Можно ли играть словом?

Судьба Слова в поэме драматична. То слово, которым одарены Творцом разумные существа, принадлежит Ангелам, в том числе и падшим.

Говорящий Сатана — особо драматичная фигура, принципиально отличающаяся от дантовского Люцифера, страшного, но бессловесного. Люцифер у Данте лишен Божественного атрибута — слова, хотя в изображенном им аде возможен Свет и огни, которые отсутствуют в мильтоновском царстве Тьмы. (Отметим, что адские огни, не дающие Света, поразили в свое время А.С. Пушкина, который отнес эту мильтоновскую находку к числу смелых выражений, «сильно и необыкновенно передающих ясную мысль и поэтические картины»²). Когда падшим ангелам удается осветить дворец Сатаны, они разжигают искусственные огни — чадящие и зловонные, — не имеющие отношения к Божественному Свету. Но все падшие ангелы наделены даром слова, и вся глубина их падения выражена в слове, в решимости играть им, обращая его во зло. Именно игра словом составляет суть трагедии падения и, именно играя словом, падшие ангелы утверждаются в грехе, оправдывая себя в своих собственных глазах.

Мастерство автора поэмы в воссоздании ложного величия отлученных от Высшей Гармонии падших ангелов было столь высоко, игра словом выступающих на совете Сатаны столь искусной, что обмануло английских романтиков, которые посчитали, что Мильтон выступил сторонником Сатаны, воспев, а не осудив его.

Речи Архангела Рафаила, живописующего Сотворение Мира, и падших ангелов, ищущих правоту в своем злодеянии, становятся иллюстрацией ренессансного спора о природе красноречия: призвано ли искусство слова прояснять мысль, делать ее яркой и доказательной или оно лишь уводит от сути, затемняя истину. Спор заканчивался утверждением того, что красноречие не может быть ни дурным, ни благостным само по себе, но служит дурным или благим целям и людям.

Мильтону удалось решить и более сложную задачу — выявить и продемонстрировать особые свойства Слова:

Оставаясь по своей природе Божественным, Слово не может лгать. Используемое для Лжи, Слово проговаривается Правдой. Словом нельзя обмануть разумное существо, помимо его собственной воли, его собственного желания быть обманутым. Пушкински легкое «Я сам обманываться рад» в поэме Мильтона оборачивается угрюмым настаиванием Сатаны на своей Лжи, трагически отчаянной попыткой Молоха не лгать самому себе и прямо ответить на вопрос, что значит небытие, которое может стать реальной угрозой для повторно штурмующих Небеса бессмертных; изобретательной гибкостью риторики Маммона, стремящегося «вред / На пользу обернуть» [I, 249-264]; кокетливым безрассудством Евы, которое выразилось в ее желании попробовать Ложь на вкус.

Обратимся к монологу Маммона на совете Сатаны [I, 229-283]. Аргумент за аргументом он находит и пускает в ход, чтобы оправдать свою трусливую позицию: не стоит воевать с непобедимым противником. Он находит красивый ход, позволяющий сохранить достоинство: не нужно штурмовать Небеса, нужно выстраивать новую мирную жизнь и черпать благо в самих себе:

В себе поищем блага. Станем жить

По-своему и для самих себя,

Привольно, независимо, — пускай

В глубинах Преисподней. Никому

Отчета не давая, предпочтем

Свободы бремя — легкому ярму

Прикрашенного раболепства. Здесь

Воистину возвысимся, творя

Великое из малого. Мы вред

На пользу обернем: из бед и зол

Составим счастье. Муки отстрадав,

Преодолеем кару, и в Аду,

При помощи терпенья и труда,

К покою, к благоденствию придем.

Let us not then pursue,

By force impossible, by leave obtained

Unaccepteble, though in Heaven, our state

Of splendid vassalage; but rather seek

Our own good from ourselves [II, 249-253].

Высокая, достойная позиция? Но Слово начинает его вести за собой, и Маммон проговаривается: «and from our own / Live to ourselves» [II, 253-254]. И в этой «жизни для себя» прорывается весь трагизм богооставленности, отлученности от высшей гармонии, доказательством которой станет монументальный, великолепный, но лишенный красоты (как начала божественного), возведенный падшими ангелами дворец Сатаны. Позиция, сформулированная Маммоном, — «жить для себя» — противоречит установке эпической поэмы на принадлежность к роду и желание его защищать, она опасна даже в стане Сатаны, который становится самостоятельным кланом, требующим единения. Эта установка окажется противопоставленной и той, которую Архангел Михаил посоветует взращивать в душе Адаму, той самой Charity — милосердию, способности жить для другого, одновременно чувствуя и помня, что твое существование исполнено высшего смысла: посвящено обретению утраченной гармонии.

Слово может быть использовано во зло. Им можно подтолкнуть к Сомнению, которое собьет с пути Веры. Слово, использованное для Лжи, непременно порождает все новую и новую Ложь. Однажды послужив Лжи, Слово начинает менять концепцию мира и творить новый, ложный мир, в котором извращаются все устои и понятия.