2.2.3. Принцип двоемирия

Итак, уже очевидно, что категория «я», выведшая художественное самосознание на уровень автора-творца и определившая новое эстетическое содержание понятия «герой», имеет подспудный конфликтный смысл: два мира, мир фантазии и свободного творчества, и мир обыденности, требующий от человека трезвого здравомыслия и житейской расчетливости, неизбежно входят в конфликт.

История романтизма оставила нам в наследство множество прекрасных своей поэтической глубиной художественных текстов. Один из них – книга «Ночные бдения» (1805) неизвестного автора, выступившего под псевдонимом Бонавентуры; исследователи пришли к выводу, что автором книги мог быть Шеллинг или Гегель. В этом произведении принцип двоемирия проявлен исключительно ярко: главный герой – ночной сторож, который в силу условий своей профессии способен как никто иной узнать, насколько резко отличаются «дневная», – с ее жесткими и неотменимыми правилами, и «ночная» сторона человеческой жизни – влекущая в царство свободы и творческого полета мысли: вооруженный пикой, он должен обходить город в течение всей ночи и, трубя в рог, провозглашать наступление каждого «часа» – час ночи, два часа ночи и т.д. При этом он внимательно следит за всем происходящим – заглядывает в окна, прислушивается к разговорам в каждом «неспящем» доме, отмечает передвижения жителей, оказываясь невольным наблюдателем жизненных драм. Приведем фрагмент из вступительной главы «Первое бдение», репрезентирующий архитектонику «двоемирия» и основной стилистический прием, которым она воплощается – это принцип контраста:

Пробило полночь; я закутался в мое причудливое одеяние, взял пику и рог в руки, вышел во мрак и выкрикнул час, осенив себя сперва крестным знамением, чтобы оборониться от злых духов.

Была одна из тех жутких ночей, когда свет и мрак чередуются со странной быстротою. По небу мчались облака, гонимые ветром, словно диковинные призраки великанов, и каждое появление месяца мгновенно сменялось исчезновением. Внизу на улицах царила мертвая тишина, лишь высоко в воздухе вихрь хозяйничал, как невидимый дух. Это было как раз по мне, и я упивался одиноким звуком шагов моих, ибо мнилось, будто я сказочный принц в заколдованном городе, где злые чары превратили в камни все живые существа, а, быть может, чума или потоп истребили всех, и я один остался в живых.

Последнее уподобление заставило меня содрогнуться, и я был рад увидеть высоко над городом в тесноте вольного чердачного пристанища одинокий тусклый огонек.

Я-то знал, кто там царил в вышине; это был поэт-неудачник, бодрствовавший в ночи, пока почивали его кредиторы, а к последним не принадлежали только музы.

Я не мог не обратиться к нему со следующей речью, которая заставила меня замедлить шаг:

«О ты, колобродящий там наверху, я хорошо понимаю тебя, ибо однажды я был подобен тебе! Но я променял это занятие на честное ремесло, которое, по крайней мере, кормит меня, и отнюдь не лишено поэзии, коли умеешь находить ее. Я стою на твоем пути и здесь на земле прерываю напоминанием о времени и быстротечности грезы о бессмертии, посещающие тебя в твоей выси. Оба мы ночные сторожа; сожалею об одном: твои ночные бдения ничем тебя не вознаграждают в это холодное прозаическое время, тогда как мои как-никак всегда оправдывают себя. Когда я посвящал поэзии ночи, как ты, мне приходилось голодать, как тебе, и петь для глухих; последним занимаюсь я и теперь, но мне за это платят. О друг поэт, творчество противопоказано тем, кто теперь хочет жить. Если пение – твой врожденный порок, и ты не можешь от него избавиться, становись ночным сторожем, как я; это единственная солидная должность, где пение оплачивается и тебя не заставляют умирать с голоду». (пер. В. Б. Микушевича)

По наблюдениям исследователей, принцип двоемирия нашел наиболее полное художественное выражение в немецкой литературе. Однако нужно подчеркнуть, что он по-своему, творчески структурирован в каждой из национальных литературных традиций. Так, в немецком художественном сознании «двоемирие» соотносилось прежде всего с конфликтом между искусством и жизнью; тогда как во Франции, в силу особенностей французского Просвещения, на почве которого вырастал романтизм, более значимы оказались общественно-политические коннотации понятия. В романе известного французского писателя Альфреда де Мюссе «Исповедь сына века» (1836) анализируется историческая ситуация времени, и при этом автор отмечает следующее:

В человеке, несомненно, живут две тайные силы, которые борются между собой до самой смерти: одна, прозорливая и холодная, придерживается действительности, обдумывает, взвешивает ее и судит прошлое; другая жаждет будущего и устремляется к неизвестности. Когда страсть побеждает человека, рассудок следует за ним, рыдая, и предупреждает об опасности, но как только, послушавшись голоса рассудка, человек остановится, как только он скажет себе: «Безумец, куда я шел?», страсть крикнет ему: «А я? Значит, я обречена на смерть?»

Итак, ощущение неизъяснимого беспокойства начинало бродить во всех юных сердцах. Осужденные властителями мира на бездействие, праздность и скуку, отданные во власть всякого рода тупых педантов, юноши видели, как пенистые волны, для борьбы с которыми они уже напрягали свои мускулы, отступают перед ними. Все эти гладиаторы, приготовившиеся к бою, в глубине души ощущали невыносимую тоску… Не обошлось без политики: вступали в драку с солдатами, охранявшими вход в законодательную палату, неистовствовали на похоронах депутата-либерала... (пер. Д.Г. Лившиц и К.А. Ксаниной)