2. Христианская полнота и совершенный мир искусства

Христианство, так же как и буддизм, а затем и ислам, создало идеал универсального человеческого поведения и существования; создало целостное мировоззрение и мироощущение. Как верно заметил Эрнст Ренан, «христианство, ислам, буддизм являются великими установлениями, охватывающими... всю человеческую жизнь» [225.350].

Это связано с тем, что религия, так же как и искусство, на­ходится на вершине духовной жизни общества и потому способна охватить и соединить в целое духовный мир человека. Однако в религии, особенно в христианстве, этой целостности придается характер мистической идеальной полноты, находящейся на грани эмоциональных рефлексий и подсознательного влечения.

Христианство восприняло и развило идеи Плотина (идущие еще от Платона) о том, что полнота, моменты совершенного в человеке связаны не только с умной молитвой, но и с исступле­нием, с выходом за пределы нормального психического состоя­ния — на уровень аффекта и экстаза. Однако «аффективный ха­рактер приобретают по преимуществу эмоциональные процес­сы... связанные с влечением, а не эстетические чувства» [234.495].

Таким образом, на этих уровнях в религии создавалась покоя­щаяся на вере полнота, которая была далека от целостного функ­ционирования человеческой психики, а тем более от универсаль­ности и гармонии эстетического переживания.

Для удовлетворения такой духовной полноты необходимы были уровни духовного возбуждения, наиболее ярко и завершенно проявлявшиеся через молитву и радения. И если античная культура в своем историческом развитии (особенно греческая) поднималась от экстатических празднеств Диониса и сатурналий к высоким уровням человеческого духа — к катарсису, то часто христианство старалось в лоне своей догматики возвратить чело­века на уровень экстазиса.

Если великие трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида гуманизировали сущность человека, делали его выше, вводили в мир оп­тимально-человеческого поведения, то обряды христианской цер­кви через смутные влечения прихожан и исступление юродивых низводили человека до эмоциональных рефлексий и в конечном счете — к экстазу, в котором якобы достигалась полнота челове­ческого бытия. Для поддержания таких состояний церкви, осо­бенно западной, были необходимы и соответствующие образы, вызывающие и репродуцирующие такие эмоциональные состоя­ния. Вот почему страдания вообще и страдания Христа — в осо­бенности — и стали образной доминантой церковного искусства.

«Распятый Иисус, ужасный полутруп, с застывшей скорбью глаз, кровавой пеной губ...» — эти строки Эмиля Верхарна [57.35] зримо воспроизводят нам образ страдания, причем стра­дания, в котором акцентирована не духовность, а физическое выражение. Натурализм поэтому был необходим христианской цер­кви, так же как и одухотворенность иконописных канонических ликов. Он еще более обострял чувство беспомощности и одино­чества, способствовал формированию психологии христианского индивидуализма и веры в сверхъестественное божественное нача­ло. «...Эта черта, — пишет Марк Блок, — особенно проявлялась в монашеской среде, где влияние самоистязаний и вытесненных эмоций присоединялось к профессиональной сосредоточенности на проблему незримого.

Никакой психоаналитик не копался в своих снах с таким азар­том, как монахи Х или XI вв. Но и миряне также вносили свою лепту в эмоциональность цивилизации, в которой нравственный или светский кодекс еще не предписывал благовоспитанным людям сдерживать свои слезы и «обмирания» [36.128].

Христианский индивидуализм часто порождал определенные деформации в структуре личности, приводил к стрессовым состояниям, усилению эмоциональных реакций и подсознательных им­пульсов. Это, безусловно, могло приводить не только к индиви­дуальным заболеваниям (юродивые, столпники, затворники), но и к более широкой социальной патологии (радение, коллектив­ные самоистязания, кликушество) в сектах. Это прекрасно пока­зал А. Белый в своей книге «Серебряный голубь» [23].

Вместе с тем христианская церковь ввела в свою практику ин­ститут исповеди, который был определенным средством компен­сации неполноценности реальной жизни человека. В исповеди, на уровне интимного общения, снимались самые глубокие стрессо­вые состояния, восстанавливалась полнота личности, вытеснялись патогенные состояния. Но исповедь все же не могла дать человеку ощущения истинной, реальной полноты. Ее ориентация была все же направлена на сверхъестественное, на сверхреальное, которое было столь же идеально, как и те состояния человека, от которых он избавляется в исповеди. И хотя для отдельной личности это было достаточной компенсацией реальной жизни, в целом же ин­ститут исповеди был средством усиления и временного освобож­дения от чувства неполноценности.

В современной жизни буржуазного общества институту духов­ной исповеди близки принципы психоаналитического сеанса, в котором на интимном уровне та же вроде бы личность освобож­дается от патогенных состояний и восстанавливается ее полнота.

Еще на заре психоанализа 3. Фрейд писал: «...Те признания, которые нужны при психоанализе, больной сделает только при условии особой привязанности к врачу, больной умолкает тотчас же, как только почувствует присутствие хотя бы одного безраз­личного для него слушателя; ведь признания больного касаются самых интимных сторон его души, всего того, что ему, как оп­ределенной социальной личности, приходится скрывать от других, и в чем он, может быть, не захочет сознаться и самому себе» [270.24]. Однако как социальный институт психоанализ не смог изменить уродливости и деформированности духовной жизни со­временного общества, как этого не смогла сделать церковная ис­поведь.

Искусство же, как развитый духовный феномен, как специфи­ческая форма общественного сознания, создает предметную ос­нову для развертывания богатства человеческого существа, создает объективные истинные основания богатства «субъективной чело­веческой чувственности...» [161.593], выражающейся в ощуще­нии целостности, гармоничности и совершенства человеческой жизни. «Когда долго смотришь великие произведения искусства, то является какое-то спокойное сознание великой родственной силы. И это сознание радостно» [210.290], — писал Г.В. Плеха­нов, подчеркивая способность искусства вызывать в человеке со­стояние истинной полноты, чувство радости и силы. Причем это состояние полноты, вызываемое совершенством великих произ­ведений искусства, охватывает не только мир мыслей и представ­лений, но и мир эмоций и подсознания.

Именно эти способности искусства захватывать все уровни ду­ховного мира человеческой личности (уровни эмоций и чувства, представлений и образов, идей и идеалов) и порождает в человеке состояние личной полноты и сознание совершенства человеческой жизни в целом. Искусство, захватывая и сознание, и подсознание через внушающую, суггестивную способность, объединяет людей, сохраняя в них то личностное, что есть в каждом человеке, ис­кусство пробуждает и развивает в человеке чувство личности и чувство коллективизма, чувство человеческого единения.

Эта сила истинного искусства настолько велика, что даже в условиях уродливого социального мира, постоянно нарушающего целостность человеческой личности и человеческого существова­ния, оно способно возвращать ему эту целостность и совершенство. Оно возвращает человека в мир истинных ценностей, в мир реального понимания и переживания проблем человеческого су­ществования, давая идеал, который позволяет ему не только жить в настоящем, но видеть будущее.