Груз обязательств

Никто не удивился, когда бывший министр финансов, отойдя от политических дел, посвятил свой досуг написанию книги о "Немилости Тюрго": нетрудно было догадаться, что историческое исследование предпринималось с целью дать оправдание своей только что завершившейся деятельности. Однако и профессиональные историки почти ничем не отличаются от талантливого любителя, каким был Эдгар Фор, - просто их политические убеждения менее очевидны и они не так прямо вовлечены в политическую жизнь. Хотя и не всегда. Если поближе присмотреться к вопросам, которые их интересуют, то можно лишь удивляться тому, сколь велико значение их вовлеченности в политическую и общественную жизнь или, наоборот, их отстраненности от нее.

Конечно, это не новость. Возьмем, к примеру, Шарля Сеньобоса. Лучшее из его исторических произведений — фундаментальный учебник для высшей школы в четырех томах под названием "История современной Франции", охватывающий период со Второй империи до 1918 г. Это была очень современная политическая история. Сын депутата-республиканца от департамента Ардеш, протестант, Сеньобос был активным дрейфузаром. Позже он участвовал в составлении петиций против "трехлетнего" закона¹, а в 1917 г. поддерживал "пацифистский" комитет. Разве не очевидна связь между его гражданской позицией и историей, которую он пишет?

Понятно, что эта связь более непосредственна для историков современности, нежели для других. Таково, например, целое поколение историков, доказавших научное значение истории рабочего класса. Среди них — К. Виллар (гедисты), М. Ре-берью (Ж. Жорес), Р. Трампе (горняки Кармо), М. Перро (стачка), Ж. Жюльяр (Ф. Пелутье). Это также поколение дви-

Закон 19 июля 1913 г. об увеличении срока военной службы до трех лет. -Примеч. пер.

95

4 llonpoibi /(■.-;<>,)/ж.i

жения Сопротивления, знакомое с коммунистической партией в апогее ее славы и примкнувшее к делу рабочего движения. Историки коммунизма, такие, как, например, А. Кригель или Ф. Робрие, часто сами были партийными функционерами и, зная партию изнутри, переносили в свои исторические исследования непосредственное знакомство с партийными нравами.

Точно так же многие историки католицизма или протестантизма являются верующими католиками или протестантами. Среди них, как и среди историков коммунистического движения, есть, конечно, и перебежчики, и не согласные с церковью священники, требующие снятия с них сана. Но есть среди них и верноподданные, знания или имя которых используются церковью.

И наконец, третий и последний пример, касающийся современной истории: это наблюдающийся в настоящее время подъем истории еврейства, истории вишистского антисемитизма, геноцида и концлагерей. Причем историки, посвятившие себя этой теме, часто являются выходцами из семей, ставших жертвами преследований.

Было бы, однако, ошибочно полагать, что специалисты в области новейшей истории являются единственными, кто платит дань своим политическим взглядам. Очень часто то же самое можно сказать и об историках Французской революции. Первый заведующий кафедрой истории Сорбонны А. Олар был профессором филологии и занимал этот пост не столько благодаря своему образованию, сколько в силу своих убеждений. Ближе к нам — пример А. Собуля, никогда не скрывавшего своих коммунистических взглядов.

Правда, не все историки занимаются политикой, но профессиональный интерес историков к эволюции человеческих общностей является фактором, благоприятствующим участию в политической и общественной жизни, и это участие в среде историков, вероятно, имеет место чаще, чем вообще среди населения того же уровня культуры. Это обстоятельство не дает, однако, возможности предсказывать заранее их политические симпатии - историков можно найти в любом лагере, — равно как не делает их участие в политике автоматическим. Можно привести в пример известных историков, которые как раз решили не участвовать в политике, чтобы целиком посвятить себя истории, - такова была позиция историков "Анналов". Впрочем, в "Странном поражении" Марк Блок спрашивал себя: "Нам остается лишь по большей части право сказать, что мы были хорошими рабочими. А всегда ли мы были достаточно хорошими гражданами?"¹ И, подтверждая свои слова

В/ос7; М. L'f-irangc Defaite. Paris: Albin Michel. )^l>57. I\ 217-218.

96

Личностная укорененность исторических попросов

собственной жизнью, в то время как Л. Февр продолжал вопреки его воле издавать "Анналы", а Лабрусс согласился временно читать лекции в Сорбонне, чего Блок не мог делать, будучи евреем, он, несмотря на свои 55 лет, вступает в ряды Сопротивления: история его гибели хорошо известна. По творчеству М. Блока, Л. Февра, Ф. Броделя, если говорить лишь о тех, кого уже нет в живых, не видно, какая именно общественная деятельность питала их научный поиск. Но дело также в том, что общественная деятельность, гражданская и политическая активность, хоть она и является незаменимым в некоторых отношениях общественным опытом — к этому мы еще вернемся, — есть далеко не единственный вариант причастности историка как человека к тем вопросам, о которых он пишет как историк.