Часть I. Создание Письмо-Дубля

Как передать ностальгию? Я имею в виду, как передать ностальгическое состояние музыкальному дизайнеру. Можно просто дать музыку прошлого века. Но вызовет ли она именно ностальгию или же она вызовет воспоми­нание о том композиторе, которого узнает человек? Или же она просто, поскольку она хороша, но и неброская, не будет слышаться, а будет ощущаться естественным дополнением?

И вот здесь имеет смысл употребить то, что определенно имеет имя. А на сегодня (а я думаю, еще и в ближайшие десятилетия), в мире живет и будет жить чудесная мелодия с названием «Ностальжи» в исполнении Хулио Иглесиаса. Подобные песни живут как минимум десятилетия, а может быть, и больше. Значит, на ближайшее время, если только мы берем цитату, причем самую яркую и самую узнаваемую цитату из «Нос­тальжи» Хулио Иглесиаса, эта вещь узнается не только как мелодия, но и как имя — «Ностальжи». И значит, если мы кладем эту мелодию, как основу той музыкальной композиции, которая должна быть звуковым оформлением работы «Почтового голубя», то люди, глядя на мебель прошлого века, на вещи из старины, непроизвольно будут думать о том, что это «Ностальжи», воплощенная в образ. Кто-то из них это однозначно выведет из того, что он узнал песню с соответствующим названием, кто-то, может быть, и не заметит мелодию, но настроение будет жить.

Однако, соответствует ли Ностальжи в исполнении Хулио Иглесиаса русскому 19-му веку? И что более всего ему соответствует? Естественно, музыка из прошлого, русская музыка 19-го века. Какая? Рыночный подход диктует, что лучше всего, если это будет так или иначе известная и узна­ваемая музыка. И вот мы берем как основу кусочек «Лебединого озера» Чайковского. Почему «Лебединое озеро»? А потому что это рассказ о том, как совершается чудо и как происходит превращение в птиц, в лебедей.

Но превращение в лебедя — это же почти полный символ того, что происходит с почтовым сообщением, когда ты садишься и пишешь себя на бумагу, а потом сворачиваешь это и посылаешь в виде почтового голубя. Ведь это крошечное письмо — это будто превращение во что-то летящее, в птицу! Этот символ — почтовый голубь, перекликающийся с летящим лебедем, — прямо используется в образах «Почтового голубя». То есть все отправления и прибывают к человеку и отлетают от него в виде почтовых голубей, в виде волшебных птиц.

Здесь — явная перекличка образов. Образы птиц — раз, и образы превращения птиц. Все это магичность. И значит, если мы берем магическую часть музыки Чайковского к «Лебединому озеру», это так или иначе осознается, ощутится или может быть воспринято и зрителями.

Чем хорош Чайковский? Тем, что он не подпадает под закон об авторском праве, который действует 50 лет после смерти создателя. Значит, мы совершенно спокойно можем использовать музыку Чайковского в своем дизайне. Это открытая музыка. И мы ее кладем как основу музы­кального оформления Почтового ящика. Но тогда приходит вопрос:

138

Урок 7. Музыкальный дизайн

а можем ли мы так же спокойно использовать «Ностальжи» Хулио Иглеси-аса или, точнее, команды, создавшей эту вещь. Конечно, нет! Здесь автор­ское право действует, и, значит, если музыкальный дизайнер этого не учтет и использует эту музыку, он подведет всю команду, которая создает Презентацию. Если, конечно, компания не купила лицензию. Но это случай не для начинающего дизайнера.

Так как обойти здесь авторское право? Ну, в других случаях просто не брать вещи, которые уязвимы, или же договариваться с авторами. Но вот как раз пример «Ностальжи» является классическим примером того, как может работать музыкальный дизайнер. Почему? А потому что «Ностальжи» сделана на мотивы русских романсов, точнее, на мотивы романса «Очи черные». Об этом говорил сам Иглесиас. Причем люди с музыкальным слухом довольно свободно узнают «Очи черные» в «Ностальжи». А вот люди с плохим музыкальным слухом, вроде меня, не распознают эту мелодию. Вопрос: почему? Более того, я, например, не смог ее распознать, даже когда мне рассказали об этом и дали прослушать обе вещи. Так почему? А потому, что музыкальная команда Иглесиаса явно воспроизво­дила, то есть создавала вариации на тему «Очи черные» не с того романса, который привычно крутило советское радио, которое воспитало мой музыкальный слух.

Мы в своей работе, когда создавали музыку для «Почтового голубя», решили понять, а что же за романс слушали Иглесиас и его композитор. И мы пришли к выводу, что это не псевдоцыганские завывания, какие подавали нам. Более всего это похоже на романс, исполняемый русскими офицерами в эмиграции, скажем, после революции и гражданской войны или еще раньше, во времена Дениса Давыдова, когда человек поет это, просто вспоминая Россию. А когда ты поешь вспоминая, у тебя пропадают сценические притопы, придыхание и тому подобное, у тебя появляется некая созерцательность, взгляд со стороны. Когда ты поешь песню, глядя на нее со стороны, ты не можешь ее петь в том ритме и в том темпе, который задавала сцена. Ты поешь мягче, медленней и протяжней. Этого требует и естественное дыхание.

А если после этого ее услышал иностранец, и она ему понравилась, то он попросит тебя научить его этой песне. И когда ты будешь его учить, ты будешь ее выводить еще отчетливей и еще медленней. И вот отсюда — протяжность «Ностальжи» Хулио Иглесиаса. А точнее, протяжность его «Черных очей».

Мы попытались проверить свое предположение и совместить эти две вещи — «Очи черные» и «Ностальжи». Но совместили так, чтобы уйти от музыкальной записи Хулио Иглесиаса, но сохранив узнаваемость музыкального имени «Ностальжи». И мы исполнили «Очи черные» так, как могли бы это исполнять русские офицеры, заброшенные судьбой куда-то в Испанию, скажем в начале прошлого века.

139