Примитивные механизмы защиты

 

Еще одно отличие невротической структуры личности от психо­тической и пограничной структур определяется природой защитных механизмов. У невротиков, как мы уже упоминали, организация защит основана на вытеснении и на других защитных операциях высокого уровня. Структурная же организация пограничной и пси­хотической личностей характеризуется преобладанием примитивных защит, особенно механизма расщепления. Вытеснение и другие защиты сравнительно высокого уровня — такие как формирование реакции, изоляция, уничтожение (undoing), интеллектуализация и рационализация, — оберегают Эго от интрапсихического конфлик­та путем отторжения влечения, всех связанных с ним действий и представлений от сознательного Эго. Расщепление же и другие подобные защиты оберегают Эго от конфликтов посредством дис­социации, то есть активного разделения всех противоречащих друг другу переживаний, касающихся себя или других. Когда преобла­дают примитивные защитные механизмы, тогда различные состо­яния Эго активизируются последовательно, одно за другим. Если эти противоречащие состояния Эго не пересекаются между собой, то и тревога, связанная с ними, не проявляется или находится под контролем.

Механизм примитивной диссоциации, то есть расщепление и связанные с ним защитные механизмы примитивной идеализации, примитивные формы проекции (в частности, проективная иденти­фикация), отрицание, всемогущество и обесценивание, можно выявить при диагностическом взаимодействии пациента с терапев­том. Эти механизмы защищают пограничного пациента от интрапсихического конфликта, но за счет ослабления функционирова­ния Эго, тем самым снижая эффективность адаптации и гибкость как во время интервью, так и вообще в жизни. Те же самые примитивные защитные механизмы при психотической организации личности предохраняют от полного разрушения границ между Я и объектом. Тот факт, что и у пограничных пациентов и у психоти­ков работают одни и те же защитные механизмы, выполняя при этом различные функции, подтверждается клинически. Интерпре­тация расщепления и подобных механизмов у пациента с погранич­ной личностной организацией способствует интеграции Эго и улуч­шает его функционирование в настоящий момент. Это улучшение (хотя бы и временное) в социальной адаптации и тестировании реальности можно использовать для диагностики. Когда же во время диагностического интервью такие защиты интерпретируются у пси­хотика, это приводит к дальнейшему ухудшению его функциони­рования. Таким образом, улучшение или ухудшение сразу после такой интерпретации является существенной частью процесса диф­ференциальной диагностики в случае, когда мы пытаемся отличить психотическую личностную организацию от пограничной.

 

Расщепление. Возможно, ярче всего расщепление проявляется тогда, когда все внешние объекты делятся на “абсолютно хорошие” и “абсолютно плохие”, причем возможны внезапные переходы от одной крайности к другой, когда неожиданно все чувства и мыс­ли, относящиеся к конкретному человеку, становятся прямо про­тивоположными тем, что были минуту назад. Резкие постоянные колебания между противоречивыми Я-концепциями — еще одно проявление механизма расщепления. Внезапные скачки восприя­тия во время диагностического интервью, когда у пациента полно­стью меняется образ терапевта или самого себя, или непересекаю­щиеся между собой противоположные реакции пациента на одну и ту же вещь — все это проявления механизма расщепления в ситуа­ции здесь-и-теперь. Усиление тревоги пациента в ответ на попыт­ку терапевта указать ему на эти противоречия в восприятии себя или в объект-репрезентациях также свидетельствует о работе механиз­ма расщепления. Попытки прояснения, конфронтации и интерпре­тации этих противоречивых аспектов Я- или объект-репрезентаций активизируют механизм расщепления во взаимодействии здесь-и-теперь, а также показывают функцию этой защиты (усиливает она или снижает тестирование реальности) и черты ригидности харак­тера, из-за которых расщепление “фиксируется” и становится ус­тойчивой проблемой.

 

Примитивная идеализация. Этот механизм еще более усложняет тенденцию рассматривать все внешние объекты как “абсолютно хорошие” или “абсолютно плохие”, поскольку их “хорошесть” или “плохость” патологически и искусственно усиливается. Примитив­ная идеализация создает оторванные от реальности образы добро­ты и всемогущества. Это можно увидеть во время диагностическо­го интервью, когда терапевт воспринимается пациентом как идеальный человек, облеченный всемогуществом, как некое боже­ство, на которое пациент возлагает нереалистичные надежды. Те­рапевт или еще какая-то идеализированная фигура может воспри­ниматься как союзник в борьбе против равно всемогущего и (столь же фантастического) “абсолютно плохого” объекта.

 

Примитивные формы проекции, в частности проективная иденти­фикация. В отличие от проекции “высшего уровня”, когда пациент приписывает другому человеку тот импульс, который вытесняет у себя, примитивным формам проекции, в частности проективной идентификации, свойственны следующие особенности: (1) тенден­ция продолжать переживать тот самый импульс, который проециру­ется на другого человека, (2) страх перед этим другим под влияни­ем спроецированного импульса, и (3) потребность контролировать другого человека под влиянием этого механизма. Проективная иден­тификация, таким образом, предполагает как интрапсихический, так и поведенческий межличностный аспекты взаимодействия паци­ента с другим человеком. Все это может драматично проявляться во время диагностического интервью. Пациент может обвинять тера­певта в тех самых реакциях, которые сам старается вызвать в нем своим поведением. Так, например, один пациент сказал, что терапевт ведет себя садистически, в то время как сам пациент отно­сился к терапевту холодно, властно, презрительно и с подозрени­ем. Интерпретация такой защиты в ситуации здесь-и-теперь часто помогает очень быстро отличить параноидную личность (погранич­ное расстройство) от параноидной шизофрении.

 

Отрицание. Отрицание у пограничного пациента в типичном случае представлено отрицанием двух эмоционально независимых областей сознания, можно сказать, что в данном случае отрицание просто усиливает расщепление. Пациент знает, что его восприя­тие, мысли и чувства по отношению к себе или к другим людям в один момент полностью противоположны тому, что он пережива­ет в другое время, но его воспоминание лишено эмоций и никак не влияет на то, что он чувствует сейчас. Отрицание может про­явиться в том, что пациент не проявляет озабоченности, тревоги или эмоций в ответ на серьезную и неотложную потребность, на конфликт или на опасную жизненную ситуацию, так что пациент спокойно говорит о своем интеллектуальном понимании происхо­дящего, отрицая при этом всю эмоциональную сторону ситуации. Или же все то, что пациент сознает, может быть полностью отре­зано от его субъективных переживаний, что защищает пациента от возможных конфликтов. Эмпатия терапевта, пытающегося смот­реть на события жизни пациента и на его отношение к этим собы­тиям как на нормальные человеческие переживания, часто откры­вает пациенту резкий контраст между такой эмпатией и его собственным равнодушием и бесчувственностью по отношению к себе или к значимым другим. Отрицание может проявиться также в тот момент, когда пациент рассказывает о своей жизненной си­туации и терапевт видит противоречие между описанием этой си­туации и эмоциональной реакцией на нее пациента во время ин­тервью.

 

Всемогущество и обесценивание. Как всемогущество, так и обес­ценивание являются производными защитных операций расщепле­ния, направленных на Я- и объект-репрезентации. В типичном случае они проявляются в состояниях Эго, в которых существуют раздутое грандиозное Я и обесцененные и презираемые репрезен­тации других. Особенно ярко выражены такие защиты у нарциссической личности, представляющей особую подгруппу среди ти­пов пограничной личностной организации. Всемогущество и обесценивание проявляется в том, как пациент описывает значи­мых других, и в его поведении при взаимодействии с терапевтом. В связи с этим терапевт, проводящий диагностическое интервью, должен быть особенно внимателен к малейшим проявлениям патологического поведения (как бы незначительны они ни были), ко­торые можно обнаружить во время такого первоначального контак­та с пациентом. Учитывая тот факт, что пациент обычно старается в новой ситуации как можно лучше преподнести себя (и если он этого не делает, можно подозревать серьезное характерологическое нарушение), можно прийти к выводу, что как выраженные фор­мы неадекватного поведения, так и мельчайшие отклонения от “совершенно нормального” поведения заслуживают внимательно­го исследования во время диагностического интервью.