Груз личности

В любом "интеллектуальном" ремесле задействована сама личность. Нельзя годами заниматься изучением философии, литературы или истории без того, чтобы это изучение не оказывало какого-то воздействия на личность изучающего. Не думаю, что можно быть хорошим историком, не имея хоть капли страсти к этому делу, которая является признаком сильной личной заинтересованности. Экзистенциальная укорененность любопытства историка объясняет постоянство поиска, труд, который затрачивает историк, а также, следует признать это, то удовольствие, ту радость, которые порой приносит это ремесло.

Здесь могли бы сказать свое слово психоаналитики. Можно сказать, что бессознательное уверенно прокладывает себе путь в творчестве историков. Но вопрос этот почти совсем не исследован. Тем не менее сошлюсь на книгу Ролана Барта "Мишле": явное увлечение этого великого историка кровью, например, заставляет задуматься о чем-то очень глубинном. Как бы то ни было, у историка завязываются с объектом его изучения некие интимные отношения, в которых постепенно утверждается его собственная личностная сущность. Работа над жизнью и смертью людей прошлого превращается в работу над своей собственной жизнью и своей собственной смертью. Эволюция в течение жизни его научных интересов — это также история его личностной сути. Именно этим объясняется тот интерес к эго-истории, который наблюдается в последнее время.

Поэтому совершенно необходимо учитывать и всячески прояснять политическую, религиозную и общественную активность

97

4. Вопросы историка

автора исторического произведения. Близкое знакомство с объектом изучения, которое предполагает подобная активность, представляет собой незаменимый козырь: знание того, как могут обстоять дела внутри изучаемой группы, может подсказать плодотворные гипотезы, адресовать к документам и фактам, которые вряд ли бы привлекли внимание стороннего наблюдателя. Однако не менее очевиден и риск быть пристрастным: сторонником или противником, защитником или обвинителем. Страсть ослепляет; она порождает желание искать правых и виноватых, разоблачать извращенность и злой умысел или восхвалять щедрость и здравомыслие. Не признавая, что им движет стремление к сведению счетов или восстановлению справедливости, историк рискует слишком быстро, без кропотливой работы по их построению, принимать на веру факты и придавать им чрезмерное значение. Как и любое другое благоприятное стечение обстоятельств, близкое знакомство с предметом благодаря личному участию в соответствующей деятельности — это тоже риск. Оно позволяет историку быстрее и дальше продвинуться в понимании изучаемой темы, но оно же может помутить ясность его ума под воздействием аффектов.

Читатель, отмечая этот недостаток, говорит, что данному историку не достает "отстраненности". Иными словами, в некотором смысле для того, чтобы схватить историю, нужно подождать, пока она остынет. Но это лишь самое общее соображение. Двухсотлетие Французской революции продемонстрировало, что двух веков оказалось недостаточно, чтобы охладить страсти. Даже историки античности порой привносят в свои работы очень современные вопросы. Нам никогда не понять той энергии, с какой историки Третьей республики занимались Демосфеном и сопротивлением Афин Филиппу Македонскому, если мы не разглядим на заднем плане за королем-завоевателем фигуру Бисмарка, а за греческим городом-государством - Французскую республику.

Конечно же, истории необходима "отстраненность". Но эта отстраненность не создается автоматически благодаря удалению во времени, и чтобы она возникла, недостаточно просто ждать, когда она возникнет. Нужно профессионально писать историю настоящего, причем на основе документов, а не воспоминаний, соблюдая при этом определенную дистанцию. В этом смысле, как говорит Роберт Фрэнк, история настоящего времени не должна быть непосредственной, спонтанной историей¹: надо преодолевать эту спонтанность, а для этого историку не следует спешить с наведением мостов и поиском опо-

Frank R. Enjeux epistemologiques de I'enseignement de l'histoire du temps present// L'Histoire entre epistemologie et demande sociale. P. 164.

98

Личностная укорененность исторических вопросов

средований между настоящим и своей интерпретацией его истории. Это, в частности, предполагает выяснение вопроса о его личном участии в описываемых событиях. Впрочем, историки-республиканцы начала века были лишены той робости, которую некоторые демонстрируют сегодня перед лицом недавнего прошлого¹. Отстраненность — это не некая временная дистанция, являющаяся необходимым предварительным условием для того, чтобы история стала возможной: она создается самой историей.

Но прояснение личного участия историка необходимо не только для "еще не остывшей" истории или для истории настоящего времени: оно требуется в любом случае. Как говорит А.-И. Марру, ссылаясь на Кроче, "любая история современна":

любая истинно историческая проблема (т. е. то, что Кроче противопоставлял "анекдоту", возникшему из чистого и тщетного любопытства), даже если она касается самого отдаленного прошлого, есть не что иное, как драма, разыгрывающаяся в сознании сегодняшнего человека: это - вопрос, который историк задает сам себе, как он есть, "в реальной ситуации" своей жизни, своего круга, своего времени².

Пренебрегая этой включенностью исторического вопроса в сознание историка, находящегося hie и nunc, мы тем самым одурачиваем самих себя. Замечание это не ново: оно было сделано еще Брэдли в 1874 г.:

Не бывает истории без предвзятости: истинное различие - это различие между автором, который не знает, в чем состоит его, может быть, ложная предвзятость, и автором, который упорядочивает факты и творит, сознательно исходя из оснований, которые ему известны и на которых строится то, что есть для него истина. Лишь осознавая свою предвзятость, история начинает становиться действительно критической и воздерживается (насколько это возможно) от фантазий, свойственных художественной литературе³.

Жорж Вейль, например, опубликовал в 1909 г. в издательстве Alcan "Историю либерального католицизма во Франции с 1828 по 1908 г.", не потерявшую своей ценности и по сей день. А последний том "Истории современной Франции" Сеньобоса, вышедший в 1922 г.. оканчивается Версальским мирным договором. Сегодня же, если вы опубликуете в 1994 г. работу, которая хронологически завершается выборами 1993 г., вас просто сочтут дерзким.

[Marrou H.-J.\ De la connaissance historique. P. 205. Bradley F.H Les Presupposes de I'histoirc critique P. 154.

99

4. Вопросы историка

Вероятно, больше всего в данном случае отсутствие ясности в отношении своей собственной позиции угрожает неангажи-рованным историкам, полагающим себя чистыми учеными, ибо они не ощущают в той же мере необходимости признаться самим себе в том, какие мотивы ими движут. "Мы вправе делать все при условии, что знаем, что мы делаем" — гласит обычный здравый смысл. Но историк-то как раз никогда и не занимается только историей. А.-И. Марру, бывший крупным знатоком истории раннего католицизма, специалистом по святому Августину и в то же время верующим католиком, деятелем левого католического крыла, прекрасно сформулировал это требование.

Анри-И. Марру: Вскрывать причины его [историка] любопытства

Мне кажется, что научная честность требует, чтобы историк путем сознательного усилия определял направленность своей мысли, вносил ясность в свои постулаты (в той мере, в какой это возможно); чтобы он показывал себя в действии, заставлял нас присутствовать при генезисе его труда: как и почему он выбрал свою тему и почему сформулировал ее именно так; что он искал в ней и что нашел; пусть он опишет свой внутренний маршрут, ибо всякое историческое исследование, если оно действительно плодотворно, предполагает некое продвижение в душе самого автора: "встреча с другим", неожиданности и открытия обогащают и преобразуют его. Одним словом, пусть он предоставит нам весь тот материал, который скрупулезная интроспекция в состоянии дать ему для того, что я, по терминологии Сартра, предложил называть "экзистенциальным психоанализом".

De la connaissance historique, p. 240.

To, что Марру называет "экзистенциальным психоанализом", эта работа по выявлению мотиваций, есть в действительности некий катарсис, очищение, отсечение лишнего. В этом смысле история — не времяпрепровождение и не источник дохода, а в чем-то личная аскеза, завоевание внутренней свободы. Создаваемая историей отстраненность - это также отстраненность по отношению к самому себе и своим собственным проблемам. Здесь-то и усматривается вся серьезность истории. Конечно, история — это знание, но это также и работа над самим собой. Слишком мало сказать, что история есть школа премудрости. Историк, пишущий историю, создает самого себя. Эта мысль прекрасно выражена у Мишле.

100

Личностная укорененность исторических вопросов

Жюль Мишле: Меня создала моя книга...

Я весь в моей книге. Она была единственным настоящим событием в моей жизни. Но нет ли опасности в таком отождествлении книги и ее автора? Разве труд не окрашивается временем и чувствами того, кто его создал?

Именно это мы всегда и наблюдаем. Нет такого портрета, как бы точен и близок к модели он ни был, в который не была бы вложена частица его автора. [...]

Если это - недостаток, то надо признать, что он нам очень на руку. Историк, который лишен этого недостатка, который пытается писать и оставаться незамеченным, не быть, наблюдать за событиями со стороны, это не историк.

Проникая в объект, мы начинаем любить его, и с этого момента мы смотрим на него со всевозрастающим интересом. Трепетное сердце при более внимательном рассмотрении видит тысячу вещей, невидимых безразличному большинству. В этом взгляде происходит смешение истории и историка. Плохо это или хорошо? Здесь происходит нечто такое, что нигде не описано и что мы должны вскрыть.

Дело в том, что история с течением времени создает историка в гораздо большей степени, чем создается им сама. Меня создала моя книга. Это я был ее творением: сын произвел своего отца. И если вначале она вышла из меня, из пыла (еще смутного) моей молодости, то впоследствии именно она придала мне сил, а моему уму - ясности, она сообщила мне плодотворный жар и реальную способность воссоздавать прошлое. Если мы похожи, то это хорошо. Те черты, которые перешли к ней от меня, есть в значительной мере те черты, которыми я был обязан ей, которые я от нее унаследовал.

Предисловие к "Истории Франции", изд. 1869 г., см.: Ehrard J., Palmade G. L'Histoire, p. 264-265.

He надо, однако, бросаться из одной крайности в другую. Если историк, в том числе и тот, который считает себя самым "научным", оказывается лично вовлечен в историю, которую он пишет, из этого не следует, что нужно расценивать его дискурс как простое субъективное мнение, зависящее от настроения и отражающее груз его подсознания. Именно для того, чтобы достичь высшей рассудочности, историк и должен прояснять свою ангажированность, свой персональный интерес. Подчеркивание роли субъекта-историка не должно размывать объекты истории, если мы не хотим отказаться от претензии на общественно значимый, а значит, основывающийся на доводах дискурс. Об опасности "гипер-

101

4 Вопросы историк:!

трофии роли субъекта-историка" предупреждал Филипп Бутри:

...в то время как ego историка занимает в качестве абсолютного властителя то место, где некогда царствовал необработанный и, так сказать, простодушный факт эпохи сциентизма, любой более или менее радикальный пересмотр способности человеческого разума к достижению какой бы то ни было истинности познания прошлого огульно отбрасывает все известные объяснительные модели и кокетливо упивается систематической экспериментальной проверкой бесконечно "пересматриваемых" гипотез и интерпретаций. Порой кажется, что историк, став хозяином положения, утратил понимание смысла своей дисциплины, который не может зактючаться ни в чем ином, кроме постижения каждым последующим поколением сохранившейся памяти о людях, вещах и словах, которых больше нет'.

Вопрос историка должен, таким образом, строиться в направлении от более субъективного к более объективному. Будучи глубоко укорененным в личности того, кто его задает, он формулируется только в увязке с документами, в которых может быть найден ответ. Сообразуясь с теориями — а иногда и с модой, — получившими распространение внутри профессии, вопрос историка выполняет одновременно три функции: профессиональную, социальную и - более интимную - персональную.

Такой анализ исторического вопроса, доказывающий сложность истории как науки, позволяет пролить некоторый свет на неизменную проблему объективности в истории. Объективность не может проистекать из позиции, на которой стоит историк, ибо его точка зрения является необходимо обусловленной, необходимо субъективной. Не бывает точки зрения Сириуса в истории. И тот историк, который вознамерился бы придерживаться ее, был бы просто безумцем: он расписался бы в своей полной наивности. Скорее следует говорить не об объективности, а о беспристрастности и правде. Но ведь они могут появиться только благодаря стараниям самого историка, поскольку находятся не в начале, а в конце его работы. А это, в свою очередь, усиливает значение метода.

' Boutry Ph. Assurances el erranccs de la raison historienne // Passes recomposes. P. 67.