Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Яковлев Эстетика.doc
Скачиваний:
4
Добавлен:
01.04.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

2. Убегающее и остановленное время

Создание теории бытия личности во времени является одной из важнейших проблем современного научного человекознания [99].

Но как свести многообразие и неповторимость индивидуаль­ной жизни личности, различные уровни этой жизни (общесоци­альные, ценностные, эстетические, психологические) к общетео­ретическому объяснению движения времени человеческого суще­ствования?

Возможно, в первом приближении это более наглядно осуще­ствимо при анализе временного бытия художественной личности, так как оно — это бытие — материально закрепляется в худо­жественном произведении. Вместе с тем художник — личность творческая, создающая нечто новое, не существовавшее доселе, и поэтому процесс художественной деятельности также дает воз­можность обнаружить определенные аспекты существования че­ловека во времени, особенности его протекания, реализации, переживания и осмысления.

Предваряя более конкретное рассмотрение проблемы, следует сказать, что можно выделить два основных типа жизни худож­ника во времени. Для первого характерно внутреннее, интровер-тивное переживание времени, концентрирование его в себе и вы­ражение его через произведение, как правило, лирического или романтического характера. Для второго, экстравертивного, время извлекается из себя и развертывается вовне, реализуясь в эпичес­ком или многоплановом художественном произведении. Художник-интроверт творит по формуле: «Быть объекту мной!» (объект входит в меня), экстраверт — по формуле: «Мне быть объектом!» (я порождаю объект). Первый принцип, как правило, характерен для восточных культур, второй — для европейских. Но, как уви­дим, жестких границ между ними нет.

На эти особенности указывал еще К. Юнг в своей работе «Раз­личие восточного и западного мышления», подчеркивая: для Вос­тока разум — космическая сила, для Запада — так называемый Универсальный Разум стал психикой личности, порождающей из себя мир. Восток, считает К. Юнг, исходит из реальности психи­ческого, как главного и уникального свойства сущности — это явно интровертивная установка, принципиально отличная от экстравертивной позиции Запада. «...Восток, — говорит он, — нашу жизнерадостную экстравертивность пренебрежительно на­зывает иллюзорной властью желаний, существованием в сансаре» [100.95].

И все же экстравертивная тенденция Запада и интровертивная Востока, по его мнению, едины в одном: обе делают отчаянные попытки подчинить «естественность» жизни разуму. Вот почему К. Юнг приходит к выводу о том, что «каждый человек обладает обоими механизмами — экстраверсией и интроверсией, и только относительный перевес того или другого определяет тип» [101.287].

Теоретическое осмысление интровертивного типа художест­венного субъекта наиболее основательно было осуществлено Анри Бергсоном с позиций его «философии жизни». Для него жизнь человека, художника в особенности, есть процесс самонаблюде­ния, в котором обнаруживаются постоянные изменения состоя­ний и действий, жизнь для него есть длительность.

Длительность — это жизнь сознания, его постоянная харак­теристика, особенностью которой является то, что она разверты­вается только во времени, но не в пространстве» [102.103].

Жизнь, будучи метафизически-космическим процессом, наи­более полно выражается в жизненном порыве, обладающем твор­ческим характером, и интуитивна по своей природе. Ослабление жизненного порыва, исчерпывание духовной и интуитивной энер­гии приводит к распадению жизни.

Схватив существенные признаки субъективного переживания времени человеком, А. Бергсон все же недостаточно диалектичен. Для него это субъективное переживание времени есть сиюминут­ное состояние; длительность — это то, что происходит сейчас. Поэтому в своей работе «Воспоминание настоящего» он отвергает в принципе историческую память, так как воспоминание про­шлого есть признак патологии, признак психического расстрой­ства, так называемое ложное узнавание, являющееся «формой не­внимания к жизни» [103.49], так как «не переживается два раза один и тот же момент истории, и... время не возвращается назад в своем течении» [103.34].

Воспоминание возникает только вместе, единовременно с вос­приятием. «Это — воспоминание в данный момент данного же момента. Это — прошлое по формуле и настоящее по содержа­нию. Это — воспоминание настоящего» [103.34]. Поэтому па­мять здорового человека, по его мнению, — это способность через восприятие вспоминать настоящее, реализуя его в деятель­ности и ориентируя на будущее.

Да, конечно, время не возвращается назад в своем течении, но оно переживается в сознании человека, особенно в сознании ученого-историка и художника, обращающихся к историческому прошлому ради осмысления настоящего и будущего. Примером тому — «Человеческая комедия» Бальзака, «Война и мир» Л. Толстого, «Петр I» А. Толстого, «Тихий Дон» М. Шолохова, «Память» В. Чивилихина, исторические картины Рембрандта, Веласкеса, В. Сурикова, П. Корина.

Подчеркивая важное значение для человека переживания на­стоящего, вместе с тем следует сказать о том, что для художника-интроверта огромное значение имеет переживание прошлого. Время им как бы вбирается в себя, оно интенсивно осваивается, переживается, осмысливается и лишь потом «выбрасывается» вовне. В интроверте сильны «архетипические» уровни сознания, субъективно-реализованное культурное наследие прошлого, духов­ный опыт человеческой жизни.

Известный русский историк В.О. Ключевский в статье «Грусть», посвященной памяти М.Ю. Лермонтова, писал: «Он рано начал искать пищи для ума в себе самом, [выделено мною. — Е.Я.], много передумал, о чем редко думается в те годы» [104.122] [детство, отрочество. — Е.Я.]. Будучи еще совсем мо­лодым человеком, М.Ю. Лермонтов писал: «Ужасно стариком быть без седин...» [104.122].

Сходные мысли о жизни и творчестве Лермонтова высказывает писатель Вл. Солоухин: «Лермонтов... прожил свою жизнь так, как будто он знал что-то о прошлом и о чем-то помнил. «Забыть? — забвенья не дал бог: да он и не взял бы забвенья!», «...Спастись от думы неизбежной и незабвенное забыть!», «...И лучших дней воспоминанья пред ним теснилися толпой», «В душе моей, с начала мира, твой образ был запечатлен...» [105.6].

Не обладая непосредственным житейским опытом, не пере­жив психологических состояний взрослого, зрелого человека, в 21 год отроду, Лермонтов пишет драму «Маскарад», которая не только глубока в социальном аспекте, но удивительно точна и в понимании человеческой психологии, сложных драматических со­стояний, наиболее ярко раскрытых в центральном образе драмы — Евгении Арбенине.

Откуда у этого юноши столь глубокое постижение человечес­кой натуры?

Огромной памятью прошлого и способностью его реконстру­ировать обладал Марсель Пруст, автор многотомного романа «В поисках утраченного времени», который, хотя во многом и воспринял идеи «философии жизни» А. Бергсона, но не согла­шался с тем, что длительность, «жизненный порыв» — это воспроизведение только настоящего.

Видимо, протекание временных процессов в творчестве худож­ников этого типа обладает определенными особенностями, суть ко­торых заключается в том, что человек может «ускорять, уплотнять время жизни... Он получает возможность в известных пределах свя­зывать или разрывать цепь событий, поступков, дел...» [106.68].

Субъективное ощущение художником этого состояния пере­дано М. Шагинян, говорившей: «Каждый из нас, маленькие Хроносы, живем сделанным, созданным, почувствованным, пережи­ваемым, а не часами и годами» [107.371].

Еще со времени Платона существует идея о том, что художе­ственный мимезис (подражание) это не только отражение на­стоящего, как считал Аристотель, но и анамнезис (припомина­ние) душой своей прошлой жизни, бесконечности бытия. Мате­риалистическая интерпретация этой идеи приводит нас к мысли о том, что в индивидуальном бытии человека (онтогенезе) «закодированы» не только биологические уровни существования вида (филогенез), но духовное, интеллектуальное развитие человечест­ва. Наглядно это проявляется, например, в традиционном вос­точном художественном мышлении (Китай, Индия, Япония), для которого характерен принцип незавершенности произведения, ощущение в мгновенном, сиюминутном вечного и бесконечного мира.

Так, у китайского поэта средневековья Сыкун Ту (IX—Х вв.) есть стихи:

1. Великое действие внешне нестойко;

А Истинно-Сущим я полон внутри...

2. Во мне вся природа — в своих миллионах!

Я рвусь поперек Величайших пустот...

<...>

6. Я оное буду хранить без усилий,

И к оному зов бесконечен во мне.

Это значит, пишет В.М. Алексеев, в свободном изложении... сле­дующее. Поэт — это весь мир, вся Вселенная, целостное миро­здание с его предвечной материей и такою же энергией. Его душа полна всем истинно сущим... Это сверхистинная суть вещей живет в нем полностью, рождая великую энергию жизни, всегда нестойкую и всегда уходящую от своего закрепления в какие-то формы [108.172].

Знаменитый китайский живописец-пейзажист Хуан Юэ (XVIII—XIX вв.) писал:

2. Идея живет впереди твоей кисти,

А таинство — там... вне картины твоей.

Это значит в свободном изложении, продолжает В.М. Алексе­ев, следующее... «Картина будет всего лишь символом великой души, как струна, которая ведь не сам звук, а только его гнездо... Таинство совершится далеко за пределами картины, и настроение уйдет далеко за кадры, что рисует кисть» [108.202].

В европейском стиле и духе подобную же мысль высказала современная английская писательница Айрис Мердок: «Искусст­во — это пустой дешевый балаган, жалкая игрушка мировой ил­люзии, если только оно не указывает за пределы самого себя и само не движется в том направлении, которое указывает» [109.399].

В Индии эта традиция связи художника и человека вообще со всем миром, пройдя через индуизм, была ярко выражена в буд­дийской культуре. Бума, достигший вершин знания и вращаю­щий колесо истины, говорит:

...Имени я не имею,

Радости я не желаю,

Голос глаголящий я. [110.160—161]

«Глаголящий голос» Будды — это голос, говорящий из себя, но о всем мире, о всем бытии.

В уже упоминавшейся статье Вл. Солоухина мы читаем: «...из двух непроницаемых бездн, проблеском между которыми явля­ется человеческая жизнь, люди заглядывают все время в ту, ко­торая ждет, а не в ту, которая осталась позади. Одни — рацио­нально отрицая, другие — смутно надеясь, третьи — твердо веруя, но все люди, все философские концепции, религии всех времен и народов обращают свой взор к той бездне, в которой человек исчезнет, а не к той, из которой он появился» [105.6].

Это утверждение неверно, ибо не только многие философы с идеалистических или материалистических позиций объясняли прошлое (Платон, Гегель, Маркс, Энгельс, Ленин), но и такая мировая религия, как буддизм, которая покоится на фундамен­тальном принципе кармы, т.е. учении о перерождениях, о воз­даянии в настоящей и будущей жизни за жизнь прошлую. Этот круг перерождений прерывается, только если во всех своих по­ступках человек достигает благородства; тогда он погружается в состояние абсолютного покоя — нирвану.

Культура, основанная на индуизме и особенно буддизме, по­стоянно обращала человека к размышлению и переживанию свое­го прошлого, заставляла погружаться в себя, в свое «бесконечное» инобытие. Такая интерпретация себя и мира — характерный признак интровертивности типа личности и поэтому «абсолютное большинство современных исследователей восточной культуры... отмечают интровертивность буддийской мысли» [111.6].

Для традиционной и современной японской культуры также характерны огромное уважение и любовь к прошлому, к вечному, к долгоживущему. «Японцы видят особое очарование в следах воз­раста. Их привлекает потемневший цвет старого дерева, замше­лый камень в саду, или даже обтрепанность — следы многих рук, прикасающихся к краю картины» [112.39].

В общесоциальном плане освоение культурного наследия любым народом, любой нацией является условием прогрессивного развития общества, имеет огромное методологическое значение для понимания развития человеческих способностей, для пони­мания того, что без исторической памяти, коллективной и инди­видуальной, и конкретно памяти художника, невозможно созда­ние подлинных культурных и художественных ценностей.

Другой особенностью функционирования времени в творчестве художника-интроверта является то, что оно не развертывается хронологически последовательно — от замысла к реализации. Оно может протекать «квантами», в одно мгновение охватывая огромные временные состояния.

«Сохранилось сообщение, — пишет В.Ф. Асмус, — будто Мо­царт обладал поистине сверхчеловеческой способностью: он «слы­шал» все произведение от начала до конца, сразу «видел» все его построение от первого до последнего такта» [4.65].

А вот воспоминание И.Е. Репина о работе замечательного рус­ского художника-пейзажиста Ф.А. Васильева, с которым он вмес­те был на этюдах. Вернувшись поздно домой, после пленэра, «Ва­сильев не ложится. Он взял альбом побольше и зарисовывает свои впечатления Царевщины. Прелестно выходят у него на этюде с натуры лопушки на песке... Как он чувствует пластику всякого листка, стебля! ...Какая богатейшая память [выделено мною. — Е.Я.] у Васильева на все эти, даже мельчайшие детали! ...А потом он ведь обобщает картину до грандиозного впечатления! ...И как он это все запоминает? Да запомнить не штука... но выразить, вырисовывать все это на память!

Просыпаюсь... Васильев горит, горит всем существом... он в полном самозабвении: лицо его сияет творческой улыбкой, голова склоняется то влево, то вправо, рисунок он часто отводит подаль­ше от глаз, чтобы видеть общее. Вот откуда весь этот невероятный опыт юноши-мастера... Зрелость искусства» [113.260].

Здесь в незначительное физическое время художник реализует огромные содержательные и эмоциональные пласты духовного времени. Такое течение времени в творческом порыве подтверж­дается и современными исследованиями психологического време­ни личности. «Представление о специфике временных отношений различных уровней вполне соотносится с реляционным подходом [фиксация изменений в каком-либо процессе. — Е.Я.], предпо­лагающим, что длительность [выделено мною. — Е.Я.], после­довательность и направление событий, происходящих в различных процессах, зависят от содержания этих процессов» [114.44].

Интенсивность содержательной жизни, обращенной вовнутрь личности художника-интроверта, приводит к тому, что время, вбираемое им в себя, расширение его интеллектуального поиска, стремление в сжатые в физическом времени «кванты» влить без­граничное духовное содержание, через мгновение — передать вечность, приводит к тому, что физическое бытие художника во времени сокращается.

Герой произведения Хулио Кортасара «Преследователь» саксо­фонист Джони рассказывает своему другу — музыкальному кри­тику Бруно, что однажды (а затем это стало происходить часто) за полторы минуты он пережил время, не адекватное реально прошедшему. «Бруно, — говорит он, — если бы я только мог жить, как в эти моменты или как в музыке, когда время идет по-другому... Ты понимаешь, сколько всего могло бы произойти за полторы минуты... Тогда люди, не только я, а и ты, и она, и все парни могли бы жить сотни лет, если бы мы нашли это «дру­гое» время; мы могли бы прожить в тысячу раз дольше, чем живем, глядя на эти чертовы часы, идиотски считая минуты и завтрашние дни...» [115.396].

И рассказ называется «Преследователь» потому, что его герой Джони преследует время, стремится заключить его в себя, выра­зить через него весь мир, всю человеческую жизнь. Это пресле­дование изматывает его, приводит на грань физического измож­дения и умопомешательства, сокращает время его реальной жизни.

В этом сокращении нет ничего мистического или загадочного. Оно имеет определенные материально-психические причины, так как поиск оптимального решения требует от художника физи­чески сверхвозможного напряжения, что приводит к стрессам, нарушению нормального функционирования его организма и психики.

Герой рассказа Хулио Кортасара для нахождения оптимального творческого состояния прибегает к искусственным возбудите­лям — алкоголю и наркотикам. Нередко и в реальной жизни художника-интроверта состояния повышенной аффектации (Л. Андреев, Э. По) или такие искусственные возбудители, как алкоголь и наркотики (Э. Гофман, Дж. Лондон, С. Есенин, А. Модильяни, Н. Рубцов), стимулировали решение его творчес­ких задач.

Но даже когда художник-интроверт не прибегает к таким средствам, его внутреннее постоянное напряжение и ожидание, готовность к творчеству (В.А. Моцарт) или психическая неустой­чивость, страдательное состояние (Ф. Шопен) неизбежно приво­дят к сокращению физического времени жизни, хотя время, во­площенное в его творениях, безгранично и обращено в будущее.

Художники-интроверты, как правило, мало жили, но много сделали (не всегда это сделанное выражено количественно), они были уверены в том, что время их жизни — это время вопло­щения бесконечного и вечного бытия. И мгновение их жизни есть мгновение вечности и сама вечность, ибо, если пользоваться формулой Гегеля, «вечности не будет, вечности не было, а вечность есть» [116.54]. Такое ощущение вечности свойственно, напри­мер, Хулио Кортасару, который устами своего героя — саксофо­ниста Джони — говорит об этом ощущении в моменты творче­ства: «...я был словно рядом с собой [во время концерта. — Е.Я.], и для меня не существовало ни Нью-Йорка, ни, главное, време­ни... не существовало никакого «потом». На какой-то миг было только «всегда» [115.430].

В творчестве художника-экстраверта течение времени носит иной характер. Экстраверту свойственно стремление объективи­ровать свое ощущение времени, схватить, пережить и осмыслить суть объективных процессов, пропустить их через себя. В силу этого такой художник, обладая также огромной памятью, мыслит предметно. Прошлое, настоящее или будущее видится ему в со­бытиях, фактах, атрибутах того времени, о котором он говорит. Если художник-интроверг обнаруживает временнбе движение мира через свои настроения, переживания, фантазии, воображе­ние, то для художника-экстраверта первоисточником является предметное видение этого мира, в памяти художника всплывают его конкретные реалии.

Вспоминая через 50 лет о первом съезде советских писателей, Валентин Катаев пишет: «Время не имеет надо мной власти, поэ­тому мне легко оказаться и в том далеком августовском москов­ском вечере, увидеть белые, красные фиолетовые астры в витри­нах цветочных магазинов, желтые, даже на вид тяжелые и мягкие груши на лотках уличных торговцев, почувствовать неповторимый запах уходящего лета...

Первый Всесоюзный съезд советских писателей! Вот они [де­легаты. — Е.Я.] поднимаются по белой лестнице в два марша, уставленной корзинами цветов» [117.3].

Здесь тоже есть настроение, переживание времени (запах ухо­дящего лета), но они вторичны по отношению к реалиям этого времени (вечер, цветы, груши...).

Художник-экстраверт не обязательно следует за хронологичес­ким временем. Он может возвращаться из настоящего в прошлое, заглядывать в будущее (творчество В. Катаева тому яркий при­мер). Но все это он делает через свое ощущение событий, чело­веческих реальных отношений, через показ той социальной, ду­ховной и предметной среды, в которой живет его память. А со­бытия личной жизни художника-экстраверта предельно глубоко входят в его память; она захватывает время самого раннего мла­денчества и существует именно предметно.

С.Т. Аксаков так определяет свои самые ранние впечатления: «Самые первые предметы [выделено мною. — Е.Я.] ...которые еще носятся в моей памяти — кормилица, маленькая сестрица и мать... Кормилица представляется сначала каким-то таинствен­ным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабо освещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди... и мне становилось хорошо... Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз явля­ется в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящей на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачу­щая надо мною...

Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше ма­тери, и любовь эта выражалась беспрестанным желанием ее ви­деть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем...» [118.10—11].

Такая глубокая предметно-образная память художника очень близка к структуре памяти мнемониста, у которого последняя почти не имеет границ и уходит еще более глубоко, к самым ранним моментам существования.

Так, мнемонист Ш. свидетельствует: «Мне было еще очень не­много... может быть, еще не было и года... Ярче всего всплывает в памяти обстановка... Помню, что обои были коричневые, по­стель белая... Мать я воспринимал так: до того, как я ее начал узнавать, — «это хорошо». Нет формы, нет лица, есть что-то, что нагибается и от чего будет хорошо. Это приятно. Я видел мать так, как если бы вы смотрели через камеру фотографического аппарата... Сначала вы ничего не различаете — только круглое облачко — пятно... потом появляется лицо... потом черты лица приобретают резкость. Мать берет меня... Я не замечаю рук ма­тери, было ощущение, что после появления пятна что-то такое произойдет со мной...» [119.44—45].

Как видим, в функционировании памяти художника-экстра­верта и мнемониста очень много общего. Однако, как не трудно заметить, память художника отличается тем, что она эмоциональ­но окрашена, несет в себе определенную самооценку, выражает отношение к предметам этой памяти, дает им характеристику и служит в конечном счете созданию художественного произведе­ния.

Характерной чертой художника этого типа является стремле­ние осмыслить настоящее через глубокое и эпически широкое проникновение в прошлое, через осмысление сущностного смысла исторических процессов. Примером тому — творчество Петрар­ки, Тициана, Гете, Л. Толстого, Б. Шоу, С. Коненкова, Д. Сикейроса.

Бернард Шоу считал обращение к прошлому одним из главных условий своего творчества, условий осмысления настоящего. «Ро­дился ли я безумцем или, наоборот, чересчур здравомыслящим, но мое царство, — писал он, — было не от мира сего; одно во­ображение давало мне жизнь, и легко я чувствовал себя только в обществе великих покойников» [120.3]. Его «исторические» драмы («Цезарь и Клеопатра», «Назад к Мафусаилу», «Святая Иоанна», «В золотые дни доброго короля Карла» и др.) вместе с тем есть осмысление проблем своего времени.

На 98-м году жизни Марк Шагал говорил: «Участвуя в фено­менальной революции, в искусстве Франции, я жил, отвернувшись от всего, что происходило у меня перед глазами. Мысленно я воз­вращался на свою родину, где мои живые истоки» [121.15] [вы­делено мною. — Е.Я.].

Буквально так же по смыслу, но более развернуто о его твор­честве говорит С. Образцов: «Марк Шагал чуть ли не полвека прожил в Париже, но все его заземления на его родине. В черте оседлости бедной дореволюционной России. Шагал — это уютная местечковая мистика еврейского сапожника и русского писаря. Реалии Шагала — это крест и шестиконечная звезда, церковь и синагога, ангел и еврейский скрипач, изба-развалюха, козел, петух, русский самовар, огромный глаз Иеговы и бумажные цветы» [122.112]. Как видим, в творчестве Шагала налицо и предметность, символически осмысленная, и настроения, психо­логия определенного времени в жизни провинциальной России, раскрытой в приемах только ему свойственной живописи.

Художник этого типа «останавливает» время (восклицание Гете «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» имеет в этом смысле глу­бокий практический и психологический смысл), а не преследует его, оно предстает перед ним как некая панорама, как развернутая в событиях реальная жизнь, выплеснутая из его Я. Поэтому для него не существует проблемы возбуждения творческой энергии (медитация, алкоголь, наркотики), так как она у него рождается как естественное, нормальное проявление его личности.

Художник-экстраверт живет в этом эпическом времени, вы­ражает себя в нем, живет в единстве с его ритмами и дыханием во внешне неторопливом единстве с природой. А. Пушкин и Л. Толстой, А. Майоль, П. Пикассо и М. Шолохов — художники, в чьей жизни органической доминантой было их отношение к природе, в ней они видели воплощение себя.

Аристид Майоль заметил: «Великий художник, тот, кто творит, как [выделено мной. — Е.Я.] природа» [123.61]. Эта способ­ность порождает у художника ощущение длительности своего фи­зического бытия, естественного как жизнь самой природы, и пси­хологически воспринимается им как нечто само собой разумею­щееся.

А.С. Пушкин в «Евгении Онегине» писал:

XLIV

Ужель и впрямь и в самом деле

<...>

Весна моих промчалась дней

<...>

И ей ужель возврата нет?

Ужель мне скоро тридцать лет?

XLV

Так, полдень мой настал [выделено мною. — ЕЯ.] и нужно

Мне в том сознаться, вижу я.

Но так и быть: простимся дружно,

О юность легкая моя! <...>

XLVI

...А ты, младое вдохновенье,

Волнуй мое воображенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта... [124.124]

Как видим, А.С. Пушкин собирался жить не менее 60 лет (30 лет — полдень), не утрачивая вдохновенья, воображения, жара души и той энергии, которая наполняет художника, ощущается им как безграничная и могучая. И к тому были не только духов­ные, но и физические основания — его предки были долгожите­лями. И если бы не роковая дуэль, как знать, как долго жил бы еще А.С. Пушкин и как много еще создал.

Бытийной сущностью художников-экстравертов, пожалуй, яв­ляется то, что они были долгожителями. (Перечисления тут могут быть бесконечны: Петрарка, Микеланджело, Тициан, Рубенс, Гете, Л. Толстой, Б. Шоу, П. Пикассо, Л. Арагон, У. Фолкнер, В. Катаев, М. Шагал и др.) Подходы к материалистическому объ­яснению такого творческого активного долголетия, на наш взгляд, дает общая теория относительности, рассматривающая простран­ственно-временные свойства физических процессов. Идея А. Эйнштейна об относительности пространства и времени, об их изменяемости в зависимости от скорости, массы и энергии, о том, что скорость и энергия протекания процессов влияют на время, замедляя его при больших скоростях, применима, нам ду­мается, и к объяснению физического бытия художника-экстра­верта.

Положение А. Эйнштейна о том, что в физических процессах масса (М) пропорциональна энергии (Е) (М = Е), может быть интерпретировано здесь в том смысле, что огромный объем за­хвата процессов объективного мира (своеобразная масса — М за­хвата) пропорционально порождает огромную творческую энер­гию (Е творческая) у художника-экстраверта.

Эта огромная энергия творчества, т.е. в физическом смысле — ускорение движения (мысль, чувство могут протекать в скорос­тях, возможно, близких к скорости света) в освоении объектив­ной (в определенном смысле) физической реальности, приводит к увеличению длительности физического бытия художника-экстраверта. Если у художника-интроверта более интенсивно рас­ходуется психическая энергия, что приводит к сокращению вре­мени его физического существования, то у художника-экстраверта более активны энергетические процессы, связанные непосредст­венно с социальными и духовными сторонами жизни.

Это осмысление бесконечности объективного мира, выражен­ное через себя, порождает у художника-экстраверта субъективное ощущение необходимости длительного во времени физического существования для завершения своих замыслов. Причем в этом процессе жизни происходит не только расходование творческих сил, но и нарастание жизненной энергии, ощущаемой и физи­чески, и психологически.

В 80 лет Аристид Майоль признавался: «В двадцать лет я был стариком: читал лишь книгу Иеремии да «Подражание Иисусу Христу».* В сорок я сильно помолодел. А теперь стал еще моложе» [123.86]. И с сожалением добавлял: «Не успеешь начать пости­гать мир, как уже надо уходить... Старея, понимаешь, насколько удивительна природа. Я с каждым днем понимаю это все лучше» [123.85].

* На первый взгляд это высказывание кажется близким к сказанному юным М.Ю. Лермонтовым: «Ужасно стариком быть без седин». Но по существу здесь другое. А. Майоль чувствовал старость в 20 лет как состояние (читал библей­ские тексты и книги о Христе), им старость воспринималась внешне, ситуа­тивно. У М.Ю. Лермонтова же ощущение старости связано с ощущением пережитого, с чувством уже прожитой жизни и огромного житейского опыта, что отразилось, как говорилось выше, и в его творчестве.

Аналогичные состояния свойственны многим художникам-экстравертам. Так, в довольно зрелом возрасте У. Фолкнер писал: «Мне уже скоро шестьдесят, а в этом возрасте у писателя, ху­дожника остается не так уж много времени, чтобы создать нечто стоящее, значительное, и у меня не хватит времени осуществить все задуманное мной, даже если я доживу до ста лет» [125.3].

А такая психологическая ориентация оказывает влияние и на реальное время физической жизни художника. «...Психологичес­кий возраст принципиально обратим, т.е. человек не только ста­реет в психологическом времени, но и может молодеть в нем за счет увеличения психологического будущего или уменьшения про­шлого» [126.175] — считают современные исследователи этой проблемы.

Конечно, различие двух рассмотренных типов художника от­носительно, возможны взаимопереходы, связанные с субъектив­ными усилиями и пониманием целей творчества.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что эти различия яв­ляются результатом длительного социально-культурного развития общества.

На заре человечества, когда деятельность и сознание были син­кретичны, в них существовали в единстве экстравертивные и интровертивные формы освоения мира. Д.Н. Узнадзе в своих пси­хологических исследованиях указывает, что и у современного че­ловека сохраняются эти способности к интроверсии и экстравер­сии, отражающие длительный процесс филогенеза [127]. Они не всегда ярко выражены и не всегда связаны с творческой деятель­ностью, но они характеризуют целостность личности.

У творческой же личности доминирование одной из этих спо­собностей выражено наиболее ярко в силу направленности ее творчества, психологического склада, развертывания во времени индивидуально-неповторимой деятельности в конкретной истори­ческой ситуации.

Примером может служить Гете, эволюционировавший от резко пессимистического, интровертивного отношения к жизни в юности к оптимизму и экстравертности в зрелом возрасте и старости. Так, в 29 лет он пишет в своем дневнике: «Я не создан для этого мира» [128.240]. Но «поэтическое творчество, труд и любовь служили ему лекарством против приступов мрачного на­строения» [128.240], и к 40 годам у него наступает оптимисти­ческий период жизни [128.243], длившийся до самой смерти.

Лев Толстой в молодости также развивался явно как интроверт и в личном, и в художественном плане. В его ранних сочинениях «преобладают черты очерка с элементами социальной утопии и лирической фантазии...» [129.12]. В зрелые же годы, когда про­изошел нравственный и духовный перелом в его жизни, наступает период глубочайшего проникновения в реальные проблемы рус­ской жизни, эпически развернутой во времени его великих про­изведений. Это, безусловно, повлияло и на время его физического и творческого бытия.

Конечно, нельзя отрицать значение и биологических факторов во временном протекании жизни и творчества художников этих двух типов. Как уже говорилось, психологические установки лич­ности могут влиять на увеличение или уменьшение длительности их физического и творческого времени. И все же наиболее общая закономерность движения времени в творческом процессе выяв­ляется в характеристике двух типов художественного субъекта, в двух качественно своеобразных реализациях этого времени.

Подводя некоторые итоги рассмотрения поставленной пробле­мы, следует еще раз подчеркнуть, что процесс бытия человека во времени обусловлен рядом причин (социальных, психологичес­ких, духовных, личностных), но главное заключается в том, как человек сознательно, силою своей воли распорядится временем своей жизни. Идеальной моделью является органическое соеди­нение в. себе преимуществ интроверта, интенсивно «поглощаю­щего» объективную реальность, с экстенсивным выплескиванием себя в эту реальность, свойственным экстраверту.

Этот процесс диалектически сложен, требует от человека ог­ромных усилий, способности преодолевать через медитацию кри­зисные состояния, порождаемые особенностями, интровертивной психики, и вместе с тем способности к воплощению своих по­тенций, экстравертивно акцентированных, в жизнь, придать им глубокий личностный смысл, раскрыть, создать и реализовать в себе целостную, гармоническую и универсальную личность, столь необходимую нашему обществу.