Критики о метафизической поэзии и Джоне Донне

Самуэль Джонсон. Жизнеописания поэтов. Каули (1779)

Метафизические поэты были учеными людьми, и они не жалели сил, чтобы показать свою ученость. К несчастью, они решили показать ее в стихотворной форме, и вместо создания поэзии, они писали лишь стихи, причем часто такие стихи, которые скорее могли выдержать суд пальца, чем уха: их модуляция была столь несовершенна, что их принадлежность к стихам можно было определить, лишь сосчитав количество слогов.

Из этого описания их сочинений без труда можно заключить, что они не достигли больших успехов в изображении чувств или воздействии на них. Так как они полностью сосредоточены на неожиданном и удивительном, они не уделяли должного внимания тому единообразию чувства, которое позволяет нам постигать и переживать боль и наслаждение других умов; они никогда не занимались серьезным исследованием того, что им нужно было сказать или сделать; они писали скорее как созерцатели, чем соучастники человеческой жизни; как существа, бесстрастно и лениво взирающие на добро и зло; как эпикурейские божества, без интереса и эмоций делающие замечания о поступках людей и превратностях жизни. Их ухаживания лишены нежности, а жалобы – печали. Их единственное стремление – сказать то, что никогда не было, как они надеялись, сказано прежде.

Великие мысли всегда носят общий характер и в возможностях своих не ограничены исключениями, а в описаниях не опускаются до мелочей. Те литераторы, которые нацелены на поиски новизны, имеют мало надежды достигнуть величия, так как великие вещи не могут обойтись без предшествующих наблюдений. Их попытки были всегда аналитическими, они разбивали каждый образ на фрагменты и также не могли представить с помощью необычных сравнений и вымученных подробностей виды природы и сцены жизни, как тот, кто разлагает солнечный луч с помощью призмы, не может представить всю лучезарность летнего полдня.

Недостаток возвышенности они пытались восполнить гиперболами; их амплификации беспредельны; они забывали не только о рассудке, но и о фантазии и создавали столь пышные и усложненные комбинации, что в них было не только трудно поверить, но и вообразить.

Однако большие усилия, направляемые незаурядными способностями, никогда не бывают полностью потрачены впустую. Хотя часто они растрачивали свое остроумие на ложные сравнения, порой они изобретали неожиданные истины; и хотя их сравнения были искусственными, они нередко стоили потраченных сил. Чтобы писать на их уровне, необходимо, по крайней мере, читать и думать.

Если их величие редко возвышает, их проницательность часто удивляет; если их воображение не всегда доставляет удовольствие, то, по крайней мере, они использовали возможности размышления и сравнения; и в массе материала, который собрала вместе их абсурдная изобретательность, можно иногда отыскать подлинное остроумие и полезные знания, скрытые за грубостью выражений, но пригодные для тех, кто знает их цену; доведенные до ясности и отшлифованные до элегантности, они бы могли придать блеск работам более правильным, но лишенным богатства чувств.

Уильям Хэзлитт. Лекции о комических писателях (1818)

Литераторы, здесь упомянутые (такие как Донн, Дэвис, Крэшо и другие), не просто принимали ученость за поэзию, они считали, что поэзией является любая вещь, отличающаяся от обычной прозы и естественных представлений (о предметах), благодаря усложненности, искусственности и неправдоподобности. Их стиль был не столько ученым, сколько метафизическим, иными словами, всякий раз, когда, совершая насилие над своими идеями, им удавалось отыскать между ними отвлеченное сходство или почву для сравнения, они принуждали полученный образ – ученый или вульгарный – к служению музам. Все что угодно могло быть «сцеплено в стих», не важно, дерзкий или гармоничный, лишь бы он озадачивал читателя и побуждал к поискам смысла, а также содержал повод – пусть смутный и незначительный – для мнимых сопоставлений. Они сводили вместе идеи не более, а менее всего сходные; их столкновение порождало не свет, а мрак, который должен был не усилить смысл, а затемнить его. Их мистические стихи читаются как загадки или аллегории. Они не относятся ни к классу поэзии живописного стиля, ни к классу поэзии ясного стиля. У них нет ни яркости одного, ни силы другого; они – неудачный и неплодотворный союз двух этих стилей, в котором для серьезных предметов используется причудливый и аллюзивный стиль, более пригодный для тем незначительных и нелепых, и в котором самые трудные выводы строятся на основаниях фантастических и скудных. Цель поэзии воображения – вызвать или украсить одну идею с помощью другой более остроумной или прекрасной; целью же этих литераторов было сочетать одну идею с любой другой (что бы ни получилось, как мы говорим), и не имеет значения: выиграют ли они от подобной перемены положения. Цель поэзии страсти – раскрыть сильное чувство, дав его в связях с предметами и обстоятельствами более очевидными и волнующими; здесь же целью были деформация и искажение непосредственного чувства до состояния маловероятных следствий и темных аналогий, которые требуют предельного напряжения извращенного остроумия, чтобы отыскать мельчайшую связь с первоначальным впечатлением.

Томас Стернз Элиот. Метафизические поэты (1921)

...Донн, а часто и Каули, используют прием, который иногда считают типично «метафизическим»: развитие (в противоположность сгущению) фигуры речи до крайнего предела, которого может достичь изобретательность. Так Каули развивает в длинной строфе известное сравнение мира с шахматной доской («Судьба»), а Донн с большим изяществом в «Прощании, запрещающем печаль» – сравнение двух влюбленных с ножками циркуля. Но везде вместо простого пояснения содержания сравнения мы обнаруживаем развитие мысли с помощью быстрых ассоциаций, что требует от читателя немалой сообразительности.

Разница здесь не просто в различии уровней поэтов. Здесь дает о себе знать то, что случилось с английским сознанием между временем Донна или лорда Герберта и временем Теннисона и Браунинга. Это разница между интеллектуальным поэтом и размышляющим поэтом. Теннисон и Браунинг – поэты, и они мыслят, но они не ощущают свою мысль так же непосредственно, как запах розы. Для Донна мысль была переживанием, она видоизменяла его мировосприятие. Когда сознание поэта хорошо подготовлено к подобной работе, оно постоянно объединяет разрозненные переживания реальности. Переживание реальности обычного человека хаотично, непостоянно и фрагментарно. Последний влюбляется, или читает Спинозу, и эти два переживания никак не связаны друг с другом или со стуком пишущей машинки или запахом с кухни. В сознании поэта эти переживания всегда образуют новые единства.

Разницу можно выразить следующим образом: поэты XVII века, последователи драматургов XVI века, обладали механизмом мировосприятия, способным вбирать переживания любого рода. Они так же просты, искусственны, сложны или фантастичны, как их предшественники; но не более и не менее, чем Данте, Гвидо Кавальканти, Гвиничелли или Чинно. В XVII столетии произошло разрушение цельности мировосприятия, от которого мы так никогда и не оправились; этот распад был усугублен влиянием двух самых значительных поэтов столетия: Мильтона и Драйдена... Со второй половины XVII века разум и опыт становятся лишь средством познания, воображению перестают доверять, оно превращается в фантазию, мысль отделяется от чувства. Утрачивается духовное прозрение, метафизическое начало.