Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Литература Возрождения, 2 часть.doc
Скачиваний:
4
Добавлен:
01.04.2025
Размер:
6 Мб
Скачать
☆

Франсуа Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль.

К ЧИТАТЕЛЯМ

Читатель, друг! За эту книгу сев,

Пристрастия свои преодолей,

Да не введет она тебя во гнев;

В ней нет ни злобы, ни пустых затей.

Пусть далеко до совершенства ей,

Но посмешит она тебя с успехом.

Раз ты тоскуешь, раз ты чужд утехам,

Я за иной предмет не в силах взяться:

Милей писать не с плачем, а со смехом, -

Ведь человеку свойственно смеяться*.

{* Стихотворные переводы, отмеченные звездочкой, выполнены Ю.

Корнеевым.}

ОТ АВТОРА

Достославные пьяницы и вы, досточтимые венерики (ибо вам, а не кому

другому, посвящены мои писания)! В диалоге Платона под названием Пир

Алкивиад, восхваляя своего наставника Сократа, поистине всем философам

философа, сравнил его, между прочим, с силенами. Силенами прежде назывались

ларчики вроде тех, какие бывают теперь у аптекарей; сверху на них нарисованы

смешные и забавные фигурки, как, например, гарпии, сатиры, взнузданные гуси,

рогатые зайцы, утки под вьючным седлом, крылатые козлы, олени в упряжке и

разные другие занятные картинки, вызывающие у людей смех, - этим именно

свойством и обладал Силен, учитель доброго Бахуса, - а внутри хранились

редкостные снадобья, как-то: меккский бальзам, амбра, амом, мускус, цибет,

порошки из драгоценных камней и прочее тому подобное. Таков, по словам

Алкивиада, и был Сократ: если бы вы обратили внимание только на его

наружность и стали судить о нем по внешнему виду, вы не дали бы за него и

ломаного гроша - до того он был некрасив и до того смешная была у него

повадка: нос у него был курносый, глядел он исподлобья, выражение лица у

него было тупое, нрав простой, одежда грубая, жил он в бедности, на женщин

ему не везло, не был он способен ни к какому роду государственной службы,

любил посмеяться, не дурак был выпить, любил подтрунить, скрывая за этим

божественную свою мудрость. Но откройте этот ларец - и вы найдете внутри

дивное, бесценное снадобье: живость мысли, сверхъестественную, добродетель

изумительную, мужество неодолимое, трезвость беспримерную, жизнерадостность

неизменную, твердость духа, несокрушимую и презрение необычайное ко всему,

из-за чего смертные так много хлопочут, суетятся, трудятся, путешествуют и

воюют.

К чему же, вы думаете, клонится это мое предисловие и предуведомление?

А вот к чему, добрые мои ученики и прочие шалопаи. Читая потешные заглавия

некоторых книг моего сочинения, как, например, _Гаргантюа, Пантагрюэль,

Феспент, О достоинствах гульфиков, Горох в сале cum commenta_ {1} и т. п.,

вы делаете слишком скороспелый вывод, будто в этих книгах речь идет только о

нелепостях, дурачествах и разных уморительных небывальщинах; иными словами,

вы, обратив внимание только на внешний признак (то есть на заглавие) и не

вникнув в суть дела, обыкновенно уже начинаете смеяться и веселиться. Но к

творениям рук человеческих так легкомысленно относиться нельзя. Вы же сами

говорите, что монаха узнают не по одежде, что иной, мол, и одет монахом, а

сам-то он совсем не монах, и что на ином хоть и испанский плащ, а храбрости

испанской в нем вот настолько нет. А посему раскройте мою книгу и вдумайтесь

хорошенько, о чем в ней говорится. Тогда вы уразумеете, что снадобье, в ней

заключенное, совсем не похоже на то, какое сулил ларец; я хочу сказать, что

предметы, о которых она толкует, вовсе не так нелепы, как можно было

подумать, прочитав заглавие.

Положим даже, вы там найдете вещи довольно забавные, если понимать их

буквально, вещи, вполне соответствующие заглавию, и все же не заслушивайтесь

вы пенья сирен, а лучше истолкуйте в более высоком смысле все то, что, как

вам могло случайно показаться, автор сказал спроста.

Вам когда-нибудь приходилось откупоривать бутылку? Дьявольщина!

Вспомните, как это было приятно. А случалось ли вам видеть собаку, нашедшую

мозговую кость? (Платон во II кн. _De rep_. {2} утверждает, что собака -

самое философское животное в мире.) Если видели, то могли заметить, с каким

благоговением она сторожит эту кость, как ревниво ее охраняет, как крепко

держит, как осторожно берет в рот, с каким смаком разгрызает, как

старательно высасывает. Что ее к этому понуждает? На что она надеется? Каких

благ себе ожидает? Решительно никаких, кроме капельки мозгу. Правда, эта

"капелька" слаще многого другого, ибо, как говорит Гален в III кн. _Facu.

natural._ {3} и в XI De usu parti. {4}, мозг - это совершеннейший род пищи,

какою нас наделяет природа.

По примеру вышеупомянутой собаки вам надлежит быть мудрыми, дабы

унюхать, почуять и оценить эти превосходные, эти лакомые книги, быть

стремительными в гоне и бесстрашными в хватке. Затем, после прилежного

чтения и долгих размышлений, вам надлежит разгрызть кость и высосать оттуда

мозговую субстанцию, то есть то, что я разумею под этим пифагорейским

символом, и вы можете быть совершенно уверены, что станете от этого чтения и

отважнее и умнее, ибо в книге моей вы обнаружите совсем особый дух и некое,

доступное лишь избранным учение, которое откроет вам величайшие таинства и

страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства.

Неужто вы в самом деле придерживаетесь того мнения, что Гомер, когда

писал _Илиаду_ и _Одиссею_, помышлял о тех аллегориях, которые ему приписали

Плутарх, Гераклид Понтийский, Евстафий, Корнут {5} и которые впоследствии у

них же выкрал Полициано? Если вы придерживаетесь этого мнения, значит, мне с

вами не по пути, ибо я полагаю, что Гомер так же мало думал об этих

аллегориях, как Овидий в своих _Метаморфозах_ о христианских святынях, а

между тем один пустоголовый монах {6], подхалим каких мало, тщился доказать

обратное, однако ж другого такого дурака, который был бы ему, как говорится,

под стать, не нашлось.

Если же вы смотрите иначе, то все-таки отчего бы вам и почему бы вам не

сделать того же с моими занятными и необыкновенными повестями, хотя, когда я

их сочинял, я думал о таких вещах столько же, сколько вы, а ведь вы, уж

верно, насчет того, чтобы выпить, от меня не отстанете? Должно заметить, что

на сочинение этой бесподобной книги я потратил и употребил как раз то время,

которое я себе отвел для поддержания телесных сил, а именно - для еды и

питья. Время это самое подходящее для того, чтобы писать о таких высоких

материях и о таких важных предметах, что уже прекрасно понимали Гомер,

образец для всех филологов, и отец поэтов латинских Энний, о чем у нас есть

свидетельство Горация, хотя какой-то межеумок и объявил, что от его стихов

пахнет не столько елеем, сколько вином.

То же самое один паршивец сказал и о моих книгах, - а, Да ну его в

задницу! Насколько же запах вина соблазнительнее, пленительнее,

восхитительнее, животворнее и тоньше, чем запах елея! И если про меня станут

говорить, что на вино я трачу больше, чем на масло, я возгоржусь так же, как

Демосфен, когда про него говорили, что на масло он тратит больше, чем на

вино {7}. Когда обо мне толкуют и говорят, что я выпить горазд и бутылке не

враг, - это для меня наивысшая похвала; благодаря этой славе я желанный

гость в любой приятной компании пантагрюэлистов. Демосфена один брюзга

упрекнул в том, что от его речей пахнет, как от фартука грязного и

замызганного маслобойщика. Ну, а уж вы толкуйте мои слова и поступки в самую

что ни на есть лучшую сторону, относитесь с уважением к моему

творогообразному мозгу, забавляющему вас этими россказнями, и по мере сил

ваших поддерживайте во мне веселое расположение духа.

Итак, мои милые, развлекайтесь и - телу во здравие, почкам на пользу -

веселитесь, читая мою книгу. Только вот что, балбесы, чума вас возьми:

смотрите не забудьте за меня выпить, а уж за мной дело не станет!