарушение религиозных требований и последующие «индульгенции» за эти нарушения. Платой за индульгенцию могут быть материальные взносы в пользу церковных структур, персональное обращение к ним на позициях отказа от собственного веса и значения, обет служения им с последующим его исполнением. О последнем (в определенном смысле) повествует известная русская песня «Жили двенадцать разбойников…»…

В то же время во всех религиях существует крайне негативное отношение ко всем отступникам от учения иерархии. Поскольку каждая из исторически существующих религий знает бесконечную череду обличений «сектантов», «раскольников», претендентов на окончательную истину (а с нею и на духовную власть), - в религиозно-этнических и религиозно-национальных историях всех народов накоплен огромный потенциал фанатичного неприятия иноверцев; лиц, признанных отступниками в конкретных ситуациях; «перебежчиков» в другую веру (и в другой вариант той же самой веры); посягнувших на официальные авторитеты и т.д.

История всех религий полна судебными и внесудебными расправами с этими «отщепенцами». В лучшем случае спустя столетия произносится формула покаяния и просьба о прощении за допущенную жестокость; дается признание ее несправедливости с точки зрения последующего хода истории. Профессиональная задача специалиста-международника – умение выстраивать психологическую защиту от негативных религиозных стереотипов, обусловленных динамикой соперничества конфессий, социальных групп и властных устремлений их отдельных представителей.

Важно, несомненно, и знание невербальных форм религиозного общения (пристойная форма одежды при посещении культового места). Для иноверца – наблюдателя проблемой является целесообразность принесения символической жертвы (поставить свечку в храме, положить горстку риса в буддийском дацане, оставить монету – пожертвование на нужды общины и т.д.). Последовательное соблюдение общекультурных правил поведения иноверцев и свободомыслящих в конфессионально ориентированной среде (скромность) является исходным условием возможности межрелигиозной и межкультурной коммуникации. Их нарушение в лучшем случае стимулирует презрительное отношение к невежественному посетителю и блокирование самой возможности содержательного общения с ним. Нередко развертывается недоверие, отчуждение и даже конфронтация из-за нарушения этих правил по небрежности или намеренно. Особенно важно их соблюдение в среде, где популяризируются идеи и практика религиозно-национального экстремизма, действуют фанатичные борцы «за чистоту веры» и обыкновенные политические провокаторы. Здесь ничтожное недоразумение может сыграть роль спускового крючка и детонатора серьезного конфликта, иногда чреватого и международными последствиями.

При существовании реальных опасностей такого рода следует избегать публичных межрелигиозных коммуникаций и переносить встречи и контакты с нужными собеседниками в места, нейтральные по отношению к культовой деятельности.

Среди причин межрелигиозной интолерантности уместно назвать императивность этнонациональных и национальных религиозных стереотипов, а также историческую и социальную память, хранящую столетиями факты допущенной когда-то несправедливости, жестокости, насилия, принуждения и обмана, воспоминания о перенесенных трагедиях давнего и недавнего прошлого (геноцид, дискриминация по религиозно-национальным основаниям, запреты на профессию, преследование за религиозные убеждения и т.п.).

Все это нередко ограничивает и превращает преимущественно в формальные многие контакты, обусловленные глобализационными процессами. Община, состоящая из недавних колониальных рабов, не может не перебирать счета своих претензий колонизаторам. Потомки плантаторов нередко сохраняют чувство превосходства и легкой небрежности в общении с потомками рабов своих предков. Стремление проникнуть в высшие слои общества, куда столетиями вход был закрыт в силу принадлежности к низшей касте, цвету кожи и религиозного исповедания, стимулирует преувеличенную демонстрацию готовности воспроизводить рисунок поведения высших страт, что это выглядит карикатурно и часто сопровождается потерей личной и групповой самоидентификации претендентов на более высокий статус.

Ряд ограничений глобализационных возможностей мировых религий создают хронически воспроизводящиеся рецидивы язычества и неоязычества, популистские тенденции религиозных лидеров, ангажированность части из них разнообразными политико-манипулятивными проектами, приверженность к фундаменталистским моделям и архаическому восприятию современных процессов.

Параллельно национальные религии, распространенные на значительных территориях Азиатского континента (индуизм) и имеющие исторически глубокие межконтинентальные позиции (иудаизм) обеспечивают достаточно устойчивые международные связи своих последователей.

В настоящее время заметны тенденции новейшего глобализационного синкретизма, охватившего как традиционно институализированные религии, так и религии, возникшие в последнее время.

Они отличаются от культовых и коммуникативных практик, известных еще во времена эллинизма и преобретших еще тогда вненациональный характер. Во-первых, им присуще сочетание самого разного аксиолого-аксиоматичесокго содержания при сохранении внешнего следования какому-либо определенному конфессиональному комплексу (движение «Евреи за Иисуса Христа»; кришнаиты; Церковь бахаи - крайняя форма синкретических тенденций, генетически связанных с исламом; многочисленные «новые» церкви и религии в сфере традиционного распространения христианства и т.д.). Последние пытаются занять собственные конфессионально-психологические и социокультурные ниши за счет резкой критики традиционных религиозных структур. Эта критика указывает на изначально консервативные позиции данных структур, отсутствие у них оперативной адекватной реакции на вызовы современности, на утрату профетического духа и последовательности воплощения изначального содержания «чистой» религии. Понятно, что сам концепт «чистой религии» представляет собой абстракцию, выстроенную по определенным, достаточно избирательным правилам.